Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

9. Оскал

Мы приехали в ту же больницу, в которой я простояла на учёте всю свою беременность. На ресепшене меня встретила приветливая девушка администратор. Здесь все было так как я помнила. Белоснежные стены, тихий голосовой помощник, объявляющий этажи, и запах не антисептика, а дорогого, натурального ароматизатора.

Я сидела в кабинете Аллы Егоровны, стараясь не съежиться под ее пристальным, изучающим взглядом. Она была врачом, что вела мою беременность, сложную и опасную, и именно она помогла мне получить тут скидку на прием.

Её лицо, обычно спокойное, сейчас было напряжено. Взгляд постоянно скользил от меня к Бранду, который заполнил собой кажется все пространство. Он молча стоял у окна, созерцая парковку. Но слушал все, что говорила женщина и его присутствие было как грозовая туча в маленьком, светлом кабинете.

– Ну, Лиза, давай посмотрим на нашу крошку, – сказала Алла Егоровна, пытаясь звучать тепло, но голос был натянут, как струна. Она осмотрела Свята с профессиональной тщательностью: взвесила, измерила, прослушала. – Растет богатырь. Очень хорошо. Все показатели в норме. Сильный, здоровый мальчик.

Потом очередь дошла до меня. Алла Егоровна задавала стандартные вопросы: как самочувствие, как заживают швы, нет ли болей, кровотечений, проблем с лактацией.

– Всё нормально, – бормотала я, опуская глаза. – Спасибо.

– Лиза, – врач наклонилась чуть ближе, понизив голос. – Тебя что-то беспокоит? Кроме очевидного, – её взгляд краем глаза метнулся к Бранду. – Есть слабость, головокружения? Боль при движении? Ребенок тяжелый, тебе нельзя его поднимать, ты помнишь?

Я сглотнула. Да, помнила. Каждую секунду помнила. Я хотела рассказать ей про тупую, дергающую боль, которая будила меня по ночам, про страх, что швы разойдутся, про то, как иссякает молоко от постоянного стресса. Но слова застревали в горле комом.

При нем. При этом молчаливом, всевидящем надзирателе. Я не могла.

– Нет, всё… всё в порядке, – солгала я, чувствуя, как предательски краснею.

Когда мы выходили из кабинета, Бранд вел себя странно. Я присела, чтобы снять бахилы и в этот момент он передал мне спящего Свята, аккуратно, почти нежно.

– Подожди здесь. Я сейчас вернусь, – сказал он ровным тоном и, не дожидаясь ответа, снова зашел в кабинет к Алле Егоровне, прикрыв за собой дверь.

Я замерла в коридоре, прижимая к груди сына. Что ему от неё нужно? Что он может спрашивать? Паника, холодная и липкая, начала подползать к сердцу. Минута тянулась за минутой. Наконец, дверь открылась. Бранд вышел. Его лицо было странно умиротворенным. Он не посмотрел на меня, просто забрал сына который беззаботно сопел на его руках и пошел на выход.

В машине, поглощающей городской шум своим глухим салоном, повисла тяжелая тишина. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, но не видела их. Внутри всё кипело.

– Что ты хотел от врача? – спросила я наконец, не в силах выдержать это молчание. Голос прозвучал тихо, но в нём дрожала струна напряжения.

Бранд не сразу ответил. Он лишь хмыкнул, коротко, сухо.

– Узнавал, как скоро можно.

– Как скоро можно что? – моё сердце упало куда-то в пятки.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, полный какого-то тёмного, недоступного мне смысла.

– Когда можно возобновлять половую жизнь. После родов.

Воздух вырвался из моих легких, словно меня ударили в живот. В ушах зазвенело. Я уставилась на него, не веря.

– Ты… ты собираешься… со мной спать? – слова вышли шепотом, полным неподдельного ужаса.

Он снова посмотрел на меня. И на его губах заплясала ухмылка. Порочная.

– Естественно, – произнес он спокойно, как будто говорил о погоде. – Ты же моя женщина. И скоро станешь официальной женой.

От этих слов, произнесенных таким ледяным, деловым тоном, по моей коже прокатилась волна леденящего холода. Не страха. Оцепенения. Осознания себя не как человека, а как функционального объекта. Инкубатора, кормилицы, и теперь… постельной грелки. Всё внутри сжалось и замерло. Я не находила себе места, ёрзая на сиденье, мои пальцы впились в ручку двери так, что побелели суставы.

Он заметил моё состояние. Его ухмылка стала шире, но глаза оставались холодными, наблюдающими. Он наслаждался моей реакцией. Получал от неё удовольствие.

Оставшийся путь до особняка прошел в оглушительной для меня тишине, разрываемой только стуком моего сердца. Я думала о том, чтобы открыть дверь на ходу и выпрыгнуть. Но понимала, что даже если бы была сейчас одна… Арбитры сняли запрет.

Я была абсолютно одна.

Единственной надеждой был Бестужев. Но они родственники и не станут враждовать из за меня. Но черт, попробовать стоило. В случае если я не придумаю что-то лучше.

Когда мы въехали на территорию, моё состояние не улучшилось, а лишь усугубилось. На крыльце, как будто поджидая, стояла его мать. Она не улыбалась. Она просто наблюдала, как Бранд помогает мне выйти с ребенком, её взгляд скользнул по мне, как по пятну.

Мы уже поднимались по лестнице на второй этаж, когда голос, низкий и мелодичный, остановил нас.

– Бранд. Спуститесь, пожалуйста, все. В столовую. Пообедаем все вместе. Как одна семья.

Это не было просьбой. Это был приказ, приодетый в красивый костюмчик фарс. Бранд на мгновение замер, его спина напряглась. Он ничего не ответил.

Мы поднялись в нашу комнату только чтобы переодеть Свята. Бранд наблюдал молча, прислонившись к косяку двери, его взгляд был тяжёлым и неотрывным. Я, на автомате, достала из сумки красивый зеленый костюмчик с белыми звездочками. Один из тех, что мне подарила Агата. Он был таким ярким, таким жизнерадостным на фоне всей этой мрачной обстановки.

Я надела его на сына, его крохотные пальчики с любопытством ощупывали новую ткань. Сама я переодеваться не стала. Осталась в своих простых джинсах и легкой кофточке. Надеюсь простят мне простоту и позволят не наряжаться для этого спектакля.

Когда мы спустились вниз, в просторную, мрачную столовую с длинным дубовым столом, она уже сидела во главе. А рядом с ней, стояла горничная с высоким хвостом. Но теперь на её прекрасной, холодной щеке алел свежий, отчётливый отпечаток от пощечины. Сильный, яростный. Девушка стояла, вытянувшись в струнку, глаза опущены в пол. Она не дрожала, не плакала. Была просто статуей из плоти, несущей на себе печать чьего-то гнева.

Вид этого отпечатка заставил моё сердце упасть и забиться с новой, отчаянной силой. Кто это сделал? Неужели тут принято бить наемный персонал? Всё внутри моей души корчилось от отвращения и страха. Но я промолчала. Что я могла сказать? Я здесь была ещё ниже этой избитой служанки.

– Садись, Лиза, – произнесла мать Бранда, указывая рукой на стул рядом с Сыном. Её голос был сладким, как сироп, но глаза оставались холодными и цепкими.

Я села, чувствуя, как дерево стула холодит меня даже через джинсы. Свята положили в высокое разложенное детское кресло, придвинутое к столу рядом со мной. Фарс в чистом виде. Он ведь не питается ничем кроме молока.

Потом принесли еду. И когда поставили передо мной тарелку, всё внутри во мне содрогнулось. Морепродукты. Мидии, поданные с ненавистным мне рисом. Запах, вызвал у меня приступ тошноты. В роддоме, на форумах, везде твердили одно: кормящей матери, такие морепродукты в первые месяцы – табу. Слишком большой риск аллергии у ребенка, слишком тяжелая пища для моего ослабленного организма. Ладно жирная рыба, она полезна для медвежат. Но черт её раздери какие мидии? Это либо чудовищное невежество, либо… намеренная жестокость.

Я подняла глаза. Бранд хмуро смотрел на свою тарелку, даже не притронувшись к столовым приборам. Его мать же, напротив, выглядела доброжелательно. Она аккуратно ела маленькой вилочкой, но прищур её глаз, направленный то на меня, то на Свята, был очень похож на змеиный. Холодный, расчетливый, ядовитый.

Потом женщина отложила вилку и поднялась. Подошла к детскому креслу. На её лице была натянутая, неестественная улыбка.

– Ах, какой красивый все таки у меня внучек, волосы правда мышиного цвета… – прошипела она, протягивая руку. Её длинные, ухоженные пальцы с острым маникюром провели по волосам Свята, потом по его щечке. Меня внутренне передернуло от её слов. Свят пошел цветом волос в меня. Но её прикосновение к ребенку заставило внутренне содрогнутся. Она мне не нравилась и я чувствовала исходящую от нее опасность. Даже для моего сына она была угрозой.

Кинув взгляд на Бранда я увидела как вилка в его руках сгибается пополам пока он смотрит на действия своей матери. Он не просто зол… Он в бешенстве. Но почему?

И тогда случилось неожиданное. Святослав, до этого с интересом разглядывающий новое место, вдруг повернул голову. С самым невинным, младенческим видом он ухватил её протянутый палец и… впился в него деснами и своими крохотными зубками. Но не просто прикусил, а с такой силой, на какую только был способен его маленький, уже крепкий ротик. И по детски зарычал. Неумело. Это скорее напоминало кошачье мурлыканье вперемешку с бульканьем.

Раздался резкий, неподдельный взвизг. Женщина отпрыгнула от кресла, как ужаленная, держа у груди руку. По её безупречному указательному пальцу струилась алая, живая кровь.

Я испуганно метнула взгляд в сторону Бранда и увидела там мрачный, пугающий своим довольством оскал.

От автора: Завтра у этой истории выходной)

10. Угроза

Дверь в комнату закрылась за нами с глухим, окончательным щелчком. Звук, похожий на опускаемый засов. Я остановилась на пороге, смотря, как Бранд прижимает груди Свята, который начинал беспокойно повизгивать, улавливая мою напряжённость.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь, указывая подбородком на кровать.

Я медленно подошла и осторожно опустилась в кресло. Оно было удобнее для кормления.

– Положи его… мне на руки. Пока я сижу, – попросила я, глядя куда-то мимо Бранда. Голос прозвучал тихо, но я старалась вложить в него хоть каплю твёрдости. – Так… так мне удобнее его покормить.

Он обернулся. В полутьме комнаты, освещённой только мягким светом торшера у кресла, его лицо было скульптурным и непроницаемым. Он подошёл, без слов положил Свята мне на руки.

Его прикосновения были на удивление аккуратными. То, как он положил ребёнка мне на руки, поправив небольшую подушечку у меня за спиной. Как его пальцы на секунду коснулись моей лопатки через ткань кофты. Я вздрогнула, словно от удара током. От этих касаний веяло напряжённостью и жаждой.

Затем он отступил. Но движения выдавали то, как сильно он напряжён. Мори перешёл через комнату и встал в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Скрестил руки на груди. И уставился. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован ко мне.

Я замерла, чувствуя, как жар стыда и паники поднимается от шеи к щекам. Свят, теряя терпение, тыкался лицом в мою кофту, издавая нетерпеливые кряхтящие звуки. Нужно было кормить. Но сделать это под этим взглядом… это была пытка.

– Ты… можешь выйти? – прошептала я, уже не в силах выдержать это молчаливое давление. – Ненадолго.

– Нет, – ответил он просто. Одно слово. Как приговор.

Мне не оставалось выбора. Руки, холодные и неловкие, потянулись к застёжке кофты. Я отвернулась к стене, к тёмному окну, пытаясь создать хоть иллюзию уединения. Пальцы плохо слушались, пуговица соскользнула раз, другой. Наконец, ткань расстегнулась. Я прикрыла грудь ладонью, чувствуя, как кожа покрывается мурашками не только от прохлады, но и от этого мрачного, пожирающего взгляда, который, казалось, прожигал ткань и кожу, видя всё.

Я приложила Свята. Он с жадностью присосался, и знакомое, острое ощущение смешалось с болью в сосках и глубокой, унизительной неловкостью. Сидела, сгорбившись, стараясь закрыть собой процесс, сделать его невидимым. Но знала, что он видит. Видит каждый мой смущённый вздох, каждое защитное движение. Его молчание было громче любых слов. Оно кричало о владении. О том, что теперь и это – его.

Попытки сосредоточиться на прищуренных глазках моего малыша не дали успеха. Взгляд Бранда скользил по мне так ощутимо, что я ощущала покалывание на груди и шее. А может, это было от напряжения и смущения. Я не знала. Но то, как он жадно пожирает меня, я никогда и ни с чем не спутаю.

Этот пробирающийся под мою кожу огонь раздирает мой самоконтроль. Мою решимость. Всю меня. Всё сильнее ненавидела себя за эту слабость, за эту физиологическую реакцию, которую не могла контролировать. Чёртова истинность прогибала меня под него. Как бы сильно я ни сопротивлялась, меня, как на цепи, к нему тащит.

Кормление казалось вечностью. Когда Свят наконец отпустил грудь, засыпая с разинутым, молочным ротиком, я чуть не вздохнула с облегчением. Он для его возраста слишком много времени проводит в бодром состоянии, и всё из-за постоянных переживаний за меня. Мой маленький защитник. Так сильно устаёт, что отключается сразу после еды.

Ощущение никчёмности накатило как волна. Захотелось сесть и зареветь в голос от собственной никчёмности и слабости. Меня защищает мой ребёнок. Взрослую и такую бесполезную…

Пока я, сцепив зубы, торопливо пыталась застегнуть кофту одной рукой, поддерживая сына другой, Бранд оттолкнулся от косяка.

Он подошёл беззвучно, как тень. Без единого слова взял сонного Свята прямо у меня из рук, прежде чем я успела что-то сообразить или запротестовать. Его движения были плавными, уверенными. Он переложил малыша в центр кровати, поправил одеяльце.

Я сидела, застыв, с незастегнутой до конца кофтой, чувствуя себя абсолютно голой и беспомощной. Он, закончив с сыном, повернулся ко мне. Его тёмно-зелёные глаза скользнули по моим пальцам, судорожно теребящим пуговицу, по участку обнажённой кожи у горла.

Затем он протянул руку. Я замерла. Но он лишь провёл большим пальцем по щеке спящего Свята, по его пухлой, бархатистой коже. Жест был неожиданно нежным. Отеческим.

– Пошли, – сказал он тихо, но так, что в комнате, казалось, прозвучала команда.

– Куда? – спросила я, наконец справившись с пуговицей и поднявшись. Ноги дрожали.

Он не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, очевидно, не сомневаясь, что я последую. Так оно и было. Что ещё мне оставалось?

Мы шли по длинному, слабо освещённому коридору второго этажа. Он привёл меня в кабинет, где накануне происходил наш «разговор». Где он поставил условия. Где его губы обжигали мои.

Дверь была приоткрыта. Войдя, я увидела, что низкий столик снова был заставлен. Но не изысканными блюдами, как в прошлый раз, а картонными коробками и контейнерами на вынос. Запах был другим – более простым, домашним, но от этого не менее аппетитным: жареный картофель, мясо, что-то печёное.

Бранд махнул рукой в сторону дивана.

– Садись.

Я медленно опустилась на то же место, что и вчера. Кожа дивана была холодной. Он сел напротив, снял крышки с контейнеров, начал раскладывать еду по тарелкам. Действовал молча, методично. Я сидела, сжав руки на коленях, не понимая смысла этого всего. Зачем он снова привёл меня сюда? Чтобы повторить вчерашнее? От новой волны страха перехватило дыхание.

– Помоги, – бросил он, не глядя, пододвигая ко мне коробку с пластиковыми приборами.

Я машинально взяла вилку, стала помогать раскладывать. Просто чтобы занять чем-то руки, чтобы не дрожали.

Мы ели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на камине и далёким завыванием ветра за окном. Я ела, почти не чувствуя вкуса, под прицелом его взгляда. Он не ел много, больше наблюдал.

Когда я отодвинула почти пустую тарелку, он протянул мне ещё один, небольшой контейнер, аккуратно запакованный.

– Это тоже.

Я открыла крышку. Внутри лежала порция творожной запеканки, щедро усыпанная рублеными орехами и курагой. Тёплая, пахнущая ванилью. То, что действительно любила. Я невольно взглянула на него. Он смотрел не на меня, а куда-то в окно, его профиль был резким и задумчивым в полумраке комнаты.

– Почему мы едим тут? – спросила я наконец, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. – Отдельно… от всех.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах что-то промелькнуло. Тень усталости, или раздражения, или чего-то ещё, слишком сложного для меня.

– Та еда, что ест моя мать, не подходит ни тебе, ни мне, – отчеканил он.

Ответ был уклончивым. Неполным. Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это было не просто о вкусах или диете. Это было о чём-то большем. О том ядовитом взгляде за столом, об отпечатке на щеке горничной, о мидиях, которые могли навредить Святу. Он что-то скрывал.

Но спросить прямо я не посмела. Страх был сильнее любопытства. Он снова отвернулся к окну, погрузившись в свои мысли, и я принялась доедать запеканку. Она была невероятно вкусной, сладкой, успокаивающей. Последняя крошка исчезла, и я почувствовала странную, почти предательскую благодарность за эту маленькую заботу в море насилия и принуждения.

– Я… пойду к Святу, – сказала я, больше утверждая, чем спрашивая.

– Сядь, – его голос остановил меня как стена. Он всё ещё смотрел в окно, но всё его внимание было здесь, в комнате, на мне. – Мне нужно будет уехать. Завтра утром.

Я замерла, сердце екнуло от неожиданности и странного, мгновенного чувства… облегчения? Нет, не совсем. Тревоги. Если он уедет, я останусь здесь одна. С его матерью.

– Надолго?

– На несколько дней. Юра останется. Он позаботится о том, чтобы тебе доставляли еду. Сюда, в кабинет, или в комнату, как удобнее. – Он наконец повернулся ко мне. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. – Ты будешь есть только то, что приносит он. Лично он. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Предписание звучало как приказ из осажденной крепости.

– И желательно не выходи из комнаты без крайней необходимости. Особенно… одна.

Холодный ужас, знакомый и липкий, снова начал заполнять меня изнутри.

– Мне… мне угрожает опасность? Здесь? – прошептала я. Голос сорвался на последнем слове.

Он медленно поднялся с дивана. Его фигура, массивная и тёмная, заслонила свет от торшера. Он подошёл ближе, но не прикасался ко мне. Просто смотрел сверху вниз, и в его глазах я не увидела привычного презрения или ярости. Увидела что-то похожее на сосредоточенную, холодную озабоченность.

– Нет. Просто делай как я говорю.

Опустив глаза, я сглотнула, убирая контейнер обратно на столик.

– Хорошо.

Он ещё мгновение постоял, изучая моё опущенное лицо, мои сцепленные на животе руки. Потом развернулся и снова подошёл к окну, спиной ко мне.

– Иди к нашему сыну.

11. Шанс?

Сегодня я впервые проснулась раньше сына и немного понаблюдав за тем как он спит решила сходить в душ. На улице еще было темно не смотря на то, что весна медленно но верно сдвигала зиму в сторону светлело все еще достаточно поздно. Вообще, зима была самым ненавистным временем года для меня. Я ощущала в это время года только холод и одиночество.

В памяти всплывали фрагменты как я еще в детском доме ненавидела каждое зимнее утро. Верблюжье холодное одеяло и пол без ковров. Краской покрасили и хорошо, а из щелей дует так, что ноги коченеют и постель всегда ледяная. И никому нет дела до тебя. Каждый за себя.

Посмотрела на сына, что раскинул ручки и ножки в разные стороны и сопел. Пока его величество морская звездочка давит щечки я могу сходить быстро в душ.

Материнство творит чудеса с женщиной делая её практически супергероем. Я всегда долго мылась. Учитывая, что промыть густые и длинные волосы та еще задача то вообще могла час провозится. Но сейчас я успевала сделать все в разы быстрее.

Когда вышла из ванны Свят лежал на животике посреди огромной кровати, упершись в шелковую простыню. Он хмурил свои светлые бровки, и яростно дергал ручками и ножками, пытаясь сдвинуться с места. Его пухлое тело, такое тяжеленькое и крепкое для его возраста, лишь слегка раскачивалось от усилий. Он поджимал губки, от натуги издавая тихое, похожее на рычание повизгивание.

Недовольно вертел головкой, периодически роняя ее на простынь от усталости, и от этого зло порыкивал. По-детски, булькающе, но с такой искренней досадой, что я невольно рассмеялась. Маленькая яростная булочка.

– Да, малыш, ты тяжеленький для таких подвигов, – прошептала я, не в силах сдержать слабую улыбку.

И только сейчас до меня дошло, немаловажное утреннее достижение. Достижение Свята. Мой сын лежал на животе, а не на спине, как я его оставила.

Он что-то еще ворчал, бессильно сжимая шелк в крохотных кулачках. Я подошла, сердце переполненное смесью гордости и тревоги, и аккуратно перевернула его на спинку. Он тут же заулыбался, широко и показал подросшие, острые нижние зубки. Я заметила на верхней десне, чуть сбоку, нехорошее красное уплотнение.

Пальцы сами потянулись туда, осторожно, чтобы проверить. Я едва коснулась, как Свят скуксился, его лицо исказилось гримасой боли, и он залился громким, обиженным плачем.

Нет.

Черт. Нет.

Мысль вонзилась в сознание, как ледяной нож. Клыки. У него начали резаться клыки. Но было слишком рано! Алла Егоровна, говорила о графике, о том, что клыки у медвежат-оборотней проявляются раньше, но не настолько! Они должны были начать резаться только в следующем месяце, давая мне хоть немного времени подготовиться, придумать что-то с кормлением… но не сейчас!

От внезапного, всепоглощающего страха у меня затряслись руки. Паника, черная и беспорядочная, ударила в виски. Нужен был гель, охлаждающие прорезыватели, совет, помощь!

Я кинулась к своей сумке, которая стояла в углу. Рылась в ней и не находила то, что было мне нужно. Жалобный плачь сына стал последней каплей и я вывалила на пол все что было в сумке. Глаза застилало. Телефон. Нужно позвонить Агате. Сириусу. Кому угодно.

Но поиски ничего не дали.

Его. Тут. Нет.

Я вскочила, подбежала к резному шкафу, дрожащими руками ощупала все полки, карманы своей куртки. Нет. В сумке лежала только зарядка в боковом кармане. В коляске его тоже не было.

Куда он мог подеваться? Я точно, точно помнила, как убирала его в сумку в роддоме, в последний день. Боялась потерять.

Сумку сюда занес Бранд. Он один прикасался к ней.

Мысль оформилась с пугающей ясностью. Чертов ублюдок. Он забрал его. Он отрезал меня от мира окончательно. Как он посмел?!

Я схватилась за голову, которая буквально разрывалась от нахлынувших мыслей, от бессилия. Свят, напуганный моей паникой и мучимый собственной болью, заходился в новом приступе жалобного, раздирающего сердце плача. Звук вернул меня в комнату, к реальности, которая была хуже любого кошмара.

Я поняла: сегодняшний день будет адом.

Единственная надежда теплилась где-то на краю сознании. Друг Бранда, Юра. Он должен привезти еду. Я смогу попросить его купить гель для десен. Телефон он мне, конечно, не даст, это очевидно… Но может, хотя бы это? Хотя бы каплю милосердия?

Утро превратилось в сплошной кошмар. У Свята поднялась температура. Невысокая, но достаточная, чтобы его всего бросало в жар, а щеки пылали неестественным румянцем.

Каждое кормление теперь сопровождалось слезами. Ему было больно сосать, воспаленные десны ныли, и он, бедный, отворачивался от груди, плакал от голода, снова пытался и снова плакал от боли.

В конце концов, он обессилено задремал, дергая во сне ножкой, его дыхание стало хриплым и прерывистым. От постоянного плача и температуры щеки покраснели, он дышал открытым ротиком. Крохотный носик был наглухо заложен.

А Юра все не приезжал. Время растягивалось, каждая минута была наполнена тиканьем часов и тяжелым, горячим дыханием сына. Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте, то прикладывая ко лбу Свята прохладную влажную салфетку, то безуспешно пытаясь убаюкать его на руках, помня о запрете поднимать его, но уже не в силах выносить его страдания.

Пока Свят, наконец, впал в беспокойный сон, а я, изможденная, собирала его вещички для стирки в отдельный пакет, дверь без стука тихо открылась.

Вошла горничная. Та самая, с высоким хвостом и лицом, высеченным из льда. Но сегодня лед был надтреснутый. На ее идеально выхоленной, смуглой щеке цвел синяк.

Гематома, лилово-синяя, от края скулы почти до подбородка. Это был след удара, нанесенного с такой силой, что у меня похолодело внутри. Его мать.

Она молча, не глядя на меня, принялась за уборку. Протирала пыль, которой, казалось, здесь не могло быть в принципе, поправляла уже идеально лежащие вещи. Воздух наполнился запахом химического средства и ее немой, концентрированной ненавистью.

Я сидела на краю кровати, сжимая в руках крошечный комбинезончик, и чувствовала каждый ее взгляд, брошенный украдкой то на меня, то на спящего Свята.

С ней наедине я не решалась оставлять сына. Даже спящего. Инстинкт кричал об опасности.

Через полчаса, закончив, она замерла у двери с ведром и тряпкой в руках. Казалось, она что-то обдумывает, борясь сама с собой. И вдруг, не поворачивая головы, тихо, но отчетливо произнесла:

– Ты ведь не любишь его.

Голос был глухим, без интонаций, но слова прозвучали как выстрел. Я подскочила на месте, уставившись на ее спину.

– Кого? – спросила я, хотя прекрасно поняла.

Она медленно обернулась. Ее темные глаза пылали каким-то лихорадочным, болезненным огнем. В руке она сжимала тряпку так, что костяшки побелели.

– Господина Бранда. Ты ненавидишь его.

Утверждение, а не вопрос. Я попыталась собраться, сделать лицо непроницаемым.

– Нет. Не ненавижу.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически плохо.

– Но и не любишь.

Это было сказано уже почти шепотом, но шипяще, ядовито.

– Послушай, тебя не касаются наши отношения… – начала я, пытаясь звучать твердо, но голос предательски дрогнул.

– Если бы тебя не было с твоим щенком, мы были бы счастливы! – она вдруг выкрикнула, сделав шаг вперед. Ее глаза расширились, в них читалась настоящая, неконтролируемая истерика. Она была опасна для меня и ребенка.

Я пододвинулась инстинктивно прикрывая Свята собой.

– Мешаешь! – продолжала она, уже почти не владея собой. – Почему ты не уйдешь просто? Не исчезнешь?!

Она была не в себе. И в этой ее потере контроля я, к своему ужасу, увидела шанс. Окно. Возможность. Сердце заколотилось уже по другой причине. От внезапной, безумной надежды.

– Я не могу уйти, – быстро, тихо сказала я, следя за ее реакцией. – Телефон… потерялся. А мне нужно вызвать такси.

Она замерла, словно очнувшись. Ее взгляд стал более осознанным, оценивающим. Она моргнула, медленно.

– Я… я могу вызвать. Такси. – Она произнесла это с осторожностью, будто сама не веря в свои слова. – Ты тогда уйдешь?

Я не верила в услышанное. Это могла быть ловушка. Но сидеть здесь и ждать, пока его клыки вырастут, пока его бабка или эта обезумевшая девушка что-нибудь с нами сделают…

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как по всему телу пробегает нервная дрожь. – Тогда я уеду.

В этот момент дверь, которая была приоткрыта, распахнулась полностью. На пороге стоял Юра. В руках он держал термосумку-холодильник. Его взгляд, обычно спокойный, скользнул с моего лица на лицо горничной, задержался на ее синяке, затем вернулся ко мне. В его глазах я прочитала мгновенную оценку ситуации, понимание и… предостережение.

Горничная, увидев его, резко выпрямилась. Вся ее истерика схлынула, сменившись привычной маской холодной почтительности. Она подхватила ведро.

– Я вечером зайду, – сказала она, уже не глядя на меня, голос снова стал ровным и безжизненным. – Принесу вам чистые вещи.

Девушка выскользнула в коридор, оставив меня наедине с Юрой и со спящим, горящим сыном.

Воздух, только что наэлектризованный безумной надеждой на спасение, снова сгустился, но теперь в нем висела тяжелая, невысказанная угроза. Юра молча поставил сумку на стол у окна.