Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

15. Холод

Голос сорвался где-то в горле, превратившись в хриплый, сдавленный звук. Я смотрела на его лицо, на эти знакомые, такие чужие черты, залитые лунным светом и запекшейся кровью. На раны, которые уже начинали стягиваться, медленно, но верно.

Всё же он альфа…

Сейчас мой вопрос казался мне глупым. Больно ли ему? Он – огромный, чудовищный оборотень, только что разорвавший другого в клочья. Сейчас за всё, что я сделала, больно будет мне. Он ведь не пожалеет меня… Это понимание обжигало кислотой сознание в ожидании боли, которую он мне причинит.

Но то, как он вздрогнул от моего вопроса, как что-то дикое и незащищённое мелькнуло в его глазах, прежде чем снова скрыться за привычной стальной стеной, на миг давало надежду, что не сделает больно.

Я потянулась к его щеке, по которой когда-то била в машине. Кожа под пальцами была горячей, шершавой от щетины и засохшей грязи. Он замер, не отстраняясь, не двигаясь. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало мою ладонь.

– Ты весь в крови.

Он схватил мою руку своей, огромной, испачканной. Его пальцы сжались, но не больно. Словно проверяя, цела ли, жива ли. Потом он прижал мою ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Удар за ударом, глухие, быстрые, как барабанная дробь паники.

– Это не моя, – процедил он сквозь зубы, и в его голосе проскользнула знакомая, леденящая нотка. Но в ней, словно, не было злости ко мне.

Он вдруг резко встал, заставив меня вздрогнуть. Боль, тупая и раздирающая, вновь пронзила низ живота. Я застонала, невольно согнувшись, обхватив себя за живот.

В следующий миг его руки, сильные и осторожные, обхватили меня. Он не спрашивал. Не говорил «давай» или «можно». Он просто поднял меня на руки, как пёрышко, прижал к своей окровавленной, грязной груди.

– Не дёргайся, – бросил он сквозь зубы, и это прозвучало как приказ, но в нём слышалось что-то ещё. Что-то вроде… отчаянной просьбы.

Мне было не до сопротивления. Тело, наконец, сдалось под грузом адреналина, страха и боли. Я обвила его шею дрожащими руками, уткнулась лицом в его плечо, не в силах сдержать новые, тихие всхлипы. От стыда. От слабости. От невыносимого облегчения, что он здесь. Что этот кошмар позади.

Он нёс меня сквозь чащу, и с каждым его шагом, отдававшимся во всём моём изломанном теле тупой ломотой, мир начинал плыть. Боль, расползающаяся по низу живота, ослепляла вспышками. Рушила сознание и пробегала лёгкой холодной дрожью.

К горлу подкатил ком тошноты. Горький. Дышать было тяжело и больно.

Холод пробирался всё сильнее. Кончики пальцев и ноги потеряли чувствительность, и сил, по ощущениям, даже кулак сжать не хватит… Я постаралась максимально абстрагироваться и расслабиться, но зубы уже начали выбивать дробь. А он был такой тёплый. Его обнажённый торс грел меня через куртку.

– Холодно, – прошептала я и прижалась, ища жар, но даже его пламени, казалось, не хватало, чтобы согреть эту внезапную, вселенскую стужу внутри.

Бранд не ответил, лишь прибавил шагу. Его дыхание стало чаще, но ритм шагов не сбивался. Я чувствовала, как напряглись его мышцы, как учащённо забилось сердце, как быстрая капель в жаркий день.

Я лишь на миг прикрыла глаза в надежде хоть немного перетерпеть эту боль. А когда открыла, увидела Юру, стоящего у машины, по-прежнему прижимая к себе свёрток, из которого доносилось тихое, хриплое похныкивание. Звуки были как сквозь толщу воды. Мой сын. При виде нас Юра выпрямился, его измученное лицо исказилось новым ужасом.

– Она… – начал он.

– В машину. Быстро, – перебил Бранд, и в его голосе не было места для споров.

Он усадил меня на заднее сиденье с осторожностью, которой в его руках я никогда раньше не чувствовала, но движения всё равно были какими-то резкими, порывистыми.

Потом забрал у Юры нашего сына. На мгновение я увидела его лицо, когда он заглянул под одеяльце. Что-то в нём дрогнуло, сжалось. Суровая маска треснула, обнажив сырую, неприкрытую боль.

Он прижал маленького, укутанного ребёнка к своей оголённой груди, сгорбившись, будто пытаясь закрыть его собой от всего мира. И сел рядом со мной, укладывая его головкой к себе на плечо и придерживая… И в этот миг я увидела, как из-под пледика вырывается лапа. Не рука. Лапка. И тянется к моему лицу.

От шока я захватила воздух ртом и закашлялась. Меня пронзило.

Мой… Мой сын обратился.

А меня рядом не было. И его рядом не было. От понимания, как он испугался из-за меня, в груди защемило, и я бы расплакалась, если бы Бранд не сжал меня рукой за плечо и не принялся аккуратно стягивать плед со Свята одной рукой.

– Веди, – бросил он Юре, садясь рядом со мной и продолжая прижимать к себе Свята.

Машина рванула с места, подбрасывая меня на сиденье. Каждый толчок отзывался внизу живота пронзительной, режущей волной. Я застонала, сжавшись в комок. Холод сменился жаром – липким, беспощадным. Он разлился под кожей, выступил испариной на лбу. В глазах поплыли тёмные пятна.

Но я протянула руку и помогла Бранду распутать сына, который, оказавшись на свободе, тут же завертел мокрой мордочкой и принюхался. Он что-то фырчал, вырываясь из руки Бранда, пока тот пытался его удержать. Я взяла маленькую лапку в свою ладонь и погладила.

– Прости меня, малыш. Твоя мама…

Глаза обожгло слезами, и я, моргнув, попыталась хоть что-то сказать, вот только горло, как рукой, сдавило, мешая.

– Лиза. – Его голос прозвучал прямо над ухом, но словно из-под толстой стеклянной стены. – Смотри на меня. Не плачь, береги силы. Ты ни в чём не виновата. Ни в чём.

Я с трудом оторвала голову от его плеча. Его пальцы, грубые и в крови, коснулись моего лба, затем щёк, шеи.

– Горишь, – прошептал он, и в этом шёпоте было что-то близкое к панике. Он крикнул вперёд: – Дави газ, Юра, блять, дави!

Городские огни за окном слились в один длинный, болезненно-яркий шлейф. Звуки то накатывали, то отступали, уступая место гулу в ушах. Я проваливалась в какие-то странные, обрывочные воспоминания.

Вот он, Бранд, в нашей первой машине, красной и наглой. Смотрит на меня с тем же хищным интересом, но… другим. Пустым. Словно за глазами и души нет. Они как два донышка от пустой бутылки.

Вот я, сижу в кафе и смотрю на него, сжимая чашку, сердце колотится, как сумасшедшее. А потом он надвигается на меня, обнюхивает. Дёргает за запястья и заваливает на постель в грёбанном отеле, где на нас все косились, когда мы приезжали. Утыкается носом ниже пупка и вдыхает.

Агрессивно. Медленно поднимает глаза, что меняют свой цвет с глубокой зелени на пламя. Словно в чащу леса кинули коктейль Молотова и там разгорелся ад.

И он шепчет с безумием… Кто этот уёбок, что посмел к тебе прикоснуться? Кому ты отдала своё тело, Лиза?..

А потом как я сбегаю от него. Несусь по пожарной лестнице, глотая слёзы обиды. Все эти воспоминания режут больнее, чем разрыв внизу. Он сделал мне больнее. Тело заживает при должном уходе. А душу не залечить. От этой боли нет лекарства.

– Держись, – его голос вновь прорвался сквозь туман. Он говорил это снова и снова, как мантру. – Держись, Лиза. Всё будет хорошо.

Но в его словах не было уверенности. Была мольба. И в этой его слабости было что-то невыносимо жуткое.

Машина влетела на территорию больницы, проскочила мимо шлагбаума, резко затормозила у главного входа, и меня тряхнуло так, что мир окончательно поплыл. Двери распахнулись ещё до полной остановки.

Бранд передал Юре нашего сына, и тот, притихший, сжался в комочек на руках мужчины. Меня подхватили бережно и рывком вытащили из машины.

Холодный воздух ударил по лицу, ненадолго проясняя сознание. Но близость Бранда, его кожи, сразу ударила по мне. Запах пробирался в сознание.

Я увидела его лицо. Бледное, искажённое паникой. Глаза горели безумием. Увидела, как к нам уже бегут люди в белых халатах с каталкой. Его губы, холодные и потрескавшиеся, коснулись моего лба.

– Девочка моя… – прошипел он так, чтобы слышала только я. – Я его сберегу. А ты… ты живи. Потому что иначе я… – Он не договорил. Просто отшатнулся, когда медбратья осторожно, но настойчиво уложили меня на каталку.

Меня повезли. Я пыталась повернуть голову, увидеть его, увидеть Свята. В последний миг, перед тем как двери лифта закрылись, я поймала его взгляд. Он стоял посреди белоснежного холла, весь в крови и грязи, полуголый, прижимая к себе наше дитя. И смотрел на меня. В этом взгляде не было ни победы, ни собственничества. Только бесконечная, всепоглощающая тревога и какое-то дикое, немое обещание.

– Ребёнок… – смогла прошептать я, хватая медсестру за рукав халата.

– С ним всё в порядке. Его отец с ним. Он в безопасности. А сейчас тебе нужно думать только о себе, – её голос был твёрдым, но в глазах мелькало сочувствие.

Меня увозили. Страх, чёрный и липкий, сжимал горло. Но странным образом, сквозь этот страх пробивалась одна ясная, тихая мысль.

А вдруг я его больше не увижу? Вдруг он не отдаст мне его?

16. Пожар

Паркет под ним был холодным, даже сквозь ткань простых треников. Он сидел, откинувшись на край кровати, спиной к матрасу, и смотрел. Смотрел на маленький, тёмный комок, забившийся в угол между стеной и напольной вазой.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил мокрую, ещё не просохшую шерстку на загривке.

Медвежонок. Его сын. Сидел, упершись лбом в стену, отвернув от него всю свою крошечную, обиженную мордочку.Короткий пушистый хвостик был подобран под себя. Уши прижаты к голове. Вся его поза кричала на недоступном человеческому уху языке.

Уйди. Я не хочу тебя видеть.

А Бранд чувствовал. Не просто видел. Чувствовал.

Волну горького, детского горя, что исходила от того угла и обрушивалась на него, давящая инесчастная. Чувствовал смущение, растерянность, животный страх перед этим большим, чужим пространством и перед ним. Огромным, пахнущим кровью и чужим страхом существом.

Эти эмоции буравили его изнутри, цеплялись когтями за его собственную, едва удерживаемую ярость. Его внутренний зверь стоял на грани, шерсть дыбом, когти впитывались в воображаемую землю. Он был готов сменить его в любой миг, вырваться, чтобы… Обнять.

Они сидели так, кажется, с тех пор, как он втащил сюда этого вырывающегося, шипящего и по-детски хрипло рычащего карапуза. Отмыл его в раковине, едва удерживая скользкое, сильное тельце, которое так отчаянно цеплялось крошечными коготками за эмаль, будто тонуло.

Потом едва привёл в порядок себя, смывая с рук, плеч, лица чужую и свою кровь. А когда вернулся в спальню его сын уже сидел в углу. В зубах у него был зелёный комбинезон со звёздочками, изодранный в клочья когтями и клыками при обращении.

Он вцепился в него, будто это был последний спасательный круг в бушующем море нового, страшного мира. Единственная ниточка, связывающая с запахом, с теплом, с ней.

И Бранд понимал. Понимал каждой клеткой своего тела. Его сын привык к матери. К её тихому голосу, к её нежным, хотя и слабым рукам, к её запаху. А вместо этого он получил его. Грубого и неумелого. Получил ночь ужаса, боль превращений, холод воды и этот чужой каменный ящик вместо тёплой, пахнущей ею кровати.

Он не мог его успокоить. Он ничего не мог.

Мысли бились, как пойманные птицы, о стены черепа. Он не знал, как обращаться с детьми. Вообще. Ни с человеческими, ни с… своими. Он знал, как драться, как властвовать, как заставить клан трепетать. Но как заставить этого крошечного, дикого зверька перестать бояться? Как сказать ему, что сейчас будет больно, но потом станет лучше? Ничего. Пустота. Провал в знаниях, который теперь жёг его посильнее ран.

И самое страшное в этом всем, он не мог даже помочь ему обратиться обратно. В форме медвежонка сын был уязвим по-другому, но он мог хоть как-то передвигаться, мог, теоретически, переварить что-то большее, чем материнское молоко. Но он был ребёнком. Беспомощным. И Бранд был беспомощен вдвойне.

Медвежонок горестно, глубоко вздохнул. Звук, похожий на шорох сухих листьев, вырвал Бранда из водоворота самоедства.

– Иди сюда.

Он похлопал ладонью по своей согнутой в колене ноге. Бесполезный, глупый жест. Он знал, что сын слышит. Чувствует. Но не пойдёт.

Лишь одно ушко дёрнулось, уловив звук. И снова замерло. Обиделся.

Бранд посмотрел на всё ещё влажные, сбившиеся в колтуны пряди шерсти на боках. Простудится. Мысль, банальная и от этого ещё более язвительная, кольнула его. Он не мог этого допустить. Встал, движения его были тяжёлыми, будто каждое сухожилие было натянуто до предела. Взял с кровати мягкое, тёплое полотенце, подошёл к углу.

Медвежонок заурчал. Низко, предупреждающе, когда тень отца упала на него. Бранд опустился на корточки, протянул руку с полотенцем. Нежно, как только мог, начал промакивать влажную шерсть на спине. Чтобы не пугать его еще сильнее.

Реакция была мгновенной. Карапуз рванулся, не разворачиваясь, ударил его задней лапой по запястью. Удар был слабым, но полным отчаянного нежелания. Потом развернулся, упираясь, и начал пихать его в грудь уже передними лапами, отталкивая, фыркая и шипя.

Уйди. Уйди. Не трогай.

И в этот миг Бранда накрыло с такой силой, что он едва не задохнулся. Волна собственной никчёмности. Он. Наследник. Медведей. Альфа, тот, кого боялись. Не мог успокоить своего собственного ребёнка.

У него не было её терпения, её тихой ласки, её инстинктивного понимания, что нужно этому маленькому существу.

Он отступил. Полотенце бессильно повисло в его руке.

– Свят, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Иди ко мне.

Никакой реакции. Только сжавшийся в ещё более тугой комок силуэт. И тишина, густая, как смоль, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием и тихим, прерывистым сопением из угла.

Как она справлялась одна?

Мысль пронзила его, как нож. С ним, с его отравленным, жестоким присутствием, а потом – в полном одиночестве. Беременная, потом с новорождённым…

И ведь справлялась. Находила в себе силы. А он… он не мог даже шерсть высушить.

Ярость. На себя, на ситуацию, на весь мир – подкатила горячей волной. Но вместе с ней пришло и другое. Железное, неумолимое решение. Он не отступит. Не может.

Он бросил полотенце, сделал шаг вперёд и, не дав сыну среагировать, наклонился и подхватил его. Не грубо, но твёрдо. Медвежонок взвизгнул, забился, короткие коготки впились ему в предплечье, оставляя царапины. Бранд стиснул зубы, проигнорировав боль, и направился к кровати. Уложил маленькое, вырывающееся тело рядом с собой, а затем сам лёг, повернувшись к нему боком, создавая непроходимую стену из своего тела.

Медвежонок затих на секунду, ошеломлённый, потом снова попытался отползти. Бранд просто положил свою тяжёлую руку ему на загривок, не давя, просто обозначая присутствие.

Я здесь. Никуда не денешься.

И они замерли. Сын, отвернувшись к стене, тянул к себе изорванный комбинезон и тихо, жалобно втянул запах с ткани. Бранд лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как каждое это похныкивание выжигает в его душе очередную чёрную дыру. Он не спал. Часы тянулись, сливаясь в одну долгую, мучительную ночь.

Где-то за стеной, в гостиной, маячил Юра. Бранд чувствовал его беспокойное, присутствие.

Наконец, когда дыхание рядом стало ровным и глубоким. Сын, вымотанный до предела, уснул. Бранд осторожно убрал руку и поднялся.

Юра сидел на диване в гостиной, спиной к комнате, уставившись в ночной город. В его позе не было ни расслабленности, ни готовности ко сну. Была каменная, вымученная скованность. Взгляд, который он бросил через плечо, когда Бранд вышел, был пустым и выжженным.

Мори молча опустился в кресло напротив, достал из смятой пачки сигарету, закурил. Дым горьким клубком заполнил пространство между ними.

– Дай мне, – тихо, без интонации, сказал Юра.

Бранд протянул пачку и зажигалку. Парень, не глядя, вытряхнул одну, зажёг. Его пальцы слегка дрожали. Они курили в тишине, которую резал только далёкий гул города и редкие звуки за окном.

– Ты ведь любишь её, да? – голос Бранда прозвучал низко, почти беззвучно, но в тишине квартиры слова упали, как камни.

Юра вздрогнул так, будто его ударили током. Сигарета едва не выпала из пальцев. Он медленно поднял голову, и в его глазах, мелькнула паника, а затем вызов.

– Как… как ты понял?

Бранд выдохнул дым тонкой струйкой. В полумраке его глаза, отражая тлеющий кончик сигареты, вспыхнули на мгновение алым блеском. Отголоском зверя, всё ещё стоящего настороже внутри.

– Вспомнил, – произнёс он мрачно. – После того, как очнулся у знахарки… куски стали складываться. Я всё вспомнил. И как мы не общались полгода после того, как я куралесить начал и отмудохал тебя до полусмерти за то, что в больницу притащил. А потом появилась Лиза… и ты прибился обратно. Словно ничего не было. И как ты смотрел на неё. И… как ты не увозил меня к ней, когда я, угашенный, рвался. Наоборот, уводил. Подальше.

Юра от каждого слова вздрагивал, будто получал пощёчину. Его лицо исказилось.

– Ну… люблю. И что с того? – он рявкнул, но в его рыке была не сила, а слабость загнанного зверя. Он ощетинился, смотря на Бранда с внезапной, отчаянной злостью.

– Это ты ей намекнул, к арбитрам идти? Настучать на меня?

Юра сжал зубы так, что послышался скрежет. Кивнул. Один раз. Резко. Молча.

Бранд затянулся. Дым заполнил лёгкие, горький и успокаивающий. Он изучал друга. Его напряжённую шею, сжатые кулаки, глаза, полные немой мольбы и ярости.

– Молодец, – наконец сказал Бранд, и в его голосе не было ни сарказма, ни злости. Была холодная, неприкрытая констатация. – Ты правильно сделал. Но запомни одно, Юр. Лиза – моя женщина. Моя. Истинная. И если я увижу хоть один твой взгляд в её сторону, который перейдёт грань, или любое телодвижение в её сторону… я вырву тебе хребет. Голыми руками. Понял?

Тишина сгустилась, стала вязкой, как кровь. Юра замер, потом его плечи затряслись от беззвучного, истерического смешка.

– Да ты же не любишь её! – выкрикнул он, и голос его сорвался. – Ты её калечишь, Бранд! Калечишь каждый день! Отдай её мне! Оставь себе наследника, я понимаю, кровь, клан… а я увезу её! Она ведь тебе не нужна! Не нужна, блять! А со мной она счастлива будет, пусть блять и не сразу! Но я…

Сигарета в пальцах Бранда догорела, прижигая кожу. Он даже не моргнул. Медленно, с какой-то хищной, неспешной грацией, он встал. Юра, будто на автомате, тоже поднялся с дивана. Они оказались нос к носу, почти равные по росту, но Бранд казался массивнее, темнее, наполненным тихой, смертоносной угрозой.

– Ты можешь уйти, – тихо произнёс Бранд. Каждое слово было отчеканено из льда. – Сейчас. Я отпущу тебя. Живым. Но женщину мою ты не получишь. Никогда.

Юра тяжело дышал, его глаза бешено бегали по лицу Бранда, ища слабину, ложь, что угодно. Не находил.

– Я… я останусь, – прошипел он наконец, отводя взгляд. Слова дались ему мучительно. – Не оставлю тебя с ней наедине. И если увижу, что ты снова навредишь ей… я найду способ. К арбитрам, к чёрту или богу, не важно. Но если ты обидишь… Я увезу её.

Бранд шагнул ещё ближе, сократив дистанцию до нуля. Его дыхание смешалось с дыханием друга.

– Юра, – его голос стал мягче, но от этого лишь страшнее. – Я не наврежу ей. Сейчас я себя контролирую. И я – это я. Моя истинная не нуждается ни в чьей защите, кроме моей. Понял? Твоя роль друг. Правая рука. Больше ничего. Ни-че-го.

Юра сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. Он долго смотрел в сторону, в темноту за окном, будто ища там ответа. Потом плечи его обмякли, из него словно вынули стержень.

– Я понял, – выдохнул он, и в этих словах была окончательность, горькая, как полынь.

Бранд молча развернулся и ушёл в спальню. Дверь закрылась за ним беззвучно.

На постели, с его стороны, а не около стены лежал уже не медвежонок. Маленький, светловолосый ребёнок, спящий на боку, с пухлой щекой, прижатой к простыне. Для Бранда он был крошечным. А для хрупкой Лизы… он весил неподъемную ношу. Он обошел кровать и присел на корточки перед ней, так близко, что мог различать каждый волосок на детской головке.

И его пронзила мысль, ясная и жестокая. Он так похож на неё.

Форма пухлых губ, изгиб бровей, даже этот оттенок волос. Не его, а её жидкий мёд, только чуть темнее. Бранд закрыл глаза, и память, острая и безжалостная, выбросила перед ним кадры.

Каждую черту её лица, которую он когда-то изучал с холодным интересом, а потом со слепой яростью. Каждый изгиб её тела, знакомый до миллиметра. Запах её кожи под солнцем, после дождя, испуганный, возбуждённый. Вкус её губ. Мягкость её волос, в которые он впивался пальцами.

Всё было там. Каждая деталь. Он всё помнил. А тогда… тогда он нихуя не замечал. Не хотел замечать. Ослеплённый ядом, гордыней, гневом.

Он открыл глаза. В них не было ни ярости, ни боли. Была лишь стальная, беспощадная решимость. Он взял свой телефон. Ночь, день – какая разница? Для того, кто должен был вытащить клан из дерьма, время стиралось. А дел было больше, чем часов.

Первым в списке стояли сыновья старейшин. Будущее клана. Сильные оборотни. Которых его дражайшие родители под предлогом «учебы» и «безопасности» повысылали из города, ослабив лояльные Бранду семьи.

Благодаря стараниям папочки и мамочки. От одной мысли о них ярость вспыхивала в крови словно лава на сухих листьях.

Криста стояла во главе этого шапито. Его пальцы сами сжались, и в костяшках хрустнуло. Жаль, того подонка, что подсыпал ему дрянь, он не прикончил своими руками.

Он набрал номер. Ответили почти сразу.

– Мирон, доброй ночи. А точнее, уже утра. Завтра твой сын и все остальные отпрыски старейшин берут билеты на первый рейс и возвращаются в клан. Все.

На том конце провода повисла короткая, напряжённая пауза.

– Но… Альфа, госпожа Криста велела им сидеть там, пока ситуация не стабилизируется… – в голосе Мирона, старого медведя, прозвучало не столько неповиновение, сколько лукавство и едва сдерживаемая надежда. Надежда вернуть своих детей.

Бранд позволил себе ледяную, беззвучную усмешку.

– Ты правильно сказал, Мирон. Альфа тут я. И именно я отдаю приказы в клане. Криста имеет власть над чайным сервизом в подсобке. И то – только на словах. Услышал меня?

Голос в трубке дрогнул, в нём послышалась смесь страха и ликования.

– Д-да, Альфа! Сейчас же всех оповещу! Вы не представляете, как я… как мы все благодарны вам!

– Мирон, – Бранд перебил его, его голос стал тише, но от этого лишь весомее. – Отправь людейв подмогу тому садовнику что шпионит в моем доме. За Кристой глаз да глаз. Чтобы ни одна мышь не проскочила. Понял?

– Будет сделано!

Бранд отключился. Дыхание старейшины выдало панику. Не думал же он в самом деле, что Бранд проныру не заметит? Старый наивный пень.

Он подошёл к окну, смотря на бездушные огни спящего города. Дражайшая мамаша. Она, наверняка, уже соскучилась по своему адекватному сынку. Будет счастлива увидеть его в нормальном состоянии. Очень скоро.

Он не успел сделать и шага назад, как телефон завибрировал в его руке с новой, настойчивой силой.

Мирон?

– Альфа! – голос в трубке был срывающимся, полным паники. – Криста исчезла! Мои люди всё облазили! Её нет ни в особняке! Как сквозь землю провалилась!

Холодная волна прошла по спине Бранда. Не страх. Предчувствие. Чёрное, как пыль.

И в этот миг дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял Юра. Лицо его было пепельным, а глаза огромными и пустыми.

– Больница, – выдохнул он, и слова повисли в воздухе, как приговор. – Больница… где Лиза… горит.

В руке Бранда что-то хрустнуло. Он посмотрел вниз. Корпус телефна был смят, экран пронизан паутиной трещин, из-под которого сочились тонкие струйки дыма. Осколки пластика и стекла впились ему в ладонь, но он не чувствовал боли.

Только тихий, нарастающий рокот, идущий из самой глубины его существа. И алый огонь, что зажёгся в его глазах, поглотив всё. Боль, и сомнения, и остатки человечности.

Город за окном внезапно показался ему не просто бездушным. Он показался горящим.