Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Он все еще держал меня за волосы. Его ноздри чуть раздулись. Он снова вдохнул запах, исходящий от меня. Запах страха.

И отпустил.

Просто разжал пальцы. Рука, державшая за волосы, ослабла.

Я не ждала. Не думала. Я спрыгнула на пол, едва не упав на колени, отшатнулась на шаг, потом на другой. Он не двигался. Сидел, откинувшись на диван, и смотрел. Смотрел, как дикое, загнанное животное мечется по клетке. Я знала этот взгляд.

Развернулась и побежала.Пока он не сорвался. По холодному, темному коридору, к далекой двери нашей комнаты. Сердце колотилось о ребра, как птица о прутья. В голове стучала одна-единственная, ясная, ослепляющая мысль, вытесняя весь ужас, весь стыд, всю боль.

Бежать. Мне нужно бежать. Отсюда. От него. Взять Свята и бежать. Пока не поздно. Пока он не превратил меня окончательно в вещь.

Дверь. Вот она. Я ворвалась внутрь, захлопнула ее за спиной, прислонилась к холодному дереву. Сползла по ней на пол отчаянно зажимая ладонью рот. Пытаясь заглушить рыдания.

Из глубины комнаты, с огромной кровати, донесся тихий, сонный писк. Свят проснулся...

7. Планы

– Ты выяснил то, о чем я тебя просил?

Парень, стоявший перед Брандом, вздрогнул, будто его ударили током. Он отвёл взгляд от окна, взлохматил пальцами русые, слишком длинные волосы и тяжело выругался сквозь зубы.

– Да, выяснил. Бранд, там полный пиздец.

Воздух в кабинете стал гуще и тяжелее. Бранд не шелохнулся, но каждая мышца в его теле напряглась до предела, превратившись в стальную пружину.

– Мужика, который брал твою кровь тогда на анализ в больнице… нашли в его же частной лаборатории, – продолжил Юра, и в его голосе прозвучала неприкрытая горечь. – Весь изуродованный. Даже опознавать пришлось по зубам. Работу сделали чисто, профессионально. Ни свидетелей, ни следов. Убийца как в воздух растворился.

Кулаки Бранда сжались так, что костяшки побелели и заскрипели. Он всё понял. Его убрали, как только информация начала вылазить наружу. Значит, кто-то следил. Кто-то знал, что Бранд начнет копать. Или просто подстраховался, убирая концы. Мертвец в лаборатории был последней ниточкой, которая могла привести к информации о степени отравления, к сроку, к возможному поставщику.

Теперь ниточку оборвали.

Он и сам догадывался. Не меньше трех, а может, и четырех лет. Цифры, которые называла старая знахарка, пугали своим холодным, методичным ужасом.

Сушеная болотная дрянь. Водоросль, что растет только в гнилых, отравленных местах. Незаконна. Очень сложно достать. И ей нужно уметь пользоваться. А еще она имеет несколько видов и определить к какой принадлежит эта, знахарка не смогла.

Просто так на эту херню не подсадишь. Нужен был доступ. Постоянный, ненавязчивый.

Тот, кто это сделал, определенно был в этом особняке. Не гостем. Своим. И методично, день за днем, месяц за месяцем, подсыпал ему отраву, регулируя дозировку. Потому что если яд вовремя не увеличить, организм начнет его выводить. Но с каждым разом дряни требовалось все больше. А это было не просто «не дешевое удовольствие». Это было чертовски дорого. И не только в деньгах. Нужны были связи в самых темных, подпольных кругах оборотней, которые торговали запрещенной дрянью.

Проблема номер один: найти того, у кого были и деньги, и доступ, и мотив.

Проблема номер два, более страшная, сидела у него в голове. Он понимал, что какого-то куска в его памяти не хватало. Вырванного с корнем. Как раз с того момента, когда начались первые приступы ярости, помутнения, неконтролируемые вспышки. Он что-то потерял. Что-то очень важное. Возможно, именно из-за этого его и подсадили на эту хуйню. Чтобы заткнуть ему рот. Чтобы стереть.

Но кто? Кто это сделал? И главное зачем? Что такого Бранд мог узнать, увидеть, понять, что с ним поступили именно так? Не убили, это было бы проще. Превратили в агрессивного, неуправляемого зверя, позорящего свой клан, теряющего связь со своим внутренним медведем, губящего свою же истинную пару? Кому было настолько плевать на клан Мори, на его силу и положение, что посмели калечить единственного наследника? Единственной кровью когда-то великого рода Мори.

Бесспорно, клан можно было передать и другому. По праву сильнейшего выбрать главу. Но для этого нужно было либо убить Бранда, либо… дискредитировать. Сделать из него слабое, ни на что не способное существо. Четыре года. Четыре года он не мог полноценно обратиться.

Его зверь был скомканным, испуганным комком, загнанным в самый дальний угол сознания. Под конец Бранд и вовсе ощущал себя пустой, хрупкой оболочкой. Слабым человеческим детенышем, в котором медведь умирал в муках. Его разум окончательно помутился тогда, когда он полез к девке Бестужева. Нахуя? На какой, блять, такой черт он полез к чужой истинной, если у него была своя?

Он не помнил. Он помнил только запах её страха, её тонкие запястья в его ручище, и то, как она, трясясь, воткнула ему ручк в руку, пытаясь вырваться, и убежала.

А потом – боль. Дикую, всепоглощающую боль от кулаков Сириуса Бестужева. Это было не бой. Это было избиение младенца. Он еле выкарабкался. Чудом. И знал: будь он в себе, здоров, бойня была бы на смерть. Они бы, скорее всего, забили друг друга. Но если бы он был в себе… он бы ни за что не полез к чужой. Ни за что.

Ведь у него была Лиза.

Его Лиза. Девушка, что сейчас была в конце коридора, в комнате, больше похожей на золотую клетку. Он уже корил себя за этот злой порыв. Ремонт этот блядский приказал сделать. Все его гнев. Злость. Ткнуть её носом и обострить отношения до предела… Зачем?

Теперь, она сидела там, как пленница. Тряслась и боялась, даже не подозревая, что если бы все сложилось иначе – не так, как поставил условия арбитр, – их бы, блядь, вдвоём здесь не было. Они бы были в квартире, где она была бы на виду у него всегда. Только их хрупкая семья.

Но у них не было вариантов. Только этот. Только этот особняк, эти стены, пропитанные чужим влиянием и скрытой угрозой.

Он хотел спрятать её от всего мира, обезопасить. Даже несмотря на ту пропасть недоверия, ярости и боли, что зияла между ними сейчас. У них уже был ребенок.

Связующая нить, которую не порвать. Им необходимо было найти контакт. И он позаботится о том, чтобы его девочка больше никогда не искала тепло и удовольствие на стороне. Никогда. Тот раз – первый и последний в её жизни. Больше никогда. Только он.

Бранд был готов закрыть на это глаза. Со скрипом зубов, с дикой, рвущейся изнутри яростью, но готов. Возможно, он где-то перегнул палку. Но, блядь, как же жгло! Как разрывало от осознания, что она легла под кого-то другого, позволила чужим рукам касаться её кожи, чужим губам целовать её… Нет, это не перестанет иметь значение.

Это перестанет жечь внутри него только тогда, когда он найдет этого поганца, оторвёт ему хер и запихает в рот, чтобы тот понял цену за прикосновение к чужому. К его. А потом… потом он просто забудет о его существовании. И всё. Ведь Лиза больше никогда не посмотрит ни на кого другого. Никогда не позволит прикоснуться к себе никому, кроме него.

И она будет пахнуть только им. Только его меткой, его потом, его семенем. Как только он всё выяснит и уничтожит угрозу. Так оно и будет.

А пока… пока они были вынуждены быть именно здесь. Хотя Бранд прекрасно понимал. В этом особняке ни ей, ни ребенку, ни даже ему самому не было безопасно. Но он всё решит. Он вырвет эту заразу с корнем.

– Юр, – голос Бранда прозвучал низко, вернув парня из мрачных мыслей. – Документы, которые я тебе передавал. Готовы?

Юра встрепенулся, залез в карман своих поношенных джинсов и вытащил телефон. Пальцы быстро пробежали по экрану.

– Почти. Через пару дней можно будет забрать. Но… вам нужно приехать туда вдвоём. Она должна поставить подпись лично.

Бранд кивнул, коротко, деловито. Лиза поставит свою подпись в этих документах. Пока так. А когда всё наладится, когда он разберётся с врагами и она привыкнет, у них будет всё. Настоящая семья. Свадьба. Что там любят девочки? Белое платье, дурацкий вечер с подругами, который называют «девичником». Огромный торт. Куча гостей, на которых плевать, но которые должны видеть её счастливой рядом с ним. Всё будет именно так.

Но сначала – документы. Бумага, которая сделает её его женой. Закрепит. Привяжет. Защитит от чужих посягательств уже на уровне их законов. И плевать, что связь с людьми запрещена. Он уже обговорил этот вопрос с Бестужевым и Громовым. Этот закон будет переписан.

– А где Ярослав? – сменил тему Бранд, его взгляд стал пристальным, изучающим.

Юра нахмурился, отложил телефон.

– Слушай, я его не видел. Трубки не берет, гасится где-то опять. Последнее время вообще… весьма странно себя ведет. Напрягает меня это.

Парень сел, наконец, в кресло напротив, согнувшись, будто с плеч свалилась невидимая тяжесть. Юра. В отличие от Ярослава, он был не просто правой рукой. Он был лучшим другом. Единственным, кому Бранд доверял без оглядки. Ярослав же… Тут всё было сложнее.

Ярослав был младше их с Юрой на несколько лет. Его в дом привел отец Бранда ребенком, после того как его собственная семья погибла при странных обстоятельствах.

Он с тех пор жил в одном особняке с ним. Потом отец спросил Бранда в выпускном классе, не хочет ли он взять Яра в качестве личной охраны, в свои «тени». Бранд, тогда ещё молодой и самоуверенный, посмотрел на невысокого, но жилистого пацана, с которым почти не пересекался, и просто пожал плечами. Раз просишь – почему нет?

Отношения установились ровные, спокойные. Парень делал всё, что от него требовалось, молча, эффективно, не лез с вопросами и ненужной болтовней. Со временем это переросло в уважение, а потом и в доверие.

С Ярославом же они дружили с детства, были связаны. Ходили в одну школу, вместе ввязывались в подростковые передряги. Вместе пробовали первые аконитовые сигареты, от которых потом трое суток трясло. Вместе впервые нахерачились виски с аконитом. Нахлебались тогда до щенячьего визга, валяясь на полу в бессилии и истерическом смехе. Юра тогда их выручил, прикрыл, отвез домой и никому не рассказал. С той поры они и подпустили его чуть ближе. И именно тогда Бранд решил, что пить это вообще не его. Ужасно не понравилось состояние потери контроля. А под этой дрянью он пил почти не просыхая… Там и контроля уже не было. Полная потеря.

Ирония была в том, что родители наоборот, Ярослава привечали больше. Видели в нём что-то… своё. Юра – не та фигура, чтобы быть правой рукой наследника медведей.

Не раз твердили они Бранду. Но тому было плевать. Он доверял тому, кто доказывал верность делом, а не положением. И Юра не раз это доказывал, он в отличии от Яра не раз приводил его в чувства за годы помутнения. Он не раз останавливал его когда тот рвался в невменяемом состоянии к Лизе. И сейчас Бранд был благодарен другу. И знал, что родители Юры обычные оборотни. Простая небогатая семья, не приближенная к клану. И друг у него настоящий. Он его не бросил не смотря на всё, что тот творил.

А вот то, что происходило с Ярославом сейчас… Его странные исчезновения, замкнутость, нервозность. Он пострадал в той самой драке с Бестужевым, пытаясь заступиться за Бранда. Получил тяжелые травмы. Выкарабкался, но будто не до конца. Или… будто что-то в нём сломалось не только физически.

Подозрения, чёрные и неприятные, копошились где-то на дне сознания Бранда. Он отмахивался от них. Не хотел верить. Но факты были упрямой штукой.

Лаборант-мертвец. Дорогой, труднодоступный яд. Доступ в особняк. Мотив. И странное поведение того, кого когда-то считал почти братом.

– Найди его, – тихо, но с железной интонацией приказал Бранд. – Привези сюда. Чтобы он ни делал, что бы ни творил – привези. Живым. Я с ним поговорю.

Юра встретил его взгляд. В карих глазах охранника мелькнуло понимание, он кивнул.

– Будет сделано.

– И, Юр… – Бранд задержал его взгляд. – Осторожнее. Если он и вправду замешан… он может быть опасен. Не только для меня.

– Для неё, – не спросил, а констатировал Юра.

Бранд молча кивнул. Да. Для Лизы. Для сына. Для всего, что теперь было его настоящим, а не тем фасадом, под которым он жил все эти годы отравленной жизни.

Юра поднялся, его движения вновь обрели собранность.

– Я всё понял. Через пару дней будут документы. И… я найду Ярика.

Он вышел, закрыв дверь беззвучно. Бранд остался один в просторном, мрачном кабинете. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Наполненной не пустотой, а тяжёлым, неспешным гулом мыслей, планов, ярости.

Он подошёл к окну, глядя в темноту за стеклом. Теперь, это его клан. Клан в котором он теперь видел проблемы о которых и не подозревал.

Но он больше не был тем слабым, затуманенным существом. Его зверь внутри выпрямился, ощетинился, был настороже. И готов был разорвать в клочья любого, кто посмеет угрожать его стае.

Его стае. Лиза. Свят. Даже Юра, который был ему больше, чем друг. Брат. Не по крови, а по сути.

Он найдёт эту мразь. Вытащит её на свет. И сделает так, чтобы тот пожалел, что вообще родился.

А пока… пока он пойдёт к ней. Проверить, спит ли сын. И просто постоит в дверях, вдыхая этот смешанный запах страха, молока и её, неповторимой, медовой сути. Чтобы напомнить себе, ради чего всё это.

И чтобы напомнить ей, что никуда она не денется.

Она его. Теперь и навсегда.

8. Паутина

Свят недолго побыл бодрым. Я немного поиграла с ним, лежа рядом, дразнила его собственными пальцами, которые он с серьезным видом пытался ухватить и засунуть в рот. Потом покормила. Процесс все еще давался с трудом, с этой ноющей, дергающей болью внизу живота, которая напоминала о себе при каждом неловком движении.

После еды я вытащила из шкафчика в ванной маленькое, мягкое полотенце и тщательно, с нежностью, которую только могла собрать в своих дрожащих руках, протерла его. Раз не получилось его нормально помыть, приходилось изворачиваться как могла. Каждое прикосновение к его теплой, бархатистой коже было одновременно и бальзамом для души, и напоминанием о моей собственной беспомощности.

Потом мы снова легли. Я, как и в прошлый раз, обложила его со всех сторон подушками, создав кокон. Потом переоделась в мягкие шорты и длинную, просторную футболку.

В комнате было прохладно, от стен веяло сырым холодом, несмотря на работающее отопление. Я натянула на себя носки, потом накрыла нас обоих тяжелым одеялом из шерсти и сверху накинула шелковый плед. Устроилась рядом с сыном, прижавшись к его маленькому теплому бочку, и закрыла глаза, слушая его ровное, беззаботное дыхание.

Уснула не сразу. Мысли, черные и цепкие, как липкая паутина, лезли в голову. Обрывки разговора с Брандом в кабинете. Его холодные глаза. Железная хватка на моем запястье. Горячий, влажный поцелуй, от которого до сих пор болела губа. И этот жар... позорный, предательский жар где-то глубоко внутри, который вспыхнул тогда, когда он уткнулся лицом мне в грудь. Я ненавидела себя за это. Ненавидела свое тело, которое, несмотря на весь ужас и боль, все еще отзывалось на него. Засыпала я с мыслью, которая крутилась на одной ноте, как заевшая пластинка: Бежать. Надо бежать.

Ночью меня разбудила невидимая волна. Не звук, а скорее смутное, беспокойное ощущение в самой глубине сна, будто кто-то нарушил. Сквозь дремоту я почувствовала и услышала легкий лепет и недовольное кряхтение Свята. На автомате, не открывая глаз, я провела рукой по простыне рядом с собой, ища его теплое тельце.

Его не оказалось.

Пустота под ладонью была ледяной и абсолютной. Сердце в груди замерло на долю секунды, а потом рванулось в бешеной, панической пляске, ударяя по ребрам так, что перехватило дыхание. Я подскочила на кровати, глаза, не привыкшие к темноте, метались по комнате.

И наткнулись на него.

Бранд. Он сидел в том же кресле у камина. Но теперь он не был невидимым наблюдателем из теней. В его больших, мощных руках, которые я помнила такими жестокими, лежал Свят. Он держал его с какой-то невероятной, осторожной бережностью, как драгоценность невероятной хрупкости. Ребенок, словно на своем детском, тайном языке, что-то булькал и кряхтел, пытаясь что-то сказать своему отцу.

Его крохотные ручки, казавшиеся такими нелепыми на фоне огромной ладони Бранда, обхватили большой палец и мизинец. Он дергал их в разные стороны, сосредоточенно хмуря лобик.

А Бранд... Бранд смотрел на сына. Не просто смотрел – впитывал. Его обычно мрачное, невыразительное лицо было смягчено тенью какого-то глубокого, незнакомого мне внимания. Он прислушивался к этому лепету, его взгляд скользил по каждому сантиметру маленького личика, по пухлым щекам, по темным, еще влажным от сна ресницам. В его позе не было привычной угрозы, только сосредоточенная тишина.

Мое сердце, за секунду до этого бешено колотящееся, словно остановилось, замерло в ледяном ужасе. А потом забилось вновь, гулко, громко, так громко, что мне казалось, эти удары отражаются от каменных стен комнаты, заполняют собой всю тишину. Звук собственного кровотока оглушал.

Я сглотнула ком, вставший в горле, и прохрипела, голос был чужим, сломанным от сна и страха:

– Что ты тут делаешь?

Он не вздрогнул, не оторвался от сына. Только медленно поднял на меня взгляд. В полутьме его глаза были темными, как лесная чаща.

– Он ночью расплакался, а ты никак не просыпалась, – произнес он тихо, и в его голосе не было ни обвинения, ни злости. Была лишь спокойная констатация. – Вот я и зашел. Чтобы сберечь твой хрупкий сон.

Он говорил это, не сводя с меня глаз, но в то же время его указательный палец, огромный и грубый, с неожиданной нежностью провел по вздернутому носику Свята.

– У него уже вылезли зубки, – продолжил он тем же ровным тоном. – Скоро, по идее, должны появиться клычки. Ты же знаешь, что к тому моменту его придется отучать от груди?

Он говорил со мной так, будто я была несмышленым ребенком. Ничего не понимающей, наивной девчонкой. Гнев, острый и горький, кольнул меня под ложечкой.

Врач в роддоме всё объяснил, да и я сама облазила все возможные форумы, где общались те редкие, одинокие, чудом выжившие матери, родившие от оборотней. Они делились советами, лайфхаками, историями о питании, о первых зубках-клыках, о том, как пережить отлучение и не сойти с ума. Я не была беспомощной идиоткой.

– Ты не мог бы отдать мне его? – попросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он покачал головой, почти незаметно. Его взгляд снова утонул в лице сына.

– Я хочу еще немного посидеть с ним.

Я вцепилась ногтями в ладони, чувствуя, как они впиваются в кожу. Гнев кипел, смешиваясь со страхом и этой вечной, изматывающей беспомощностью. А потом вдруг, как холодный душ, пришла мысль: Это его ребенок. Его кровь. Он не причинит ему вреда.

И пока у меня есть такая возможность... Взгляд метнулся на светящиеся цифры на прикроватных часах. Три ночи. Поздно, конечно, но…

– Тогда я схожу в душ, пока ты с ним сидишь, – выпалила я, цепляясь за шанс побыть одной, смыть с себя остатки этого кошмарного дня и его прикосновения.

Бранд кинул на меня быстрый, оценивающий взгляд. Его глаза скользнули по моей фигуре в мятых шортах и футболке, по спутанным волосам. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Коротко.

Я, не теряя времени, соскользнула с кровати, присела рядом, чтобы не делать лишних движений, и вытащила из своей скромной сумки полотенца, которые взяла еще из дома. Подхватила шампунь, гель для душа, зубную щетку и, не оглядываясь, пошла в ванную.

Теплая вода была благословением. Она смывала все. Но не могла смыть страх. Он сидел глубоко внутри, как заноза. Я торопилась, прислушиваясь к тишине за дверью. Что они там? О чем он может говорить с младенцем? Бессмысленные вопросы крутились в голове.

Когда я вернулась, обернутая в полотенце, с влажными волосами, Бранд все так же сидел в кресле. Но Свят на его руках уже спал, безмятежно уткнувшись щекой в отцовскую грудную клетку. Бранд встал, осторожно, чтобы не разбудить сына.

Его взгляд упал на меня. Медленный, тяжелый, пожирающий. Он окинул меня с головы до ног, и в его темных глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, похороненное под слоем привычного ледяного контроля. Он снова ничего не произнес. Только подошел к той самой резной, прекрасной и абсолютно бесполезной кроватке.

– Не надо его туда класть, – сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Он замер, повернулся ко мне, держа сына на руках.

– Эту кроватку сделали специально для него, – произнес он ровно.

– Если ты его туда положишь, я не смогу его сама достать, – объяснила я, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Признаваться в своей слабости перед ним было невыносимо.

Он повернулся ко мне полностью. Его взгляд стал пристальным, выжидающим.

– Почему?

Два слова. Простых и прямых. От них не было возможности отвертеться. Я отвела глаза, уставившись в узор на ковре.

– Мне нельзя поднимать больше трех килограммов.

Воцарилась тишина. Я чувствовала, как его взгляд впивается в меня, становится тяжелее, внимательнее. Он не стал расспрашивать дальше. Он просто подошел к большой кровати и, с той же поразительной, не медвежьей осторожностью, положил спящего Свята посередине. Малыш лишь сладко чмокнул губами, даже не проснувшись.

Потом Бранд обернулся. Подошел ко мне. Слишком близко. Я инстинктивно отпрянула. Он легко, почти невесомо, подхватил двумя пальцами мой подбородок и приподнял его, заставляя встретиться с его глазами.

В этот миг я потерялась. Захотелось отступить, исчезнуть, но не было пути назад. Его холодные зеленые глаза, казалось, прожигали меня насквозь, видя всё. Страх, и ненависть, и это постыдное, неистребимое влечение, и бессилие. Я сглотнула вязкую, горькую слюну. По телу пробежала дрожь. От прохлады комнаты, от влажных волос, а может, от чего-то гораздо более глубокого и пугающего, что сидело внутри.

Он смотрел так долго, будто читал по мне, как по открытой книге. Потом, так же внезапно, как и взял, отпустил мой подбородок. Отступил на шаг. И молча вышел из комнаты, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.

А я осталась стоять, чувствуя, как ноги подкашиваются, как внутри всё обмякло от внезапного сброса напряжения. Я рухнула на край кровати, стаскивая с головы мокрое полотенце. Дрожь не проходила. Я сидела и смотрела на спящего сына, на его безмятежное личико, и думала о том, как тонка грань в этом мужчине между какой-то почти... почти человеческой чертой, проступившей, когда он держал ребенка, и той бездонной, хищной пустотой, что смотрела на меня из его глаз.

***

Дверь в комнату распахнулась с таким громким, резким хлопком, что я подорвалась с постели, сердце вновь прыгнуло в горло. Рядом хныкнул, испугавшись, Свят.

В дверях стояла девушка. Высокая, стройная, с осиной талией, затянутой черным платьем, поверх которого был надет безупречно белый, накрахмаленный передник. Её черные, как смоль, волосы были собраны в тугой, высокий хвост и перевязаны черным пышным бантом. Лицо красивое, но холодное, как маска, с тонкими, плотно сжатыми губами. Она вошла, не постучав, не сказав ни слова, и с таким видом, будто занесла в комнату нечто крайне неприятное.

В руках у нее был большой поднос, заставленный тарелками, чашками. Запах еды сладкой волной накатил в комнату, заставляя мой пустой желудок предательски сжаться. Но аппетит тут же умер, когда я встретилась с её взглядом.

Она поставила поднос на стол у окна с таким грохотом, что звякнула посуда. Потом медленно, с презрением, обернулась. Её глаза, темно-карие зло скользнули по мне. В них не было простой неприязни. Была глубокая, леденящая ненависть. Чистая и безжалостная.

Затем этот же взгляд, полный яда, она перевела на моего сына, который, насупившись, тихо хныкал. Его разбудили и видимо, он был крайне недоволен таким отношением.

В её глазах мелькнуло что-то брезгливое, заставившее меня нахмурится. Она резко развернулась. Не сказав ни единого слова. Ни «доброе утро», ни «кушайте». Просто вылетела из комнаты, хлопнув дверью с той же силой, будто её отсюда гнали черти с раскаленными вилами.

Я осталась сидеть на кровати, поглаживая по груди перепуганного Свята, и смотрела на захлопнутую дверь. Отношение, конечно, тут ко мне было «на высоте». Ну чего я еще ожидала? Того, что мне здесь будут рады? Что примут с распростертыми объятиями мать наследника, простую человеческую девку из ниоткуда?

– Ничего, солнышко, – прошептала я ему, и мой голос прозвучал хрипло в тишине комнаты. – Мы с тобой. И мы как-нибудь выживем.