Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

12. Ошибка

Следующие несколько часов, пока малыш спал, я не могла найти себе места. Юра уехал в аптеку за гелем и жаропонижающим. Я очень надеялась, что он не забудет купить грызунок для Свята.

Я решила не забирать коляску. Только сумку, которая шла в комплекте. Я в неё вещички сына сложила и документы. Мои так и остались в сумке, которую я в родильный дом брала с собой. Чёрт с ними. Чёрт с Брандом.

Пока собирала вещи, поняла окончательно, что больше тут не могу находиться. Не с Брандом, Мори и его матерью, и сумасшедшей прислугой. Теперь не удивительно, что он такой двинутый на голову падонок. Собрала сумку и засунула её под кровать.

Когда Юра, молчаливый и хмурый, принёс пакет из аптеки, я облегченно выдохнула.

Внутри лежал тюбик геля для дёсен и детский сироп от температуры. Я хотела поблагодарить, спросить о телефоне, но он лишь резко покачал головой, бросив быстрый взгляд на дверь, и вышел.

С Юрой никогда просто не было. Он лучший друг Бранда, но по характеру они абсолютно разные. Юра всегда такой спокойный и взвешенный, мало подходил Мори как друг. Он скорее как нянька был, и если бы порой не его вмешательство, то моя жизнь в момент наших отношений с Брандом окончательно превратилась бы в ад.

Я покормила Свята, намазала ему воспалённые дёсны гелем. Он плакал уже тише, засыпал на короткие промежутки, просыпался с новым хриплым всхлипом. Каждая его слеза прожигала меня изнутри. Я сидела рядом, гладила его по спинке и шептала бессвязные слова утешения. Больше для себя, чем для него.

Когда за окном окончательно стемнело, а в особняке воцарилась мёртвая, зловещая тишина, я начала ждать. Каждый скрип половицы за дверью заставлял сердце бешено колотиться. Я не раздевалась, не ложилась.

Сидела на краю кровати в полной темноте, кроме тусклого ночника, прислушиваясь к дыханию сына и к звукам дома. Мне было и страшно доверить, и страшно быть тут. Я хотела спокойствия для себя и ребёнка. Мне не нужна еда из ресторана. Не нужна чёртова комната. Мне спокойствие нужно.

Она пришла глубокой ночью. Дверь открылась беззвучно, и в проёме возникла её тень в простом тёмном платье. Лицо бледное, синяк на щеке казался чёрной дырой. В руках она сжимала тёмное покрывало.

– Идём, – прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни ненависти, только лихорадочная, торопливая решимость. – Быстро. Пока все спят.

Я, не раздумывая, подхватила сонного, но беспокойного Свята, завернула его в одеяльце поверх тёплого комбинезона, схватила сумку. На миг казалось, что не подниму. Но выхода не было. Ей я не отдам ребёнка.

Ноги стали ватными, сердце застучало где-то в горле. Она кивнула и быстро засеменила вперёд по коридору. Мы спустились по задней лестнице, которой я раньше не видела, – узкой, крутой, пропахшей пылью и старой древесиной. Она вела не в главный холл, а куда-то в боковую пристройку, возможно, к бывшим служебным помещениям.

Мы выскользнули через тяжёлую, скрипучую дверь во внутренний дворик. Ночной воздух ударил в лицо ледяным, хрустальным холодом. Снег хрустел под ногами. Я прижала Свята к груди, стараясь закрыть его от ветра. Он хныкнул, но не проснулся.

– Машина ждёт за воротами, – бросила она через плечо, почти бегом пересекая тёмный двор, заваленный тенями от голых деревьев.

Мы миновали калитку в высоком каменном заборе. Территория особняка осталась позади. Впереди была тропинка, занесённая снегом. И там стояла машина. Видавшая виды иномарка тёмно-синего цвета с ржавчиной, проевшей в ней дыры рядом с колёсами и слегка помятым крылом. Мотор работал на холостых, выдыхая клубы белого пара.

Что-то сжалось у меня внутри. Не так. Что-то было не так. Она говорила о такси. Это было не такси. Не могло это быть оно. В особняк Мори отправили бы хорошую машину.

Но отступать было поздно. Горничная уже шла к машине, жестом показывая мне торопиться. И в этот момент передняя пассажирская дверь резко распахнулась.

Из машины показался не человек. Из неё выпало нечто. Сутулое, лохматое, одетое в рваную куртку. Оно приземлилось на снег с мягкой, кошачьей грацией и выпрямилось. Лунный свет упал на его лицо. Вернее, на то, что от него осталось. Черты плыли, искажались, челюсть выдвигалась вперёд, обнажая слишком длинные, острые клыки. Глаза светились в темноте тусклым, больным жёлтым светом.

Полуобратившийся. Волк. И в его позе, в повороте головы, в этом диком, неконтролируемом взгляде читалось чистое, животное безумие.

Он рыкнул. Звук был низким, хриплым, полным слюны и ярости. И пошёл на нас. Не бежал. Шёл, тяжело переставляя ноги, но с такой неумолимой, хищной целеустремлённостью, что у меня перехватило дыхание.

Я отступила на шаг, потом на другой. Руки, держащие Свята, онемели от ужаса и напряжения. Слишком тяжело. О, Боже, слишком тяжело, я уроню его. Боль внизу живота разгорелась ярким, предупреждающим огнём.

– Это… Это кто?

Я в замешательстве посмотрела на неё. Её лицо было искажено уже не истерикой, а какой-то странной, ликующей жестокостью.

– Давай сюда щенка. Или он тоже пострадает.

Она рванулась ко мне и так быстро вырвала Свята из моих ослабевших рук. Я вскрикнула от неожиданности и ужаса, потянулась за ним, но она с силой оттолкнула меня в грудь.

Я отлетела назад, споткнулась о сугроб и рухнула на спину. Воздух вырвался из лёгких с болезненным всхлипом. Мир на секунду поплыл.

– Нет! – завопила я в ужасе, глядя, как она прижимает моего сына к себе и делает шаг навстречу оборотню, а не от него.

И тогда из темноты, со стороны особняка, метнулась тень. Быстрая, чёткая.

Юра.

Он врезался в горничную сбоку, как таран, выбивая Свята из её рук. Ребёнок взвизгнул, но Юра уже ловил его на лету, перехватывая и прижимая к своей груди одним движением. Второй рукой он отшвырнул горничную прочь. Она с визгом упала в снег. А следом что-то полилось, и я с ужасом увидела, как на футболке парня расплывается алое пятно. Она его оцарапала, и это явно были когти.

– Лиза, беги в дом! – заревел Юра, отступая от приближающегося оборотня, закрывая собой свёрток с ребёнком. Его лицо было бледным от ярости и напряжения.

Я рванулась вперёд, отталкиваясь от ствола дерева. Не к дому. К ним. К Юре, прижимающему к груди свёрток с моим сыном, и к той твари, что медленно, с хриплым рычанием, сокращала расстояние между ними. В горле встал ком, горячий и невыносимый, сдавил дыхание. Глаза застилало влажным туманом.

Сама виновата. Если бы была умнее… Если бы не повелась…

Но между мной и ним был этот зверь, и я с ужасом осознала, что нет другого варианта. Нет варианта, что раненый Юра сможет удержать на руках моего сына и справиться с оборотнем и горничной, что уже начала вставать. Он просто не сможет, и виновата во всём я.

– Юр! – хрипло вырвалось у меня, голос сорвался на полуслове. Я остановилась в трёх шагах, задыхаясь, чувствуя, как ноги вот-вот подкосятся. Глаза отчаянно запекло, и я моргнула, чувствуя, как из глаз с пощипыванием катятся слёзы. – Скажи ему… что я…

Слова прилипали к нёбу, губы не слушались. Но надо было. Надо было успеть.

– …что я любила его. Расскажи. Ладно?

Юра метнул на меня взгляд. Быстрый, отчаянный. Его зрачки расширились, в них мелькнуло нечто, похожее на ярость и непоправимую боль одновременно. В следующее мгновение, почти не думая, я наклонилась, схватила с земли тяжёлый, обледеневший ком снега и, размахнувшись изо всех сил, швырнула его в сгорбленную спину оборотня.

Удар получился глухим, несильным. Но тварь вздрогнула, на миг прекратила движение и медленно, очень медленно, стала разворачивать к нам свою уродливую морду.

– Дура! – заорал Юра, и в его крике был леденящий душу ужас. Он схватил ртом воздух, держа Свята одной рукой, другой отчаянно махнул в сторону особняка. – Лиза, беги в дом! Я прошу тебя!

Мой взгляд скользнул за его спину к массивной двери, ведущей во внутренний дворик. Она была захлопнута. Глухо. Нас там не ждали. Я ведь отчётливо слышала щелчок, когда мы вышли.

Я встретилась с Юрой взглядом. На долю секунды, но в ней поместилась целая вечность. Просьба. Доверие. Прощание. Потом я резко развернулась и, собрав остатки сил, рванула прочь. Не к каменным стенам, а в чёрную, безмолвную пасть леса.

За спиной раздался новый, уже бешеный рёв. Оборотень оставил Юру. Он выбрал движущуюся цель. Более лёгкую добычу.

– Лиза!

Я влетела в чащу, не разбирая дороги. Лишь крик парня влетел мне в спину, и в нём мне послышалась такая горечь и страх, что стало жаль себя. Жаль…

Ветки хлестали по лицу, цеплялись за куртку. Снег, что таял на солнце и леденел от ветров ночи, скользил под ботинками. Я бежала, задыхаясь, каждый вдох обжигал лёгкие ледяным огнём. В боку закололо, низ живота горел. Я не думала ни о чём, кроме одного: Юра держит его. Юра защищает его. Мой сын в безопасности. Мой сын в безопасности.

Это была единственная мысль, которая позволяла двигаться сквозь боль и панику.

За мной ломился лес. Тяжёлое, хриплое дыхание, треск ломаемых веток, глухое топанье лап по снегу. Он был близко. Очень близко. Я петляла между деревьями, пытаясь сбить его со следа, но у меня не было ни сил, ни умения. Перед глазами сейчас, как ни странно, жизнь не пролетела. В голове только свист ветра и грохот моего дыхания.

Ноги подкашивались. В глазах потемнело от нехватки кислорода и боли. Я споткнулась о скрытую под снегом корягу, полетела вперёд, в последний момент успев выставить руки. Упала в сугроб, ударяясь лицом о кучу снега. Он попал в рот и нос, и я с силой закашлялась. И кажется, это был конец. Силы окончательно оставили меня. Я лежала, чувствуя, как жаркая волна слабости накатывает на сознание, как темнеет в глазах.

И услышала тишину. Тяжёлое, влажное сопение где-то совсем рядом. Запах псины. Грязный. Кислый.

Медленно, с невероятным усилием, перевернулась на спину. Лунный свет, пробивавшийся сквозь голые ветви, упал на фигуру, стоящую в двух метрах от меня.

Это был уже почти не человек. Согнутая, мускулистая спина, удлинённые конечности, опирающиеся на землю когтистыми лапами. Морда вытянута, уши прижаты. Глаза как два жёлтых, горящих угля, уставленных на меня. Слюна капала с оскаленной пасти, падая на снег тёмными точками.

Он замер, изучая добычу. И медленно, с наслаждением хищника, которому некуда спешить, сделал шаг вперёд.

Я не могла пошевелиться. Не могла вскрикнуть. Я лежала и смотрела в эти горящие глаза, чувствуя, как последняя надежда угасает, растворяясь в лунном свете и тени зверя, которая уже накрывала меня.

От страха перед глазами растеклись чёрные кляксы, и я зажмурилась, всхлипывая, понимая… Я не смогу смотреть своему страху в глаза. Я трусиха. У меня не хватило смелости послать Бранда Мори к чёрту в прошлом, и не хватит смелости посмотреть в глаза этому оборотню.

Если бы у меня был хоть один маленький шанс…

13 Больно

Чертова встреча. Чертовы споры.

Они говорили о поправках, о временных рамках, о безопасности клана, о проклятых законах, которые нужно ломать через колено. А у него в груди разрасталась чёрная дыра. Беспокойство. Острое и слепое, как нож под рёбрами. Всё естество скручивало кишки в тугой, болезненный узел.

Он сидел в кабинете Громова, курил одну сигарету за другой, не слыша половины сказанного. Перед глазами стояла она. Лиза. В той проклятой комнате, похожей на гостиничный номер, которую он сам велел сделать такой. Стерильной, чужой, чтобы ткнуть её носом в её место. Идиот. Самолюбивый, ослепленный яростью идиот.

Всё чаще он вспоминал милую девочку из прошлого. Тогда, в самом начале, она выглядела иначе. Без тёмных кругов и болезненной хрупкости. Она ему улыбалась.

Нежно и немного ожидающе заглядывала в глаза. С нежной робостью брала его большую ладонь своими маленькими и спрашивала: всё ли у него хорошо? А сейчас она даже не смотрит на него. Рядом находиться не хочет. И каждый вынужденный раз пахнет отталкивающе. Страхом пахнет.

Он хотел напугать. Хотел заявить права. А получил ощущение, будто бьёшь по стеклу, за которым сидит перепуганный зверёк. Глупо. По-детски жестоко.

И это беспокойство… Оно не уходило. Оно росло. Сжимало горло, заставляло ловить воздух ртом. Он не мог оставить её одну надолго. Зверь рвался к ней.

Бранд встал. Стул с грохотом отъехал назад. И арбитр, подняв голову от карты на столе, недобро прищурился.

– Всё. Я поехал.

– Обсуждаем стратегию, – холодно парировал Бестужев. – Ты не можешь просто…

– Могу. Благодаря стараниям Громова, я не могу надолго оставить свою пару и наследника без присмотра, – рявкнул Бранд, и его голос, низкий и хриплый, заставил задрожать стёкла в окнах.

Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что по коридору особняка пронёсся гулкий грохот.

Беспокойство теперь кричало. Кричало на языке зверя, который чуял беду за версту.

Машина рванула с места, шины взвыли на асфальте. Он вставил сигарету в рот, закурил, глубоко затянулся. Она стлела за несколько затяжек. Он выбросил в окно окурок и сразу зажёг следующую. Руки дрожали. Не от слабости. От адреналина, от этого чёртова, необъяснимого предчувствия.

Позвонил Юре. Один раз, другой, третий. Прямо в трубку. «Абонент временно недоступен».

Сука…

Сука!

Он швырнул телефон на пассажирское сиденье. Лиза. Её телефон он забрал. В первый же вечер, пока она сыном занималась.

Всё из-за ёбаной ревности, что сжирала его сознание, как пиранья.

Мало ему было осознания того, что он натворил. Он сделал ещё хуже. Себе. Лазил по всем папкам, галерее, переписке. Выискивал. Надеялся найти хоть что-то, что подтвердит его чёрные подозрения. Доказательства измены. Следы того, другого.

А нашёл… Нашёл нихуя. Совсем нихуя.

Кроме своих фотографий. Вот он спит на диване в номере отеля, голый по пояс, лицо в подушку. Он ест за столом, хмурый, не глядя в камеру. Он стоит у окна института, спиной, силуэт на фоне заката.

Всё снято украдкой, откуда-то издалека, будто она боялась привлечь внимание. Ни одной совместной фотографии. Ни одной, блять. Как будто они никогда и не были парой.

Только одна её фотография.

Старая, со школьного выпускного. Девочка с большими голубыми глазами и копной светлых волос, уложенных в нелепую причёску. Она смотрела в камеру с такой наивной, незащищённой надеждой, что у него сжалось сердце.

И бесконечные скриншоты. С сайтов для мам. Про развитие младенцев. Про первые зубки. Про колики. Про то, как кормить грудью. Про послеродовую депрессию. Ни одной ссылки на что-то другое. Ни одного следа другого мужчины.

Потом он залез в мессенджеры. Переписка с женой Бестужева, Агатой. Много всего. Очень много. От некоторых сообщений хотелось выть.

«Агат, если что… я передала завещание. Всю информацию пришлю тебе. Ты будешь опекуном, ладно? Я знаю, это много, но ты не оставляй его…»

«Лиз, ты не умрёшь, мы справимся!»

«Но если… просто на всякий случай. Чтобы он не в детский дом… или достался его семье. Чтобы его не воспитали… как его. Ты обещала, помнишь?»

Завещание. Сука. Его истинная, его пара, носившая под сердцем его сына, была настолько напугана, что написала завещание. Она боялась умереть. И не без причины.

Среди человеческих женщин, вынашивающих медвежат, процент выживания дерьмовый. Самый низкий. Чёртова лотерея, в которую он втянул её, даже не спросив. И ничем не помог. Он довёл её до ручки. До того состояния, что она чуть ребёнка не потеряла. Своим поведением. Жестокостью.

Да и как бы он спросил? Он тогда был не в себе. В нём сидел червь, отравляющий разум.

Они же истинные! Они должны быть неразрывны, сильны, защищены самой природой! А на деле ёбаный закон, запрещающий такие связи, ёбаная медицина, которая не знает, как с нами быть, ёбаное общество, которое смотрит на таких, как Лиза, как на мусор.

И он… он был частью этого. Он сломал её, а потом удивлялся, почему она сбежала к арбитрам. Их воспитывают и вбивают в голову, что люди – слабый, никчёмный мусор.

Машина летела по ночной дороге, обгоняя все встречные огни. Он давил на газ, пока педаль не уткнулась в пол. Лес по бокам сливался в сплошную чёрную стену.

И вот, наконец, поворот на подъездную дорогу к особняку. Он влетел на неё, гравий забарабанил по днищу. И тогда он увидел то, от чего сердце остановилось на целый удар, а потом рванулось с бешеной, панической силой.

Во дворе, под тусклым светом фасадного фонаря, стоял Юра. Он был без куртки, в майке, и вся его правая сторона была тёмной, мокрой. Кровь. Но не это было главным.

На руках у Юры, прижатый к груди, вырывался… медвежонок. Маленький, размером с крупную собаку, но уже мощный в кости, с тёмной, пока ещё пушистой шёрсткой. На нём болтался растерзанный зелёный комбинезон со звёздочками. Из комбинезона торчали лапы с крошечными, но уже отчётливыми когтями. Малыш кусался и вырывался, а Юра пытался удержать его и что-то прижимал ногой к земле. Или кого-то.

Его сын. Обратился.

Бранд вылетел из машины, даже не заглушив мотор. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что медвежонок на руках у Юры вздрогнул и жалобно, по-детски, пискнул. Мори кинул взгляд вниз. Там лежала в отключке личная горничная его матери. Она была без сознания.

Мори не понимал, какого чёрта тут происходит, но адреналин рвал его самоконтроль на мелкие клочья.

– Где Лиза? И какого чёрта тут происходит? – рык Бранда прозвучал нечеловечески, даже для него самого.

Юра поднял на него лицо. Оно было серым от боли и напряжения. Разбитые губы подёргивались.

– В лесу… Эта сука пыталась натравить на неё дикого. И где она, блять, его взяла… – просипел он, закашлявшись. Из уголка его рта потекла струйка крови.

– Лиза где? Куда ты дел дикого?

– Лиза увела его в лес раньше, чем я успел... Бранд она...

Информация ударила в мозг, не успев обработаться. Дикий. В его лесах. Рядом с домом. За его парой.

Бранд метнулся к Юре, схватил его за плечо – осторожно, но крепко.

– Сиди с ним в машине! Запрись! Блядь, Юр, держись!

Он уже развернулся, готовый бежать, когда порыв ветра ударил в спину. Заставляя его мир перевернуться. Запах крови, запах страха, дикой ярости… и он. Едва уловимый шлейф, который он помнил на Лизе.

Он развернулся и метнул свой взгляд на сына. Чтобы убедиться. Чтобы точно знать. Видеть мерзкую правду своими глазами. Запах исходил от маленького, дрожащего комочка в руках у Юры. Чистый, ясный. Сын. Его кровь. Проявившаяся так рано, так жестоко, в ответ на угрозу.

Прозрение, жгучее и горькое, как кислота, обожгло изнутри. Лиза не изменяла.

14. Разбиться

Он уже не видел, не слышал ничего. Он развернулся и побежал. Рванул напрямую, к стене леса. Земля под ногами перестала быть землёй. Она стала скользкой. Мёрзлой. Голодная пасть темного леса в свете холодной луны казалась зловещей и непроходимой.

Каждый мускул в его теле взорвался болью и силой. Кости затрещали, перестраиваясь, ломая человеческую форму. Он не отпускал контроль. Он его вышвырнул к черту.

Плевать на боль, что разрывала каждый кусочек его сознания. Тело пылало адским огнем. Он слишком давно не обращался. И вот она плата. Мори казалось, что его на части рвут. Но это были мелочи по сравнению с той болью и страхом что бушевала внутри его души. Ему нужна была скорость. Мощь. Зубы и когти.

Одежда лопнула по швам, превратившись в лохмотья. Его тело вытянулось, налилось стальной мускулатурой медведя, но не того грузного лесного жителя, а его истинной формы.

Из его груди вырвался рев, от которого с деревьев осыпался иней и замер в воздухе снег.

Он несся сквозь чащу, не разбирая дороги. Кусты и молодые деревца ломались под его массой, как спички. Он шёл на запах. Её запах. Медовый, чистый, теперь отчаянно горький от страха. И запах крови. Её крови. Слабой, человеческой.

И ещё один запах. Грязный, злой, псиный. Запах волка. Дикого, больного разумом.

Он нашёл их.

Лиза лежала под корнями огромной ели, прислонившись спиной к стволу. Она была белая как снег, глаза широко открыты, полные не ужаса даже, а какого-то пустого, бездонного отчаяния. На её куртке были тёмные разводы – грязь, снег, или… Он не дал себе думать.

А над ней, в двух шагах, стоял дикий.

Волк. Крупный, тощий от голода или болезни, с рыжеватой шерстью и безумием в жёлтых глазах. Он был в полуобороте. Задние лапы ещё человеческие, искривленные, передние уже волчьи, с длинными, грязными когтями. Из открытой пасти капала слюна. Он замер, готовясь к прыжку, его взгляд был прикован к хрупкому горлу Лизы.

Бранд не остановился. Он влетел на поляну как живой таран. Рев, который он издал, был не просто звуком. Это был ударной волной, физической силой, от которой волка отшвырнуло в сторону, а с ели посыпались глыбы снега.

Волк заскулил, перекувырнулся и вскочил на четыре лапы. Безумие в его глазах смешалось с яростью и внезапным страхом. Он почуял не просто другого оборотня. Он почуял Альфу. Медведя.

Но голод и безумие были сильнее инстинкта самосохранения. Волк рыкнул, делая выпад, пытаясь обойти Бранда, добраться до добычи. Бранд встал на задние лапы, закрывая собой Лизу полностью.

Первый удар волка был быстр, как змеиный выпад. Когти скользнули по плотной шкуре Бранда, оставив белые царапины. Бранд даже не дрогнул. Он ответил. Не когтями. Просто движением всей своей массы, коротким, мощным ударом передней лапы, больше похожим на удар кувалды.

Раздался сухой, костный хруст. Волк взвыл, отлетев на несколько метров и рухнув в сугроб. Его передняя лапа висела под неестественным углом.

Но он снова поднялся. Безумие страшная сила. Он бросился снова, уже не пытаясь быть ловким, просто с диким желанием вцепиться, разорвать.

Бранд встретил его в полёте. Они сцепились в клубок из шерсти, когтей и ярости. Рев волка смешался с низким, утробным рычанием медведя. Бранд чувствовал, как грязные клыки впиваются ему в плечо, рвут мышцы. Боль была острой, яркой, но она лишь добавила ярости. Он сжал волка в объятиях, как медведь сжимает дерево, и сдавил. Рёбра трещали, как сухие прутья. Волк захрипел, пытаясь вырваться, бился, царапал когтями ему по бокам, по морде.

Бранд видел только красное. Красное от ярости. Красное от крови волка на снегу. Красное от мысли, что эта тварь могла коснуться её.

Он наклонил свою огромную голову и впился клыками в загривок волка. Не чтобы убить сразу. Чтобы обездвижить. Чтобы почувствовать, как жизнь вытекает из этого грязного тела. Кости хрустели под давлением. Хрип стал булькающим, потом стих.

Бранд разжал челюсти. Безжизненное тело волка рухнуло в снег, превратившись постепенно в тело тощего, изможденного мужчины в лохмотьях. Дикий. Одиночка. Сломленный разумом. Посмевший угрожать его женщине.

Он не позволит никому угрожать ей. Уничтожит всех и каждого.

Дыхание Бранда вырывалось клубами пара. Он стоял над телом, грудь вздымалась, шерсть на загривке была взъерошена. Плечо пылало огнём, кровь сочилась, но заживление уже начиналось.

Он развернулся.

Лиза всё так же сидела под деревом. Она смотрела на него. Не на тело волка. На него. На огромного, покрытого кровью медведя, который только что разорвал другого оборотня в клочья. В её глазах не было страха перед ним сейчас. Было пустое потрясение. Шок. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, как осиновый лист.

Бранд сделал шаг к ней. Его массивная форма отбрасывала на неё тень. Он видел, как она инстинктивно вжимается в ствол дерева, но не отводит глаз.

Он медленно, очень медленно опустился на передние лапы, уменьшившись в росте, но всё ещё оставаясь чудовищно огромным. Он приблизил свою морду, залитую свежей кровью, к её лицу. Его горячее, влажное дыхание смешалось с паром от её дрожащих губ.

Он смотрел в эти бездонные голубые глаза, искал в них хоть что-то – отвращение, ужас, ненависть.

Из его груди вырвался не рев, не рык. Тихий, горловой звук. Почти стон. Звук, полный ярости, которая уже перегорела, оставив после себя пепел вины, животного ужаса за неё и бессильной, всепоглощающей ярости на себя самого.

Он коснулся кончиком носа её щеки. Коснулся аккуратно, едва дотронувшись. Она зажмурилась, по её лицу скатилась слеза, оставив чистый след на грязной коже.

Бранд отступил. Он не мог оставаться в этой форме рядом с ней. Не сейчас. Он закрыл глаза, ощущая, как тело сжимается, кости встают на место с болезненным хрустом, шерсть втягивается, уступая место человеческой коже. Боль от ран на плече стала острее, но уже терпимее.

Когда он снова открыл глаза, он стоял перед ней на коленях, почти голый, в клочьях одежды, весь в крови и грязи, с глубокими, сочащимися ранами на плече и боку.

Он протянул к ней руку. Дрожащую.

– Лиза, – его голос был хриплым, чужим. – Всё кончено.

Она посмотрела на его руку, потом снова в его глаза. Дрожь не прекращалась. Потом её взгляд упал на его раны.

Бран протянул к ней руку и нежным касанием провёл по коже щеки. Лиза не сводила с него взгляда и всхлипнула, зажмурившись.

– Ну чего ты плачешь? Всё ведь уже кончено.

– Больно…

Она затряслась, вытирая руками слёзы, что казались бесконечными. И смотрела на него так, словно сейчас её сердце выпрыгнет из груди.

– Где больно? Он тебя ударил?

Мори принялся осматривать её более внимательным взглядом, взял её за тонкие запястья, осмотрел, а она всё продолжала всхлипывать. Он не видел на ней сильных повреждений, но она ведь почему-то плакала. А вдруг перелом… От этой мысли в душе похолодело.

– Тебе больно?

Она тихо прошептала, заглядывая ему в глаза. Протянула ладонь и положила на щеку. Руки холодные. Дрожат. Он на секунду подвис, а потом его как кипятком ошпарил. Его истинная, несколько минут назад была на грани гибели. И сейчас она спрашивала о нём. Больно ли ему. Да блять, ему больно. У него сейчас сердце разорвётся просто. Его маленькая малышка о нём беспокоилась. После всего того дерьма, что он ей причинил.

Это девочка, его истинная. Она не за себя переживала… За него. За ублюдка, что ей жизнь поганил на протяжении долгого времени. И продолжает поганить даже сейчас. Больно ли ему? Да охуеть как больно. Лучше бы она ему врезала. Влепила пощечину, чтоб губы в кровь. Чтоб до звона в ушах.

А она ему сердце своими ручонками разрывает пополам. Глазами своими смотрит в душу и спрашивает… Больно ли ему?

Оказывается, сердце может разбиться от одного слова.