Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

23. Взгляд

– Ого, какой большой карапуз! – засмеялся инструктор, глядя на Свята удобно примостившегося на руках у Марьяны.

Я стояла рядом и понимала, что да, Свят наел щёки буквально за месяц. Несмотря на то, что уже неделю активно ползает, его щёки никуда не делись. Прикорм прошёл слишком успешно. Он начал активно набирать вес, и на последнем осмотре у него обнаружили лишних полтора килограмма. Хотя по его слегка обиженному выражению лица было ясно – эти стратегические запасы не лишние. Нет. Это запасные. Но его посадили на диету, заменив телятину на индейку. Так горестно он, на моей памяти во время еды, ещё не вздыхал.

А сейчас мы стояли в детском бассейне на первом занятии. Инструктор, молодой парень, смотрел на Свята, потом на меня с нескрываемым сомнением.

– Вам, наверное, по показаниям врача? Он и правда великоват для года...

– Ему чуть больше двух месяцев, – тихо сказала я, снимая сумку и кладя её на шезлонг.

Молодой человек замер. Его глаза округлились.

– Сколько?! Вы чем его кормили, так нельзя!

– Он оборотень. И из «лишнего» тут всего килограмчик, – закатила глаза Марьяна, её голос прозвучал сухо и терпеливо, как тому, кто в сотый раз объясняет очевидное. Она вообще считала что врач придирается к Святу и лишнего медвежонок точно не набрал. Но я знала, что она подкармливает его пока я не вижу. А он и рад трескать за обе щеки.

Парень покраснел, почесал затылок.

– А… Понял. Простите. К нам просто оборотни не ходят, вот и не понял. Давайте тогда начнём.

Я сидела на краю пластикового шезлонга и наблюдала. Свят был не в восторге от занятия и инструктора. Вода была тёплой, но чужой. Бассейн был для него, купающегося только с мамой и папой в ванной слишком огромным, а незнакомый мужчина своими уверенными руками вызывал у него настороженность.

Инструктор нервничал всё сильнее, чувствуя, как малыш в его руках напряжен. В конце, пытаясь провести «нырок», он окунул Свята слишком резко. Тот, вынырнув, фыркнул, откашлялся, а потом, в приступе испуга и ярости, вцепился молочными, но уже острыми клыками ему в руку. До крови.

Тишину разорвал сначала вопль инструктора, потом – громкий, обиженный рёв Свята. Он ревел от страха воды, от несправедливости всего мира. Марьяна тут же подхватила его, прижимая к себе, а парень в панике метался в поисках аптечки.

В голове пронеслись мысли: нам выделят другого инструктора. Или вообще больше не пустят. Я тяжело выдохнула, чувствуя знакомую усталость. Мир обычных людей снова оказался тесен и непонятен для моего сына.

Пока мы собирались домой, и в такси, мысли крутились вокруг другого. За прошедший месяц наши с Брандом отношения так и застыли на странной, шаткой грани. Мы не говорили о прошлом. Ни разу.

Слова, которые нужно было высказать, лежали между нами тяжёлым, невидимым камнем. Мы общались только о Святе, о быте. Он спрашивал о моём здоровье, и в его вопросах была не формальность, а что-то вроде... заинтересованности.

Он предложил мне восстановиться в учёбе. Вспомнив, как закрывала последнюю сессию, я чуть чашку с чаем не выронила. От воспоминаний как носилось по институту под презрительные взгляды преподавателей и шёпот однокурсников, которые знали, чьей девушкой я была, – меня пробрала ледяная дрожь. Я сказала, что не хочу возвращаться. Бранд не спросил почему. Он просто посмотрел на меня, и его глаза на миг сузились до холодных щелочек. Я увидела, как сжался его кулак, лежавший на столе. Он знал. Не всё, но достаточно.

На следующий день он привёз документы и новый ноутбук.

– Здесь имя куратора. Все занятия – удалённо. Расписание, контакты преподавателей. Сдаёшь всё электронно, – сказал он коротко, без лишних эмоций. И в этой простой помощи было больше заботы, чем в миллионе пустых слов. Я была благодарна. Я и не мечтала уже закончить образование, не возвращаясь в тот мир, который меня отторг.

Я погрузилась в учёбу с восьми утра до вечера, навёрстывая упущенное. Это было тяжело, но в этой тяжести была опора. Я что-то контролировала. Закрыла часть предметов, догнала группу. Теперь сидела на онлайн-лекциях, могла, пока идёт обсуждение, отключить микрофон и потянуться к Святу, сидевшему на ковре рядом. Это было... мирно. Остался год до диплома. Потом – профессия. Потом... а вот потом начиналась неизвестность.

Потому что я не знала, как дальше сложатся наши жизни. Я видела его взгляды. Те, что бродили по мне, когда он думал, что я не замечаю. Жаркие, тяжёлые, полные того желания, которое теперь отзывалось во мне не только страхом, но и странным, предательским ответным теплом.

Он иногда спал с нами. Не каждую ночь. Приходил, когда я уже засыпала, и уходил на рассвете. Я ни разу не ловила его входящим или уходящим. Но ночью, в полусне, чувствовала, как его рука обвивает мою талию, как он притягивает меня к своей груди, как его пальцы медленно перебирают мои волосы. Иногда он что-то шептал в темноту, слова терялись, оставалось только ощущение тёплого дыхания в волосах. Он никогда не будил меня. Никогда не переходил ту невидимую грань.

Близости между нами не было с той ночи, когда он поставил метку.

Метка... она была невероятно красивой. Большой, сложной. Я никогда не видела меток оборотней так близко, не представляла, что это может быть так... красиво. Вспомнилась девочка из детдома, которая в 11 классе набила себе на лопатке тату.

Одуванчик, чьи зёрна разлетались птицами. Я тогда замирала от восторга. Мечтала о своей татуировке, но ни один эскиз не казался «тем самым», да и денег всё равно не было. И вот теперь у меня был этот рисунок на коже. И он был идеальным. Каждая линия, каждый изгиб зелёного листа папоротника и тот золотистый цветок у косточки казались частью меня. Больше того – он переливался. Словно живой. Ни одна краска не могла так играть на свету. В душе я была от неё в полном, детском восторге, который стыдилась признать даже перед собой.

А ещё я начала чувствовать его эмоции. Не всегда, не ясно. Но сильные всплески – раздражение, концентрация, усталость, и... да, желание. Они приходили ко мне отголосками, как эхо из соседней комнаты. Сначала пугали, сбивали с толку. Я не могла понять их, думала это мои эмоции, пока не поймала его взгляд.

Мы купали Свята, Бранд отошёл за полотенцем. Я наклонилась над ванной, придерживая сына, и почувствовала за спиной его присутствие. Обернулась. Он стоял в дверях и смотрел. Не на сына. На меня. На мой изгиб спины, на мокрую от брызг просвечивающую майку. И в тот же миг внутри меня вспыхнула чужая, горячая искра.

Она была резкой, яркой и абсолютно не моей. С тех пор я научилась разделять: это – моё, а это – его. Ему я ничего не говорила. Но с каждым днём эти волны, приходящие от него, становились сильнее, чаще. И меня это пугало.

Пугала неопределённость. Тот Бранд, что был со мной тогда, в постели, был нежен. Но означало ли это, что он изменился навсегда? Что он не вернётся к тому грубому, безразличному сексу, который был для него нормой? Я не знала, чего ждать. И эта неизвестность была хуже всего.

В такси по дороге домой Свят уже успокоился и, прилипнув носом к стеклу, лепетал что-то на своём, указывая пальчиком на мелькающие машины и дома.

Любознательность поглощала его с каждой неделей. Он наконец перестал быть таким настороженным и взрослым, постепенно становясь больше ребенком, а не вечно трясущимся хвостиком, что ожидает обиды со стороны мира. Он начал чаще улыбаться и спокойнее отпускать меня в соседнюю комнату на занятия.

Когда он пополз, нам пришлось в панике убирать всё с пола. Историю с гардиной я вспоминала с ужасом и смехом: я была на паре, Марьяна задремала, а Свят, выкинувший игрушку до окна и не дождавшийся, что её принесут, решил, что пора поползти. А когда добрался до нее решил проверить, держатся ли эти красивые тряпки. Он сорвал их вместе с карнизом. К счастью, всё рухнуло рядом, а не на него.

Марьяна извинялась передо мной бесконечно, а сам виновник сидел в груде ткани и сиял, явно гордясь своим подвигом. Вечером, когда Бранд вернулся и увидел голое окно, он посмотрел на сына. Тот в ответ невинно улыбнулся и залопотал. Между ними так и была стена.

Свят, хоть и проводил время с отцом, постоянно пытался его ущипнуть, укусить, сделать что-то назло. Бранд же относился к этому со странной, терпеливой иронией.

Он не злился. Иногда, ловя всплески через метку, я чувствовала веселье. Его забавляли эти попытки его разозлить. И в итоге бесился и пыхтел именно Свят.

Приехав домой, я с удивлением обнаружила Бранда на кухне. Было ещё светло, а он обычно появлялся глубоким вечером.

– Вас очень долго не было. Где задержались? – его голос был ровным, но в нём прозвучала не привычная сосредоточенность. Я знала, что его люди следят за нами незаметно. Но видимо он хотел услышать ответ именно от меня. Мори сидел за столом с кружкой кофе, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул с меня на Марьяну со Святом на руках. Женщина тут же шмыгнула в коридор.

– Врач назначил плавание. Сегодня был первый урок. И, похоже, последний, – ответила я, проходя на кухню и включая чайник. Я смертельно хотела есть.

– И как всё прошло? Почему последний? – спросил он, отпивая кофе.

Я налила кипяток в кружку, пожала плечами, чувствуя, как усталость давит на плечи.

– Думаю, нас больше не пустят. Твой сын укусил инструктора.

За моей спиной воцарилась тишина. Было слышно только, как Марьяна уносит Свята в комнату переодеваться, и лёгкий стук фарфора о стол. Бранд поставил кружку.

– И за что он его укусил? – раздался его голос прямо над моим ухом.

Он стоял сзади. Я не слышала, как он подошёл. Его ладони мягко опустились на столешницу по бокам от меня, запирая. Я почувствовала спиной исходящий от него жар, знакомый и волнующий.

– Ему не понравилось, как тот окунул его с головой, – проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– А почему нашему сыну вообще назначили плавание? – в его голосе прозвучала лёгкая, тёмная усмешка.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он был так близко. Его глаза, зелёные и глубокие, смотрели прямо в мои.

– Потому что он набрал лишних полтора килограмма, – выдохнула я.

– Кто такое сказал? – он произнёс это тихо, почти шёпотом, наклонившись ещё ближе. Его дыхание коснулось моего лба.

Я не могла оторвать взгляда. Он гипнотизировал. Страх и что-то ещё, тёплое и предательское, сплетались внутри в тугой узел.

– В-врач, – прошептала я.

Уголок его губ дрогнул.

– Я думаю, нам стоит позаниматься плаванием всем втроём. Чтобы он привык. Маленькие и большие медведи очень любят воду... – он прошептал эти слова, и его губы оказались в сантиметре от моих.

В воздухе повисло напряжение, густое, сладкое и опасное. Вся комната сузилась до пространства между его телом и столешницей, до его взгляда, до ожидания в его неподвижной позе. Моё сердце колотилось в груди так громко...

И тут в коридоре раздались шаги и воркующий голос Марьяны, возвращавшейся с переодетым Святом. Мгновение рассыпалось. Бранд мягко отстранился, будто ничего и не было. Прошёл мимо Марьяны и сына, и я увидела, как он аккуратно, одним указательным пальцем, тронул кончик носа малыша. Простой, нежный жест.

Только когда он вышел из кухни, я смогла отлепить от столешницы онемевшее тело. Рука дрожала, когда я поднесла кружку с чаем к губам. Внутри всё горело.

24 Сладкое

Готовились ко сну мы поздно. Свят уже лежал на паласе на спинке, глазки закрыты, пухлые губы чуть приоткрыты в безмятежном дыхании. Почти уснул. Я меняла постельное бельё и когда Марьяна тихо вошла, чтобы переложить его в кровать, он только подложил ладошку под щёку и окончательно провалился в сон. Устал за день.

Я уже без прежнего леденящего страха могла оставить его одного на кровати, зная, что он не проснётся. Сходила в душ, стоя под горячими струями и мысленно отмечая изменения.

Шрам окончательно зажил, превратившись в аккуратный розовый рубец, который почти не беспокоил. И я сама прибавила в весе. Осторожно, по чуть-чуть. Тело, измождённое беременностью и стрессом, понемногу возвращалось к своим формам, и в этом была огромная заслуга Марьяны.

Она готовила так, что от ароматов слюнки текли, и я, забыв обо всём, уплетала её стряпню. Я грешным делом уже подумывала, что она делает это специально. Она часто вздыхала смотря на меня и говорила о том, что мама медведя должна иметь пышные формы. Но они мне не грозили. Я никогда не была полной а грудь и вовсе… слезы. Она у меня была не большая даже в период кормления.

Вытираясь, я с удовлетворением вспомнила, что вечером она напекла корзиночек с черникой. Идея выпить чай с тёплой, тающей во рту выпечкой показалась раем. Я надела пижаму. Короткие шортики и майку на тонких бретельках и босиком пошла на кухню.

В доме царила сонная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. На кухне я беззвучно достала чашку, заварила чай, на секунду задумавшись о том, что Бранд, наверное, терпеть не может такой «быстрый» чай. Потом осторожно сняла с тарелки на столе полотенце, под которым прятались тёплые ещё корзиночки. Их ягодный, сладковато-масляный аромат ударил в нос, заставляя желудок предательски урчать.

Я собиралась унести всё к себе в комнату, но взгляд упал на щель под дверью в кабинет Бранда. Оттуда пробивался свет. Он вернулся не так давно и, скорее всего, не ел.

Мысль промелькнула сама собой: сделать ещё одну кружку. Просто по-человечески. А заодно… поговорить. Сейчас. Пока я опять не струсила и пока он дома.

Я встала на стул, достала с верхней полки шкафа старый деревянный поднос. Расставила на нём две чашки, тарелку с корзиночками. Ловко перехватила поднос одной рукой, привычным движением – навык работы официанткой в караоке-баре на первом курсе ещё никуда не делся.

Только открыв дверь, и пройдя до середины кабинета, я поняла ошибку.

Бранд был не один.

На кресле около стола сидел Юра. Я не видела его с того дня, когда пыталась сбежать. Его присутствие было как удар тока. Я замерла на пороге, с подносом в руке.

– Ой… ты не один.

Бранд медленно поднял на меня взгляд. Не отрываясь, следил за каждым моим движением, за моей позой, за тем, как я сжимаю край подноса. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

– Проходи. Ты что-то хотела?

Его голос звучал ровно, слишком ровно и это прошлось искрой страха по позвоночнику. Он был недоволен.

– Я… тогда позже зайду, раз вы заняты, – пролепетала я, чувствуя, как жар стыда заливает шею и щёки.

– Нет, – коротко отрезал он. – Юра уже уходит. Правда, Юр?

– Да, мне пожалуй пора, – хрипловатый голос за моей спиной прозвучал почти мгновенно. Я почувствовала, как воздух сдвигается, когда Юра прошёл мимо, не глядя на меня. Дверь за ним тихо захлопнулась.

Я всё ещё стояла как вкопанная. Хотела повернуться и уйти, сказать, что зайду потом, но он уже встал. Неспешными, тихими шагами хищника подошёл ко мне, взял поднос из оцепеневших рук и отставил на стол. А потом его пальцы обхватили моё запястье. Не больно, но так, что стало ясно. Сопротивляться бесполезно.

– Бранд, что ты… – начала я, но он дёрнул меня на себя, отходя на шаг и сел в кресло. Легко и точно усадив к себе на колени.

Я ахнула, пытаясь соскочить, но его рука железным обручем сомкнулась на моей талии, прижимая к себе. Вторая рука легла на обнажённое бедро, чуть выше колена. Его пальцы были горячими, почти обжигающими на коже. Он прижался лицом к моей шее, глубоко, с каким-то почти болезненным усилием вдохнул.

– И что это было? – прошептал он прямо в кожу у уха. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. – Почему ты вертишь перед ним задницей в такой… Пришла трусы показать?

От неожиданности и нелепости обвинения у меня перехватило дыхание.

– О чём ты? Я ни перед кем ничем не вертела! Я хотела с тобой поговорить, чай принесла! – вырвалось у меня, и я попыталась оттолкнуть его, упираясь ладонями в мощную грудь. Но он был неподвижен, как скала.

– Что-то пока этого пиздюка в нашем доме не было, ты ко мне не заходила в таких коротких шортиках чай пить, – прошипел он, и его губы коснулись мочки уха. Дыхание было горячим, прерывистым.

– Я не знала, что ты не один! Свята только уложила, не знала, что тут кто-то есть! И если бы знала – не пришла бы! – голос мой дрожал от возмущения и чего-то ещё, щемящего и знакомого – страха. – Ты же знаешь, я не вру! Ты чувствуешь! Почему ты так себя ведёшь?

– Потому что мне, блядь, башню рвёт от осознания, как он на тебя пялится, – его слова были тихими, но каждое било, как молот. Он прикусил мочку уха, не больно, но достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. – Ты ему нравишься. Знала об этом?

Он снова вдохнул запах моей кожи, его пальцы сжались на бедре. Я онемела. Это… было невозможно. Как я могу нравится кому то вроде Юры? За ним много девчонок бегало. Он ко мне никогда знаков внимания не проявлял. Бред. Просто бред.

– Ты выдумываешь. Никому я не нравлюсь, – прошептала, пытаясь отстранится.

– О, нет. Он хочет тебя. И я это чувствую. К тому же он сам признался, что влюблён… А то, как от него сейчас волной несло возбуждением, когда ты зашла в этих шортах, которые половину твоей задницы оголяют… – его голос сорвался на низкий, животный рык. – Мне хочется вырвать ему глазенки, чтобы он на тебя, блядь, больше не смотрел.

– А я-то причём? – голос мой стал тонким, почти писклявым. – На меня-то ты почему злишься? Я ведь ничего не сделала!

– Я не злюсь на тебя. Я тебя ревную, – отрезал он, и это прозвучало как приговор.

Его язык влажно скользнул от шеи до уха, а потом он снова взял мочку в рот, заставив меня вздрогнуть и невольно вцепиться в его футболку. Внутри всё сжалось, а между ног предательски потеплело.

– Отпусти, – попыталась я вырваться, но он легко поднял меня и посадил на край стола, прямо на разбросанные бумаги. Бранд раздвинул мои ноги так, чтобы они упирались в подлокотники его кресла, и вкатился между ними, снова оказавшись вплотную.

– Так. Говоришь, ты принесла мне чай и… – он бросил взгляд на поднос, и мне стало безумно неловко в этой позе. Я попыталась спустить одну ногу, но он перехватил её за щиколотку и поставил обратно.

– Это корзиночки. Марьяна напекла. Бранд, я на каких-то важных документах сижу!

– Это хуйня, а не неважные документы, – отмахнулся он, не сводя с меня глаз. – Так. Говоришь, корзиночки вкусные?

Он водил рукой по моему бедру, поднимаясь всё выше, к краю шорт. Я пыталась свести колени, но он был слишком близко.

– Да… вкусные…

– И ты больше мне ничего более вкусного не принесла? – его пальцы скользнули под ткань шорт, коснулись кромки моих трусиков, прошлись по краю метки. Я почувствовала, как там стало влажно и горячо. Дыхание перехватило.

– Больше… ничего нет. Она больше ничего не испекла. Только они… но они правда вкусные, – я лепетала, теряя нить разговора от его прикосновений.

– Ты обманываешь меня, Лиза, – произнёс он с убийственной серьёзностью, и его палец проник под ткань, коснувшись самого чувствительного места. Я ахнула.

– Я не понимаю… Правда, нет ничего, бо…

Он наклонился. Одним движением отодвинул шорты в сторону, обнажив меня. Его палец скользнул внутрь, всего на фалангу, но этого хватило, чтобы всё тело выгнулось в дугу.

– Бранд, ты что творишь? Немедленно прекрати!

Он вытащил палец, медленно, не отрывая от меня взгляда, поднёс ко рту и облизал. От этого простого, дико эротичного жеста у меня в глазах потемнело. Щёки пылали.

– Бранд!

– Врунья, – повторил он тихо. – Ты обманула меня, Лиза.

– Я ничего лживого не сказала! Чем я тебя обманула?

Он дёрнул меня за бёдра, и я оказалась на самом краю стола. Он взял мои ноги под колени, наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

– Ты обманула меня, что самое сладкое в доме это чёртовы корзиночки. Но нет. Самое сладкое… ты. Спрятала вот здесь.

И прежде чем я успела что-то понять, он ловко закинул мои ноги себе на плечи. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и завалилась на спину, смахивая на пол его ноутбук. Грохот был оглушительным в тишине.

– Я не специально… – прошептала я, охваченная ужасом.

Но он уже не слушал. Его руки отодвинули ткань шорт, а губы прикоснулись к метке на внутренней стороне бедра. Он поцеловал, а затем прикусил нежно, заставляя ёкнуть сердце. А потом… потом его язык нашёл совсем другое место.

Горячий, влажный, безжалостно точный.

Он не просто ласкал, требовал, заставлял каждую клетку моего тела кричать. Сконцентрировался на самом чувствительном месте, и волны удовольствия, горячие и тяжелые, накатывали одна за другой, лишая воли, стирая мысли. Я металась под ним, чувствуя, как стол дрожит от моих судорожных движений.

– Такая сладкая, маленькая обманщица… – его хриплый шепот долетал до меня сквозь туман наслаждения. – Неужели думала спрячешь самое вкусное от меня?

Его руки схватились за края моих шорт. Резкий рывок и ткань соскользнула, оставив меня полностью обнаженной перед ним под холодным светом лампы. Я вскрикнула, пытаясь прикрыться, но он уже встал между моих раздвинутых ног, его пальцы уверенно обхватили бёдра.

Одна его ладонь легла на стол рядом с моей головой, чтобы поддерживать вес, а пальцы другой руки, влажные от моих же соков, медленно, неумолимо нашли вход. Не один. Два. Они вошли в меня с глубоким, влажным звуком, от которого у меня в висках застучало. Я закинула голову назад, глаза закатились.

Он начал двигать ими. Не спеша, но с такой сокрушительной точностью, что каждый толчок бил прямо в самую суть. Мои ноги, закинутые ему на бёдра, дрожали от напряжения. И сил оттолкнуть его не было. Как и сдержать стоны рвущиеся из самой голодной глубины.

Эти звуки. Хлюпающие, откровенные . Они наполняли комнату, смущая до глубины души. Я пыталась их заглушить, кусая губу, но не получалось.

Он наклонился, заслонив свет. Его губы прижались к моим в жгучем, влажном поцелуе, украденном вместе с дыханием. Я почувствовала свой вкус на его губах и от этого узел еще сильнее сжался внизу живота. Я горела. А он лишь подливал масла в этот пожар.

– Кричи, не сдерживайся, – прошептал он губами по моей коже, и его голос был низким, вибрирующим, полным тёмной усмешки. – Громче. Чтобы показать, чья ты. Ведь этот сучонок… – он вдавил пальцы глубже, заставив меня взвыть, – …он ещё не ушёл. Стоит за дверью и слышит, как ты поёшь. Чувствует, какая ты сладкая. Но только моя.

От этих слов, грязных и порочных, по телу пробежал не холод, а новая, постыдная волна жара. Я просто стонала его имя, потерянно, почти беззвучно, моя рука вцепилась в его волосы на затылке, другая в плечо, пытаясь притянуть его ближе, слиться воедино, чтобы прекратить эту пытку-наслаждение.

Его свободная рука скользнула под мою майку, грубо сжав грудь. Острая смесь боли и удовольствия вырвала у меня новый, громкий стон.

Всё во мне сжималось, готовое взорваться. Жар в низу живота сгустился в тугой, болезненно-сладкий ком. Я задыхалась, моё тело выгнулось в поиске еще большего контакта.

– Бранд… я…

– Я знаю, – прохрипел он, и в этот миг его пальцы вошли особенно глубоко, с такой силой и точностью, что мир взорвался белым светом.

Оргазм накрыл меня с головой, немой, сокрушительный. Тело затряслось и он прижал меня к себе так крепко и нежно, горло сдавила судорога, и я, беззвучно открывая рот, вцепилась в него, как утопающий.

Бранд прикрыл мои губы своим поцелуем, поглощая мой восторг и стыд, пока волны не начали отступать, оставляя после себя дрожь и полную, оглушающую опустошённость.

Когда я смогла снова видеть, он уже вынул пальцы. Я почувствовала бёдром твёрдый, огромный бугор на его штанах. Моё дыхание всё ещё срывалось.

– А ты?.. – прошептала я, не в силах выговорить больше.

Он лишь покачал головой, коротко, твёрдо. Его глаза в полумраке горели зелёным огнём, но в них читалась железная воля. Он мягко чмокнул меня в губы, всё ещё влажные и пухлые от поцелуев, а потом, не говоря ни слова, принялся помогать мне.

Аккуратно стянул шорты с моих лодыжек и натянул обратно. Его движения были практичными, почти заботливыми, что контрастировало с тем, что произошло секунды назад.

Потом он легко снял меня со стола, словно я весила не больше перышка, и усадил в своё массивное кресло. Я безвольно откинулась на спинку, чувствуя, как дрожь медленно покидает конечности. В голове гудело: Кто этот мужчина? Что с ним? Почему?

Бранд тем временем подошёл к упавшему ноутбуку, поднял его. Экран был пронизан паутиной трещин. Он без эмоций посмотрел на него, закрыл и отложил на край стола.

Затем, движением, полным странной, хищной грации, присел на тот же стол, бедром опершись о край, прямо напротив меня. Он протянул мне мою же остывшую кружку чая и тарелку с корзиночками, теперь казавшимися обманом века.

– О чём ты хотела поговорить? – спросил он. Его голос был спокоен, ровен, как будто мы только что обсуждали погоду, а не то, что он только что сделал со мной на этом столе.

Я не могла поднять на него глаза. Стыд жёг изнутри, смешиваясь с остатками удовольствия и диким, неконтролируемым любопытством. Все приготовленные слова, все осторожные вопросы испарились.

– Почему ты так изменился ко мне? – вопрос сорвался с моих губ раньше, чем мозг успел его проанализировать.

Он замер. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой. Бранд отставил свою чашку, так и не сделав и глотка чая. Скрестил руки на груди, не сводя с меня пронзительного взгляда. В его позе не было ни злости, ни раздражения. Была лишь готовая взорваться напряжённость.