Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

33. Папа

Лесистая поляна, освещенная косыми лучами фар приехавших машин, превратилась в театр абсурда. В центре Ярослав, с безумием в выгоревших глазах и лезвием, прижатым к горлу Лизы. И Бранд, застывший в десяти шагах, весь как сжатая пружина, готовый разорвать мир пополам, но скованный страхом за неё.

– Какого чёрта, Яр? – голос Бранда прозвучал низко, почти спокойно, но эта тишина перед бурей была страшнее крика. В нём клокотала не только ярость, но и горечь. Горький осадок от предательства того, кого он когда-то считал если не братом, то уж точно своим. – Мы же дружили. Ты жил в моём доме. Ел за одним столом.

– Дружили?! – Ярослав взвизгнул, исказившись в гротескной гримасе. Его трясущаяся рука с ножом дёрнулась, и на шее Лизы выступила новая алая черта. – Никогда! Никогда мы не были друзьями! Мой отец – Альфа! А ты… ты занял его место! Моё место!

Тишину после его крика разрезал короткий, сухой хохот Бранда. Звук, полный такого ледяного презрения, что даже некоторые из клановцев, стоявших в темноте, невольно съёжились.

– То есть, ты считаешь, что самозванец Илья, твой отец, занимал своё место по праву? Не смеши меня, щенок.

Он сделал шаг вперёд, и Ярослав инстинктивно отпрянул, сильнее вжимая Лизу в дерево.

– Илья получил это место, отравив моих родителей. Из-за него мой старший брат носит ошейник как животное и скитается больше двадцати лет по этим ёбаным лесам, а его пара увядает на глазах! Твой отец, это… мерзкое отродье, притащили в клан и дали ему кров, признали сыном только потому, что моя мать была жалостливой. Пожалела сына младшего брата моего отца. Конченного отброса, которого лишили клыков за попытку поджога родного гнезда! Илья в него пошёл – такой же мразотный выродок, который не пожалел и твою мать, и отнял тебя у неё. И ты ещё после этого смеешь визжать, что что-то ему «дали»? Единственное, о чём его просили – не мешать и помочь воспитать меня. Потому что мои родители были в годах и подкошены горем. А тебя приняли. Тебе дали образование, кров, силу. И это моя вина, что твой отец – тварь?

– Ты врёшь! – Ярослав замотал головой, слюна брызгала с его губ. – Отец сказал мне… он сказал, что ты найденыш! Выгодная пешка старейшинам! Что ты никто! Истинный наследник – я! Но ты всё занял… А потом ты вылечился! Как, сука?! Как ты смог? Трава, которой мы тебя кормили годами… Клан должен быть моим! Слышишь?! МОИМ! Мы с Кристой должны были править вместе но сучка вышвырнула меня как только ты в больницу попал! Я! Я наследник и клан и все вы мои!

Истерика в его голосе достигла пика. Бранд видел, как туман наркотиков и ненависти пляшет в его глазах. Разум не работал, остался только животный вопль обиды.

Спокойно, почти ритуально, Бранд скинул с плеч тяжёлое шерстяное пальто. Оно упало на мёрзлую землю. Затем он начал закатывать рукава белой рубашки, обнажая мощные, покрытые шрамами и жилами предплечья. Каждое движение было размеренным, полным смертельной уверенности.

– Отпусти женщину, – произнёс он, и его голос приобрёл металлический отзвук. – Не прикрывайся ей, как последний гандон. Ты хочешь клан? Хочешь силу? Так возьми. Победи меня. Покажи свою мощь, Ярослав. Докажи, что достоин управлять кланом Медведей. Если победишь – я отойду в сторону. Клан твой. Но если проиграешь… – Бранд сделал паузу, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный свет, – ты будешь изгнан. Так же, как твой дед. С позором. Без клыков. Отверженным. Навсегда.

Соблазн был слишком велик. Безумие и уверенность в своей «правоте» пересилили осторожность. С криком, больше похожим на визг, Ярослав оттолкнул Лизу. Она, прижимая к груди Свята, едва устояла на ногах, отступив на несколько шагов назад, в тень сосен. В тот же миг, как по невидимому сигналу, две тени – Марьяна и Юра – начали бесшумно смещаться по дуге. Готовясь встать между ней и возможной угрозой.

А в центре поляны началась бойня.

Ярослав бросился вперёд, как обезумевший шакал. Его удары были быстрыми, яростными, но беспорядочными. Бранд не нападал. Он уходил. Ловко, почти небрежно отклоняя голову, делая микроскопический шаг в сторону. Прямой удар рассекал воздух у его виска. Замах – проносился над плечом. Он не просто уворачивался – он унижал. Показывал всю пропасть между тренированным бойцом и озверевшим наркоманом, между истинной силой и её жалкой пародией.

Лиза, прижимая к себе Свята, чувствовала, как каждый её мускул напряжён до предела. Малыш на её руках не плакал. Он затих, уставившись огромными, тёмными глазами на отца. Его крошечные пальчики вцепились в материнскую руку с такой силой, что коготки вылезли и впивались в кожу. Но она молчала.

И когда у Ярослава, захлёбывающегося от бессильной злобы, уже начало перехватывать дыхание, когда стало ясно, что силой ему не взять, в его глазах вспыхнула отчаянная, подлая решимость. Рука рванулась за пояс.

– Бранд! – успела крикнуть Лиза, но было поздно.

Выстрел прожег тишину, оглушительно громкий в ночном лесу. Бранд вздрогнул, отшатнулся. Пуля задела его, чиркнув по мясистой части плеча, разорвав ткань рубашки и оставив кровавую борозду. Боль была острой, жгучей, но не смертельной. Однако это был выстрел.

И в этот миг, отчаянный, испуганный, чистый звук разорвал воздух:

– Па-па! Па-па-а-а!

Свят закричал. Заплакал. И это слово, это первое, вырванное страхом за отца слово, ударило Бранда сильнее любой пули.

Что-то щёлкнуло в нём. Игра закончилась. В его глазах погасла холодная насмешка, осталась только сокрушительная, праведная ярость. Он больше не уворачивался.

Ярослав, увидев это изменение, попытался снова поднять пистолет, но его рука дрожала. Он не успел.

Удар Бранда пришёлся точно в челюсть. Не просто сильный. Сокрушающий. Вложенный в него вес всего тела, вся ярость за предательство, за страх в глазах Лизы, за слёзы сына. Раздался глухой, костный хруст. Ярослав отлетел, как тряпичная кукла, пропахав спиной землю и замер в неестественной позе.

И тогда случилось то, от чего замерли все, даже самые видавшие виды клановцы.

Свят, всё ещё на руках у Лизы, вдруг выгнулся. Его маленькое тельце задрожало, не от плача, а от какого-то внутреннего напряжения. Раздался тихий звук рвущейся ткани – комбинезончик не выдержал. И там, где только что был малыш, оказался… медвежонок. Крошечный, пушистый, с тёмными влажными глазками-бусинками. Он выскользнул из остатков одежды и ткнулся носом в лицо матери, а потом, неуклюже переваливаясь, рванулся через поляну.

К Бранду.

Бранд, с кровью на плече, замер. Он видел, как этот комочек тёмного меха бежит к нему, спотыкаясь о корни. Всесильный Альфа, только что сокрушивший врага, опустился на одно колено, широко раскинув руки.

Медвежонок дополз до него и, издав тонкий, жалобный звук, залез к нему на колени, а потом выше – уткнулся мокрым носом в его шею, под подбородок, тихо поскуливая.

Бранд обхватил его большими, грубыми руками, бережно, как драгоценность. Он прижал к своей окровавленной рубашке, закрыв ладонью от мира.

– Тише, малыш, – прошептал он, и его голос, всегда такой твёрдый, дрогнул, стал непривычно мягким, почти нежным. – Тише. Я здесь. Я с тобой. Всё кончено.

Он поднял глаза, чтобы найти взгляд Лизы, чтобы убедиться, что она видит это чудо. И увидел, как она, всё это время державшаяся на чистом адреналине и материнском инстинкте, медленно, словно в замедленной съёмке, оседает на землю. Напряжение, страх, боль – всё нахлынуло разом и выключило сознание.

Тьма накрыла её с головой, последним, что она услышала, был сдавленный, хриплый шёпот Бранда, обращённый к их сыну, и почувствовала, прежде чем погрузиться в небытие, как крепкие, знакомые руки уже ловят её, не давая упасть, заключая в твёрдое, безопасное кольцо вместе с их маленьким, пушистым чудом.

Их семьёй.

34. Плюшка

Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь шуршанием бинтов и тяжёлым дыханием. Я смотрела на Бранда. Он сидел в глубоком кресле, босой, в одних тёмных брюках. Облепленные на бёдрах грязью и засохшей хвоей. А я не смотря ни на что очнулась чистая... Все раны обработали пока я была без сознания и меня обтерли от грязи...

Осознание того, что он ставит моё благополучие выше своего разливается в груди жгучим трепетом и я неосознанно провожу пальцами по пластырю на шее. Царапины скорее всего уже зажили, но по глазам моего альфы видно, что он чувствует вину за них. Вину, за то, что не успел предотвратить это раньше.

Его торс был обнажён, демонстрируя рельеф мышц. Врач, суровый мужчина хмурился пока заканчивал перевязку.

Но мой взгляд цеплялся не за рану. Он цеплялся за картину, от которой что-то сжималось внутри, одновременно щемя и согревая.

На его другой руке, прижатый к груди, сидел Свят. Он так и остался медвежонком. Крошечный комочек тёмно-бурого меха, с взъерошенной шёрсткой, уткнувшийся влажной мочкой носа в отцовскую шею.

Его бока мерно поднимались и опускались, а одно ушко время от времени дёргалось, прислушиваясь к голосам. Но стоило врачу сделать чуть более резкое движение, крошечная лапка с миниатюрными коготками впивалась в кожу Бранда, а мордочка прижималась ещё сильнее.

Он не отпускал. Как будто это единственная точка опоры во внезапно перевернувшемся мире.

Я сидела рядом, на краю дивана, ощущая холодную жгучесть антисептика на ободранном бедре. Моя мелкая рана на фоне всего этого казалась царапиной. Бранд сидел неподвижно, позволяя врачу работать, но его взгляд, тяжёлый и уставший, был прикован к сыну. Большая, грубая ладонь медленно, с непривычной нежностью, гладила медвежонка по спинке, от холки и до хвостика.

– Ну, давай уже, – тихо, почти ворчливо произнёс Бранд, его губы едва тронули макушку пушистой головы. – Оборачивайся обратно, вредина. Неудобно тебя так держать.

В ответ ушко дёрнулось сильнее. Медвежонок приоткрыл один тёмный-претемный глаз, посмотрел снизу вверх в лицо отца. И выдохнул. Такой глубокий, горький, человеческий вздох, который казался невероятным, исходя из этого пушистого тельца.

Потом он снова уронил мордочку на плечо, всем видом выражая уныние.

– Бранд, он… – начала я, голос сорвался.

– Он не может, – перебил он меня, не отрывая взгляда от сына. Его собственный голос был хриплым, но мягким. – Слишком напуган. Стрессовый оборот – всегда самый тяжёлый. Телу проще остаться в той форме, где сильнее. Где есть когти и зубы, даже если они молочные.

Врач встал, собрав окровавленные салфетки и инструменты в чёрный пакет.

– Не напрягайте руку часа два. Швы рассосутся сами. Пуля была… с подарком. Аконит. Но у вас регенерация хорошая, затянется быстро. Если не будете напрягать.

Последнее слово он произнёс с особым ударением, бросив многозначительный взгляд сначала на Бранда, потом на меня, и вышел, оставив нас в тягостной, но уже своей тишине.

Бранд не отреагировал на предупреждение. Он глубоко вздохнул, и его свободная рука с перевязанным плечом потянулась ко мне. Он обхватил меня за плечи, грубо, почти по-медвежьи, и притянул к себе. Я вписалась в пространство между его боком и подлокотником кресла. Он прижал меня к себе, и его лицо уткнулось в мои волосы. Глубокий, дрожащий вдох.

– Я чуть умом не тронулся, – прошептал он прямо в кожу на моём виске. Голос был разбитым. Дрожащим. – Думал, потеряю тебя. Обоих.

От его слов, от этого неприкрытого, сырого ужаса, по моей спине побежали ледяные мурашки. А под щекой, прижатой к его груди, я чувствовала оглушительный, бешеный стук его сердца. Оно колотилось, как после марафона. Как после смертельной схватки.

Вся моя собственная собранность, всё напряжение, что держало меня на плаву, вдруг лопнуло. Я вся сжалась в комок, а потом резко дернулась. Скинула его руку со своего плеча. Его брови взметнулись вверх от удивления и мгновенной, пронесшейся в глазах тревоги. Но я не отстранилась.

Я перекинула ногу через его бедро и, не обращая внимания на боль в своей ноге, оседлала его, устроившись сверху. Прижалась всем телом к его мощному торсу, обвила руками шею и уткнулась лицом в то же место, куда прильнул сын – в основание его шеи, где бился пульс. Вдохнула его запах – кровь, лес, пот, мужчина. Его запах.

– Ты… – мои слова потонули в его коже. – Дурак. Безумный, огромный дурак.

Я почувствовала, как его грудь вздыбилась подо мной от беззвучного, сдавленного смеха.

– Но я надеюсь… твой дурак? – он произнёс это так тихо, так неуверенно, с такой натянутой, хрупкой надеждой, что это окончательно снесло все плотины внутри меня.

Я просто разревелась. Не красиво, не тихо. А взахлёб, с надрывом, сотрясаясь всем телом. Сдерживаемый страх, боль, тоска, и та безумная, всепоглощающая нежность, что сковала меня при виде его с нашим сыном – всё вырвалось наружу. Я вцепилась пальцами в его волосы на затылке и дернула, не со зла, а от невозможности выразить это иначе.

– Конечно ты мой дурак! – выдохнула я сквозь слёзы, нисколько не стесняясь. – Я же тебя люблю, идиот! Всегда любила!

Он замер. Абсолютно. Даже дыхание, кажется, остановилось. Потом его руки – одна здоровая, другая, перевязанная, – осторожно, будто боясь спугнуть, обхватили меня, прижали ещё крепче.

– Правда? – вырвался у него шёпот, полный неверия и такой надежды, что мне снова захотелось плакать. – Правда любишь?

– Конечно, правда, – прошептала я, целуя его кожу, солёную от пота и, кажется, от чего-то ещё. – Всегда.

Между нашими телами вдруг началась возня. Послышался возмущённый, сонный писк. Маленький пушистый комочек, зажатый в наших объятиях, начал вырываться, тычась мордочкой то в мой бок, то в грудь Бранда. Мы разъединились на сантиметр, и Бранд, не отпуская меня одной рукой, другой потрепал медвежонка за макушку.

– И тебя мы любим, вредина пушистая, – его голос прозвучал густо, с непривычной, тёплой усмешкой. – Успокойся. Спи.

Свят, кажется, удовлетворился этим. Он обошёл мою руку, устроился в ложбинке между нашими телами, свернулся калачиком и, наконец, затих, его дыхание стало глубоким и ровным.

И мы сидели так, втроём, в молчании, которое было громче любых слов. Его рана, мои ссадины, следы битвы на его костяшках – всё это было здесь, в этой комнате. Но поверх этого, как тёплое одеяло, лежало нечто новое. Хрупкое и невероятно прочное. Наше.

***

Я уснула, кажется, первой, утонув в глубоком, беспамятном сне после всего пережитого. В себя меня вернул грохот. Не просто стук, а сокрушительный удар, от которого дрогнули стены.

Сердце ёкнуло, забилось в паническом ритме. Я сорвалась с кровати и вылетела в гостиную, ещё не вполне осознавая, что происходит. Картина, которая предстала передо мной, заставила сердце не просто упасть, а провалиться куда-то в пятки.

Гостиная... Ну, то, что от неё осталось. Журнальный столик лежал на боку с проломленной столешницей. Кресло перевернутое валялось в углу, а на него свисала порванная штора. И посреди этого хаоса стояли они.

Огромный бурый медведь. Его мощные лапы, каждая размером с мою голову, упирались в паркет, плечи были напряжены. И прямо напротив, в трёх шагах, прижавшись к разбитому комоду, стоял маленький медвежонок. Свят. Он был взъерошен, весь ощетинился, и от него исходило не столько угрозы, сколько дикого, испуганного упрямства. Казалось, они замерли в каком-то важном, зверином диалоге, недоступном мне.

Когда я влетела в дверь, оба повернули головы. Большой медведь фыркнул, выдохнув облачко пара. Его тёмные,совершенно нечеловеческие глаза нашли меня. И что-то в них смягчилось. Он медленно, осторожно, чтобы не задеть остатки мебели, развернулся к моему телу и пошёл.

Мой разум кричал, что передо мной тонна мышц, меха и когтей, способных разорвать на части. Но инстинкт глубже знал, что это мой медведь. Я сглотнула комок в горле, не отступая. Он подошёл так близко, что я почувствовала его тепло и запах. Дикий, лесной, смешанный с запахом нашего дома.

Он приподнялся на задних лапах, заслонив меня всей своей исполинской массой, и... нежно, очень нежно ткнулся холодным, влажным носом в мой.

– Бранд... – прошептала я, поднимая руку. Мои пальцы погрузились в густую, грубоватую шерсть на его шее.

Но в его медвежьих глазах, так близко, я вдруг увидела не просто зверя. Я увидела усталость. Грусть. Что-то глубоко человеческое и растерянное. Он тихо, почти неслышно заворчал, и это звучало как сдавленный стон. Его огромные лапы, способные ломать деревья, осторожно обхватили меня. И он начал заваливаться на спину, мягко увлекая меня за собой.

– Бранд! Что ты... Ай! – я взвизгнула, когда мы рухнули на пол.

Грохот был таким, что, кажется, сработала бы сигнализация, будь она у нас. Мы приземлились на ковёр, и я оказалась сверху, прижатая лапами к мощной, покрытой шерстью груди. Он весил так невероятно много, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я боялась пошевелиться, чтобы не провалиться вместе с ним сквозь перекрытия.

Здравствуйте, а мы ваши соседи…

Свят, увидев это, немедленно отреагировал. С возмущённым писком он подскочил, вцепился острыми молочными зубами в ближайшее отцовское ухо и принялся яростно его трепать, топая задними лапками. Бранд даже не повёл этим ухом. Он лишь глубоко вздохнул, и его грудь подо мной поднялась, а потом опустилась.

И в этот абсурдный момент, лежа на медведе размером с автомобиль, под взволнованные рыки медвежонка, меня вдруг прорвало. Я рассмеялась, тихо, с нервным оттенком, и прошептала ему в то ухо, которое не занял сын:

– Ты… ты такая плюшка, Бранд. Вот и буду тебя теперь так называть. Плюшка.

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Голова медведя рядом с моей взметнулась. Он оторвал её от пола и уставился на меня. В этих тёмных глазах было столько шока, такого чистого, неподдельного.

ЧТО?!

Я рассмеялась громче.

А Свят, кажется, почувствовал смену атмосферы. Он разжал челюсти, отпрыгнул в сторону и сел на попу. Его маленькое пушистое тельце вдруг задрожало. Мех как бы стёрся, растворился в воздухе, и через секунду на полу сидел голенький малыш, который с недоумением смотрел то на меня, то на отца.

И тут же, будто подхваченный этой волной, обратился и Бранд. Гигантский зверь словно схлопнулся, мех исчез, форма сместилась, смягчилась, и подо мной вместо бурой шкуры оказалась тёплая, твёрдая человеческая кожа. Я лежала на его голой груди, а он, уже снова человек, смотрел на меня снизу вверх с выражением величайшей обиды и изумления на своём обычно непроницаемом лице.

– Ты… – его голос был хриплым от недавнего рыка. – Ты могучего зверя, альфу клана Медведей… назвала… плюшкой?

Я залилась беззвучным смехом, трясясь у него на груди, и скатилась с него на бок. Потом, отдышавшись, схватила первую попавшуюся подушку с разорванного дивана и швырнула ему на голые бедра, чтобы прикрыть хоть что-то.

– Ну да, плюшка, – сказала я, подмигивая. – Самая опасная плюшка в округе. Я вечером проверю, что там под подушкой спряталось…

Я не стала договаривать, позволив намёку повиснуть в воздухе. Подмигнув ещё раз, я поднялась, подхватила с пола ошарашенного и голенького Свята, который тут же обвил мою шею ручками.

– А тебя, буян, пора в ванну. Отмывать от папиных медвежьих нежностей.

И я пошла прочь из разрушенной гостиной, чувствуя на спине его горящий, полный немого возмущения и, кажется, смущенной улыбки взгляд.

Иногда, что бы построить что-то поистине крепкое нужно разрушить все хлипкое и не прочное.

Эпилог

Две полоски.

Две.

Полоски.

Яркие, неумолимые, пересекающие окошко теста, как приговор. Или как благословение. Смотря с какой стороны посмотреть.

Я сидела на краю ванны, сжимая в дрожащих пальцах пластмассовую палочку, и смотрела на них до тех пор, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, диким, радостно-паническим вихрем.

Шесть лет.

Прошло шесть лет с того дня, когда наш мир, шаткий и окровавленный, наконец обрёл точку опоры. С тех пор, как Свят – наш маленький буян, превратившийся в неугомонного, слишком умного для своих лет мальчишку. Он ведь уже готовится идти в первый класс. Вместе с Лирой.

Мысль о Лире заставила мои губы дрогнуть в улыбке сквозь накатывающую тревогу. Дочь Сириуса и Майи. Наша племянница, по сути. Эти двое сошлись, как две половинки одного бедствия. Где один – там тут же и вторая. Что они только не вытворяли. Вспомнилось, как на прошлой неделе Лира ночевала у нас. Я уложила двух разбойников и долго уговаривая закрыть глаза.

А ночью, уже после того, как мы с Брандом… ну, после того, как мы потратили изрядное количество калорий друг на друга, я решила спуститься за чаем. Жажда мучила невероятная.

Я зашла на кухню и… моя челюсть буквально познакомилась с полом. В темноте, освещённой лишь полоской лунного света из окна, на кухне стояли двое. Свят, наш крепыш, а на его плечах, ножками стояла, вытянувшись в струнку, – Лира.

Она старательно тянулась к верхней полке, где в хрустальной вазе прятались запрещённые конфеты. Их спалили. И в тот миг, когда свет щёлкнул, они обернулись.

Две пары огромных, полных шока глаз. Они выглядели настолько ошарашенными и одновременно таким слаженным дуэтом, что мне стало ясно: это далеко не первая их ночная вылазка.

Бранд, подошедший следом, долго потом смеялся, тихим, грудным смехом, глядя, как я отчитываю двух притихших но явно строящих план-капкан карапузов. А теперь они идут в один класс. Спасибо судьбе, что волосы у меня и у Майи светлые – седину, которую они точно нам обеспечат, будет не видно.

Но все эти тёплые, бытовые мысли разбивались о холодный пластик в моей руке. Беременна. Я знала ещё до теста. Знало тело – лёгкая утренняя тошнота, непривычная чувствительность груди, та странная, внутренняя тишина и сосредоточенность, которую ни с чем не спутаешь и желание съесть кусок сырого мяса. Пожалуй, последнее было самым явным признаком.

Я хотела этого ребёнка. Отчаянно. Смотря на Лиру в нежных платьях с ажурными косичками я мечтала о дочери. Видела и трепетное отношение мужа к племяннице. Я знала, он тоже хотел дочку.

Мой Бранд, который за эти шесть лет из одержимого зверя, несущего на себе весь груз клана, превратился в… в моего мужчину. В отца. В Альфу, которого уважают не только из страха. Но и за справедливость.

Я видела этот страх в его глазах каждый раз, когда разговор заходил о детях. Он потерял слишком много. Он боялся потерять меня.

Один наследник – достаточно, солнышко. Больше тебе я ничем рисковать не позволю, – говорил он, и в его голосе звучала не просто забота, а стальная, непоколебимая решимость. Страх, закованный в броню контроля.

Как ему сказать?

Я спрятала тест на самое дно корзины для белья, под груду полотенец. Сердце бешено стучало. Нужен план. Нужно… нужно сделать так, как?!...Он не сможет прогнать страх...

И тут я вспомнила. Разговор с Майей несколько месяцев назад, за бокалом вина. Она смеялась, рассказывая, как Сириус чуть с ума не сошёл, когда узнал о её второй беременности. У них родился сын. Белый волчонок Эридан. Маленький любимец всего клана. Меня очень заинтересовала одна маленькая деталь. Метка на шее Сириуса и Майя рассказала, что метку человеческая девушка может поставить только будучи беременной и это просто невероятное ощущение. И во время и потом когда связь становится полной. Я смотрела на свою метку, что оплела всю ногу до кончиков пальцев и уже ползла на талию и думала о том, что хочу оставить свой знак на муже. Одна мысль о метке на его коже вводила меня в состояние трепета. Я хотела этого безумно.

Сегодня я поставлю её и он все поймет сам. И будь, что будет.

Я вышла из ванной, будто в тумане. В спальне пахло его гелем для душа – кедром и мятой. Он только что вернулся с поздней встречи и сейчас в соседней ванной смывал с себя напряжение дня. Я стояла посреди комнаты, в одних тонких шортиках и его футболке, и чувствовала, как решимость кристаллизуется внутри, холодная и острая, как лезвие.

Дверь открылась. Он вышел, лишь в полотенце на бёдрах. Капли воды задерживались в углублениях между кубиками пресса, стекали по груди, покрытой тёмными волосами. Бранд вытирал голову, и даже это простое движение дышало силой, привычной властью над собственным телом и всем, что его окружало.

– Лиз? – он нахмурился, заметив мою неподвижность. – Что случилось? Свят?

– Всё в порядке, – мой голос прозвучал хрипло. Я сделала шаг к нему. Потом ещё один. Он смотрел на меня с лёгким недоумением, которое быстро сменилось пристальным, изучающим взглядом. Он всегда чувствовал моё состояние лучше, чем я сама.

Не давая ему ничего спросить, я уперлась ладонями в его грудь. Мокрую, горячую. Толкнула. Не сильно, но достаточно неожиданно. Он отступил на шаг и грузно опустился в мягкое кожаное кресло у туалетного столика. Его брови взлетели вверх.

– Лиза?

Вместо ответа я пристроилась у него на коленях, взяла его лицо в ладони и притянула к себе. Поцелуй был не нежным. Он был жаждой. Утверждением. Заклинанием. Я чувствовала, как он на мгновение замирает, а потом отвечает с привычной, поглощающей страстью. Его руки обхватили мои бёдра, впились пальцами в кожу.

Но я не дала ему углубить поцелуй. Отрываясь, я сползла с его колен, опускаясь на пол перед ним. Мои губы скользнули по его мокрой шее, ключице, твёрдому животу. Я слышала, как его дыхание стало глубже. Он откинул голову на спинку кресла, глаза прикрылись, но я видела, как под тонкой кожей век бегут нервные импульсы.

Я добралась до полотенца на его бёдрах и потянула за угол. Оно упало бесшумно. Его член уже был возбуждён, отзываясь на мои прикосновения. Тогда я сделала то, что задумала. Демонстративно, глядя ему в глаза, сняла с запястья тонкую чёрную резинку. Собрала волосы обратно, туго и высоко.

Его глаза, тёмно-зелёные, как лесная чаща в сумерках, загорелись. В них вспыхнул огонь. Дикий, собственнический,жадный. Он знал, что это значит. Когда я так собираю волосы… это для него.

Я наклонилась к нему, к его вздыбленной, тёмно-бордовой плоти. Нежно, почти не касаясь, я провела кончиком языка от самого основания, чувствуя, как под кожей пульсирует каждая вена, до тугой, чувствительной головки. Из его груди вырвался низкий, сдавленный стон.

– Лиза… – это было и предупреждение, и мольба. Мой грешник…

Но я уже взяла его в рот. Медленно, погружаясь глубже, позволяя себе почувствовать каждый сантиметр его тепла, его вкус – солёный, мужской. Его. Я работала губами и языком с той знающей нежностью, которую он так обожал. Одной рукой я придерживала его у основания, другой водила по внутренней поверхности его бёдер, чувствуя, как дрожат мышцы.

– Чёрт… – он прошипел сквозь стиснутые зубы, его пальцы впились в подлокотники кресла, кожа натянулась на костяшках. – Так… вот так, девочка…

Его голос, хриплый от наслаждения, ударял по мне волнами. Я ускорила темп, сосредоточившись на кончике, используя всё, что знала. Он начал двигать бёдрами навстречу, короткими, резкими толчками, теряя контроль.

– Я… я не хочу так… – выдохнул он, и в его голосе была уже не просьба, а команда. – Хочу быть в тебе.

Он не стал ждать. Сильные руки подхватили меня под мышки, подняли, как перышко, и почти бросили на широкую кровать. Я отскочила на колени у самого края кровати, сердце колотилось в унисон с его тяжёлым дыханием. Он стащил с меня футболку одним движением, а шортики лишь сдвинул в сторону, обнажив влажную, готовую для него плоть. Он знал, как я завожусь, когда делаю ему минет. Знает мои слабости.

Встал сзади, его тело, горячее и влажное, прижалось к моей спине. Одна рука обхватила меня за талию, другая – грубо, влажно шлёпнула по ягодице. Звук был громким. Пощёчиной в тишине комнаты. Я вскрикнула, и в этом крике было столько желания, что он зарычал в ответ.

И вошёл. Одним мощным, безжалостным толчком, заполнив меня до предела. Я закатила глаза от нахлынувшего удовольствия, впиваясь пальцами в покрывало. Он не дал опомниться, сразу задав жёсткий, почти яростный ритм, вбиваясь в меня так, что мир сузился до точки соединения наших тел. Его рука снова закрыла мне рот, приглушая мои стоны, которые становились всё громче, всё отчаяннее.

– Моя, – рычал он в самое ухо, и его дыхание обжигало. – Вся моя. Лиза. Как же я люблю тебя.

Он говорил это в порыве, не зная, как его слова отзываются во мне темным, адским пламенем жажды его любви. Я была на грани, на самой острой кромке, когда всё внутри сжималось в тугой, сладкий узел. И тогда я не выдержала. Я вывернулась, высвободив рот из-под его ладони, и впилась зубами в его запястье. Сильно, до крови.

Это стало последней искрой. Его тело вздрогнуло, и он с грохотом обрушился на меня, вгоняя в самую глубь в момент собственной кульминации. Волна моего оргазма накрыла меня следом, смешавшись с его, выжигая всё внутри в ослепляющем, сладком пожаре. Мы рухнули на кровать, сплетённые, тяжёлые, покрытые потом и дрожащие от пережитого.

Он не отпускал меня, даже когда дыхание выровнялось. Просто перевернул на бок, прижал к себе, лицом к лицу. Его пальцы разжали мои зубы на его запястье, он посмотрел на маленькие, чёткие отметины и… усмехнулся. Грубо, счастливо. Потом притянул меня и поцеловал так нежно, что слёзы снова подступили к горлу.

– Теперь ты берешь пример с сына и пытаешься меня погрызть? – прошептал он, касаясь лбом моего.

– Хочу видеть на тебе свою метку, – выдохнула я, целуя его в уголок рта. Намекая но не сильно…

Мы помылись вместе, под тёплыми струями, и это было так нежно. Ухаживать за телами друг-друга после оглушительной, дикой страсти. Он мыл мне спину, большие ладони скользили по коже с такой бережностью, будто я была хрустальной. Я втирала гель в его мощные плечи, чувствуя под пальцами знакомые шрамы – летопись его жизни, его битв. Мы не говорили. Просто стояли, обнявшись, под водой, и этого было достаточно. Было всё.

Утром я проснулась от странной тишины. Место рядом было пусто, но не холодно. Я потянулась и услышала из ванной комнаты резкий, почти нечеловеческий звук – нечто среднее между вскриком и рычанием.

Сердце упало. Началось.

Накинув его рубашку, я подошла к дверям. Бранд стоял перед зеркалом, спиной ко мне, но в отражении я видела его лицо. Оно было искажено. Паникой. Глубокой, животной паникой. Он смотрел на своё запястье. На те следы моих зубов, которые за ночь не просто зажили. Они преобразились. Из простых ранок они превратились в чёткий, узнаваемый символ. Лист папоротника. От запястья и до самого локтя. Метка. Метка истинности.

Он медленно повернулся. Его глаза, огромные, полные немого ужаса, уставились на меня.

– Ты… – голос сорвался. – Лиза. Ты… беременна?

Я не стала отрицать. Не смогла бы. Я просто кивнула, один раз, с трудом сглатывая комок в горле.

Он зашатался, будто получил удар в грудь. Отвернулся, упёрся ладонями в раковину, склонив голову. Я видела, как напряглись мышцы на его спине, как дрожат плечи.