Текст книги "Бесчувственный. Ответишь за все (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

21

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, словно пробиваясь сквозь толстый слой ваты и липкой паутины. Первым, что прорвалось сквозь этот туман, был звук. Низкий, бархатный, но на этот раз с отчетливой ноткой раздражения, впивающийся в мозг, как раскаленная игла.

– Вставай, зверушка.

Я поморщилась, пытаясь отвернуться от этого голоса, уткнуться лицом в подушку, сбежать обратно в благословенное небытие. Но тело не слушалось, тяжелое, ватное, чужое. Каждый мускул ныл тупой, размытой болью, а кости словно наполнились свинцом.

– Отстань от меня, – прохрипела я, и голос сорвался в надсадный, сухой кашель. Горло горело, будто его натерли наждачной бумагой.

– Ты разве не хочешь в туалет? – его слова доносились сквозь нарастающий гул в ушах.

Мой затуманенный мозг, цепляясь за единственную ясную нить, наконец заработал. Да. Черт возьми, да, я хотела. Очень.

Собрав всю волю в кулак, я попыталась приподняться на дрожащих руках. Они предательски подогнулись, и с тихим, жалобным стоном я рухнула обратно на матрас, беспомощная, как пойманная бабочка. От унижения и бессилия на глаза навернулись предательские слезы.

И в следующее мгновение мир перевернулся. Сильные, уверенные руки обхватили меня – одна под коленями, другая под спиной, у самого основания лопаток. Он легко, почти без усилия, поднял меня с кровати. Голова закружилась, и я инстинктивно вцепилась в его плечо, пытаясь найти опору.

Мутным взглядом скользнула по лицу. Сириус. Его черты были напряжены, в уголках губ залегло привычное раздражение, но в глубине ледяных глаз читалось нечто иное… Нетерпение? Нет, скорее, железная и неоспоримая решимость.

– Отпусти, я сама, – попытка вырваться не принесла успеха. Мой протест прозвучал как жалкий шепот.

– Молчи.

Мы двинулись по коридору. Сквозь полуприкрытые веки мелькали знакомые каменные стены его квартиры. Он внес меня в светлую, выложенную холодным кафелем комнату и поставил на пол. Ноги тут же подкосились, и я обеими руками впилась в его мощные плечи, пытаясь удержаться на ватных, непослушных конечностях.

И только тут до меня дошло. Я была абсолютно гола.

Холод кафеля обжигал босые ступни, а по коже пробежала ледяная волна осознания. Меня затрясло мелкой, частой дрожью. Медленно, преодолевая сопротивление собственного ужаса, я подняла взгляд на оборотня.

А он смотрел на меня.

Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по моему телу, изучая, оценивая, пожирая. В этот момент я увидела, что его глаза… Они были не просто темными. Они были черными, бездонными, радужка почти слилась со зрачком. Он сглотнул, и мышцы на его челюсти напряглись.

– Не… не смотри на меня, – прошептала я, и по лицу разлился жгучий румянец. Попытка оттолкнуть его стоила последних сил. Равновесие было потеряно, и я начала заваливаться набок.

Он не дал упасть. Его рука, словно стальной обруч, снова сомкнулась на моей талии, прижимая к себе. Наклонившись, он излучал ту самую непоколебимую, первобытную уверенность. И в этот миг, вопреки всему, тому страху, унижению и гневу… Мое тело, мой инстинкт признали эту надежность. Ощущение его мускулистого тела, крепко держащего меня, не дающего рухнуть на холодный пол, было… обманчиво безопасным.

– Прекрати дергаться. Я уже все видел, и нет в этом ничего особенного.

Его слова, холодные и отстраненные, снова вонзились в самое сердце. Я сглотнула горький ком обиды.

– Это для тебя увидеть кого-то обнаженным нормально, – голос дрожал, но в нем пробивалась искра старого упрямства. – И, наверное, показать кому-то свое тело – для тебя тоже пустяк. Но для меня это не так. Я… я не хотела, чтобы ты меня видел.

Он вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать. Раздражение? Усталость?

– Но я уже всё видел, и это не исправить. Агата, сходи в туалет. Я отвернусь.

Перспектива справлять нужду в одном помещении с ним заставила содрогнуться. Я посмотрела на него прямо, в последней попытке отстоять крупицу достоинства.

– Нет. Ты выйдешь. Я не смогу, пока ты тут.

Он закатил глаза с таким видом, будто я попросила его перевернуть земной шар. Резко, почти грубо, он приподнял меня, сделал несколько шагов, и я почувствовала, как задняя часть моих ног коснулась холодного ободка унитаза. Затем он так же резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Я тяжело выдохнула, и последние силы покинули меня. Опустившись на крышку, я прикрыла пылающее лицо ледяными ладонями. Давящее, бессильное рыдание подкатило к горлу. Мысли, обычно быстрые и острые, сейчас ползли с мучительной медлительностью, словно улитки, оставляя за собой лишь склизкий след стыда и растерянности.

Сделав что должна была, я, держась за стену, доплелась до раковины. На вешалке рядом висело большое, мягкое махровое полотенце. Я прижала его к груди, пытаясь хоть как-то укрыться, вернуть себе ощущение защищенности.

Дверь со щелчком распахнулась. На пороге стоял он. Все тот же Бестужев. Его взгляд скользнул по моему жалкому виду, закутанному в белую ткань, и он коротко цыкнул.

– Ты хочешь сходить в душ? – спросил он на удивление спокойно.

Мысль о воде, о возможности смыть с себя эту липкую слабость и ощущение беспомощности, была так желанна…

– Можно?

– Да, можно. Но мне придется сидеть здесь.

Мое сердце упало.

– Ты не будешь подглядывать?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала целую гамму эмоций: изумление, насмешку и ту самую, уже знакомую, усталую снисходительность.

– Ты серьезно? – он едва заметно покачал головой и, тяжело вздохнув, прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. – Я же сказал. Буду сидеть здесь. Спиной.

Не было сил спорить. Я, шаркая ногами, прошлепала к душевой кабине и, повесив полотенце так, чтобы оно образовало хоть какую-то завесу, включила воду. Горячие струи обожгли кожу, но это было благословением. Я стояла под ними, прислонившись лбом к прохладной стеклянной стенке, позволяя воде смывать пот и следы болезни. Но с каждым движением – намылить волосы, смыть шампунь – силы таяли. Ноги становились все более ватными, в висках стучало, а веки нестерпимо тяжелели.

Вот-вот, и я рухну. Это осознание пришло ко мне за секунду до того, как мир начал уплывать из-под ног. Я обмякла, скользя по стеклу.

И снова эти руки. Сильные, уверенные. Они подхватили меня, прижали к себе. Моя мокрая голова упала ему на плечо. Вода перестала литься, и на меня, словно манна небесная, упало большое, теплое полотенце, укутав с головой.

Сквозь нарастающий гул в ушах я услышала его голос, приглушенный и странно… беззлобный.

– Какая же ты проблемная, зверушка.

И все. Темнота.

Следующее пробуждение было иным. Я открыла глаза и какое-то время просто лежала, прислушиваясь к себе. Тело все еще ломило, но та ужасающая слабость, что парализовала меня раньше, отступила. Голова была ясной. Я могла думать.

За окном был день. Светлый, спокойный.

Он сидел на краю моей кровати, так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у его глаз. В его длинных пальцах был стакан с водой.

Сириус выглядел… спокойным. Ни тени привычного раздражения или холодной насмешки. Его лицо было уставшим, но расслабленным.

– Агата, ты долго еще будешь смотреть на меня? Может, ты все-таки выпьешь эту чертову воду?

Его голос был тихим, почти обыденным. Не приказ, а… предложение.

Я попыталась приподняться. Руки все еще дрожали, но уже слушались. Потянулась к стакану, но он был быстрее. Его ладонь мягко, но неотвратимо легла мне под затылок, поддерживая. Он поднес стакан к моим губам, и я сделала несколько мелких, жадных глотков. Прохладная вода стала лучшим лекарством на свете.

Как только я напилась, он забрал стакан и, все так же аккуратно, помог лечь обратно на подушку.

– Спи, – сказал он просто. И в этом слове не было приказа.

Я закрыла глаза, притворяясь спящей, и наблюдала за ним сквозь ресницы. Он просидел еще несколько минут, просто глядя на меня, его лицо было задумчивым. Потом тихо встал и отошел к окну, став темным, мощным силуэтом на фоне света.

И в этот миг что-то во мне перевернулось. Да, он был виноват. Виновен во всем этом кошмаре. Если бы не его навязчивость, его тирания, его безумные приказы, я бы не оказалась здесь, больная и беспомощная. Я бы спокойно училась, работала, жила своей жизнью. Не было бы клуба и унижения с платьем…

Но… он не скинул эту обязанность на кого-то другого. Не позвал горничную, не отвез в больницу. Он сам возился со мной. Он, наследник волчьего клана, Сириус Бестужев, которого боялись все, носил меня на руках, водил в туалет, помогал мыться. Я смутно припоминала, как он вытащил меня из душа, высушил, облачил в эту длинную, мягкую футболку, которая явно была его. Он уложил меня в свою кровать и теперь… заботился.

Я лежала и смотрела на его спину, на широкие плечи, и в моем сердце, заледеневшем от страха и ненависти, начала пробиваться крошечная, хрупкая трещинка.

Может быть, он не совсем такой, каким казался? Может, под этой маской льда и высокомерия скрывается что-то еще?

Мысль была опасной, еретической. Но она была там.

Я почувствовала, как он снова подходит к кровати. Его шаги были бесшумными, но я ощущала его приближение. Он снова сел на край, и его пальцы, невероятно нежные, коснулись моей щеки. Это прикосновение было похоже на дуновение ветерка, на крыло бабочки. Оно гладило кожу, сметая невидимые следы слез и отчаяния.

И в этом прикосновении не было ни собственничества, ни жажды. Только тихая, трепетная ласка. Как будто он и сам не понимал, что делает.

– Какая же ты хрупкая… – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Или это мне показалось?

Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы старая стена моего неприятия дала первую, крошечную трещину. Я еще боролась с этим чувством, еще винила его, еще боялась. Но семя сомнения в его абсолютной черствости было посеяно.

И с этим странным, новым, теплым чувством внутри, смешанным с остатками болезни и полным смятения, я снова погрузилась в сон.

Во сне было только ощущение крепких рук, не дающих упасть, и нежное прикосновение к щеке, согревающее изнутри.

22

Прошло несколько дней с того утра, когда мир наконец перестал плыть у меня перед глазами. Я пришла в норму, если это можно так назвать. Вопреки обещаниям доктора, который, по словам Сириуса, гарантировал мое выздоровление за пару дней, до вечера четверга я чувствовала себя разбитой куклой. Практически всю неделю я провалялась в постели, в странном промежуточном состоянии между жарким забытьем и тягучим, беспокойным бодрствованием.

Бестужев появлялся и исчезал. Я слышала звук двери, его шаги, иногда – приглушенные разговоры по телефону за стеной. Мы не стали друзьями, боже упаси.

Но между нами установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Колкости и откровенная злоба ушли, сменившись редкими, нейтральными фразами. «Принести воды?». «Спишь?» «Доктор будет через час».

Он все еще обращался со мной как с неразумным ребенком, но я смирилась. Пока мои ноги отказывались слушаться, а голова кружилась от попытки сесть, у меня не было выбора. И вот тогда я это заметила. Спустя несколько дней, когда он, вернувшись, бросил мне на кровать пакет с едой и коротко сказал: «Ешь, Агата». Я онемела. Это прозвучало так обыденно, так… нормально.

Его привычное «зверушка» исчезло. Голос, произносящий мое имя, казался чужим. Я даже не стала напоминать ему о прозвище, боясь сглазить это маленькое, невероятное достижение.

Стоя перед зеркалом в его стерильной спальне и натягивая джинсы, я с тоской думала о том, что ждет меня в институте. Сейчас его запах впитался в меня подобно едкому дыму. Дыму, что гарантированно привлечет ко мне все внимание в институте.

После того понедельника, когда все уже учуяли его на мне, а теперь – целая неделя в его логове… Это будет социальная казнь. Мысль о том, какой фурор произведет наше появление, заставляла сердце сжиматься в комок.

На душе скребли кошки. Страх перед будущим, перед осуждением, перед тем, что моя и без того серая студенческая жизнь превратится в ад из перешептываний и косых взглядов, застилал глаза мутной пеленой. Я уже представляла, как на меня показывают пальцем. И потом им проводят пересекая горло.

Неожиданно дверь в комнату открылась без стука. На пороге стоял Бестужев. В его руке был небольшой баллончик без каких-либо опознавательных знаков. Он молча подошел и протянул его мне.

– Брызгайся. Сейчас. Этого должно хватить до конца вечера.

Я взяла холодный металлический цилиндр, повертела в пальцах.

– Что это?

– «Призрак». Он скрывает запах на теле на определенное время. От тебя не будет пахнуть мной.

Я кивнула, ощущая странное облегчение, смешанное с новой порцией тревоги. Он окинул меня долгим, оценивающим взглядом и неожиданно произнес, понизив голос:

– Но то, что от тебя не будет пахнуть какое-то время, не значит, что если ты посмеешь встретиться со своим дружком Владленом, я этого не почувствую. Я почувствую, как только эффект этой штуки сойдет. Он маскирует его, но не стирает. Это не та дрянь, которой ты мылась, когда была у него дома.

Земля ушла из-под моих ног. Горло сжалось тупым комком, глотая воздух. Так он знал. Он понял, почему от меня не пахло им тогда, в ту ночь. Он вычислил, что я тщательно смывала его следы после той уборной. И теперь он давал мне понять – он все видит. Все знает.

– Я не собиралась… – начала я, но он оборвал на полуслове.

– Вот и молодец. А теперь пойдем.

Я послушно закинула рюкзак на плечо и пошла за ним, чувствуя, как поджилки дрожат от смеси страха и унижения.

Машина остановилась в самой дальней части институтской парковки, там, где не было ни души. Он выключил двигатель и, не глядя на меня, бросил:

– Вылезай и иди. У меня сегодня дела. Меня не будет в институте. Поэтому после пар ждешь меня у главного входа. И никуда, Агата. Ты поняла меня? Никуда не уходишь.

У меня так и подмывало рявкнуть ему в лицо, что я свободная девушка и могу ходить куда хочу. Но я уже усвоила – спорить с Бестужевым все равно, что пытаться пробить лбом бетонную стену. Он был непробиваем. Я лишь молча кивнула и вышла, с силой захлопнув дверь. Хотя бы этот жалкий акт неповиновения.

Едва переступив порог института, я набрала Миру. Подруга сняла трубку почти мгновенно, и в ее голосе слышалась паника.

– Агата! Боже, ты где?! Я чуть с ума не сошла! Мы не виделись, не пересекались, ты даже не писала! Я звонила – твой телефон отвечает Бестужев!

От этих слов меня передернуло. Так вот почему я не смогла его найти когда приходила в себя. Он его просто забрал.

– Я у главного входа в институте. – быстро проговорила я, озираясь по сторонам.

– Бегу!

Мира примчалась из общежития в рекордные сроки. Она ворвалась в пустой хол, порывисто обняла меня, прижимая так сильно, что захрустели ребра, и затараторила:

– Агат, ты где была? Ни я, ни Владлен не могли до тебя дописаться, дозвониться! Какого хрена? Он что, твой телефон отобрал?

Я вздрогнула и, отойдя от нее, начала рассказывать. О болезни, о неделе в его квартире, о том, как он… ухаживал. Не хотелось использовать это слово, но другого не подбиралось. Мира слушала, сжимая кулаки, и я видела, как ее костяшки белеют.

– Вот тварь! – выдохнула она, когда я закончила. – Бестужев сказал, кто это сделал? Кто тебя опоил?

Я лишь покачала головой, чувствуя, как в глазах темнеет от беспомощности.

– Нет. Мне бы самой было интересно это узнать.

Кому понадобилось убирать именно меня? Я же была с ним. Вариант, что хотели подставить его, доказать, что он нарушает закон, спя с человеком… он казался самым логичным. Но Бестужев, конечно, мог кому-то насолить. А может, это я кому-то не нравилась? Но зачем?

В голове все смешалось, и четкого ответа у меня не было. Я действительно не знала, на какой черт кому-то понадобилось меня отпаивать.

Благодаря «Призраку» день прошел на удивление спокойно. Никто не пялился, не шептался у меня за спиной. Те самые девушки, что с таким жаром обсуждали меня в понедельник, сегодня были поглощены другой темой – сгоревшим ночным клубом и пострадавшими в нем оборотнями, которые чудом остались живы. Я сидела на парах, как призрак, невидимая и неслышимая, и была этому безумно рада.

После последней пары я отправилась ждать Бестужева к главному входу, как и было приказано. Но его все не было. Прождав полтора часа, замерзая на пронизывающем ветру, я сдалась. Номера его телефона у меня не было, да я бы и не позвонила. Решила идти в общагу. Я отписала Мире, что иду к ней, и двинулась в путь, кутаясь в длинный шарф и проклиная свою короткую куртку. Мокрый снег больно сек лицо, волосы моментально промокли и облепили шею и щеки.

Подруга встретила меня с распростертыми объятиями, напоила горячим чаем, и мы устроились смотреть фильм. Но постепенно я начала замечать, как она странно на меня поглядывает. Она будто принюхивалась, ее глаза с каждым моим движением становились все шире. Наконец, она не выдержала и, отодвинув ноутбук, уставилась на меня с пораженным видом.

– Агата… – начала она осторожно. – Ты что, спала с Бестужевым?

От неожиданности я поперхнулась чаем.

– Нет! С чего ты взяла?

– Да ты вся… вся пахнешь его зверем! – выпалила она, и в ее голосе читался неподдельный шок. – Это не просто запах, Агата. Ты как будто… я даже слов найти не могу. Вы словно спали вместе в одной постели! Если от тебя в тот день пахло ярко, то сейчас… это не передать. Этот запах, его ни с чем не спутать. Ты мне не врешь?

Я смотрела на нее, чувствуя, как губы холодеют и кровь отливает от лица.

– Нет, – прошептала я. – Мы правда не спали. Нет.

В коридоре послышались чьи-то шаги и смех. Мира тихо спрыгнула с кровати, как ошпаренная, и резко щелкнула замком на двери. В которую тут-же постучались.

Мои внутренности ошпарило кипятком… Какого черта именно сейчас, кому то понадобилось зайти к мире в комнату?

– Пока он не приедет, тебе не стоит выходить из этой комнаты. У меня здесь нет специального средства, чтобы убрать этот запах. тихо проговорила Мира косясь на дверь и на цыпочках подходя ко мне.

Я кинулась к своей сумке, лихорадочно вспоминая. Утром он дал мне баллончик. Я побрызгалась… и оставила его на его же кровати. Черт. Черт, черт, черт!

В дверь постучались настойчивее и от звука голоса Сары за дверью мне стало физически плохо – Мира! Я знаю, что ты там. У меня срочное дело. Открывай дверь или я её вынесу!

Я попала.

23

Сириус стоял, медленно вытирая с рук кровь тряпкой, которая еще недавно была частью чьей-то рубашки. Воздух в заброшенном ангаре на окраинной пристани, принадлежавшей семье Бестужевых, был густым и спертым, пахнущим ржавчиной, морской солью и свежей кровью.

Человек, привязанный к металлическому стулу, не напоминал сейчас что-то человеческое и уж точно не был похож на оборотня. Жалкое зрелище.

Сириус с безразличным видом наблюдал, как его тело сотрясала мелкая дрожь, а по разбитому подбородку струилась алая жижа. Заплывшими глазами жертва смотрела на наследника волчьего клана с животным ужасом, понимая всей своей избитой сущностью, что этот зверь, этот монстр, не отступит. Здесь, в этих стенах, не останется и следа от его жалкого существования.

– Я молю вас, альфа… господин Бестужев… отпустите меня. Я правда ничего не знаю, – прошептал мужчина, захлебываясь слезами и кровью.

Он не мог и представить, что его жизнь когда-нибудь сведет его с таким чудовищем. А монстр смотрел на него горящими синим огнем глазами. Беспощадно. Бесчувственно.

Мужчину покоробило от этого зрелища. И правда, пересуды не врали. Наследник был из рода Северных Волков. О них ходили легенды. Эти оборотни давным-давно вымерли. Огромные белые волки. Величественные и опасные. Они не знали пощады.

Сильно отличающиеся от собратьев, их невозможно было спутать ни с кем другим. Белая шкура и редкая генетическая черта, присущая только их клану, – синие глаза. У всех, глаза были синими. Но у этой черты было еще одно, куда более жуткое отличие. Синими глазами мог похвастаться лишь тот представитель, кто никогда не убивал, не имел на своих руках крови, не отнимал своими когтями жизнь другого. Таких было крайне мало. Каждого щенка, что в детстве спать идти не желал пугали. Придет белый волк с алыми глазами и откусит непослушному щенку хвост….

Вот он и за мной пришел…

Сейчас мужчина трясся и боялся, что глаза наследника в следующую же секунду сменят свой цвет на алый. Именно потому, что Сириус отнимет его жизнь. И то, что Бестужев до сих пор не совершил этого, совершенно не значило, что сегодня все останется по-прежнему.

Внезапно Сириус заговорил, и его голос гулким эхом отразился от металлических стен ангара, обрушившись бетонной плитой на плечи привязанного.

– То есть ты хочешь сказать, что в твоем клубе проворачивают дела без твоего ведома? А нет… У тебя же больше нет клуба.

Мужчину затрясло как в лихорадке. Он заговорил прерывисто, путая слова.

– Я… я не знал! Не знал я об этом, не имею я к этому никакого отношения, клянусь!

Сириус жестом подозвал к себе парня, стоявшего в тени. – Паша, ты веришь ему?

Мужчина уставился на молодого оборотня с мольбой в глазах, но встретил лишь ледяное равнодушие.

– Ни единому его слову не верю, – спокойно произнес Паша.

– Но я говорю правду! Я не знаю, кто спалил мой клуб! И я никому никогда не давал поручений кого-то отпаивать! Спросите бармена!

Сириус медленно подошел, схватил мужчину за мокрые сальные волосы и дернул, заставив запрокинуть голову. Их взгляды встретились. В упор.

– Вот какая неувязка, – прорычал Сириус, и его голос низким гулом наполнил пространство. – Этот пидор мертв. Из кого же мне теперь спрашивать? С тебя, мразь, спрошу.

В этот момент привязанный окончательно понял – его жизнь оборвется здесь.

Когда все закончилось, и стонущее тело на стуле обмякло, Сириус оторвал взгляд от экрана телефона и уставился на Пашу, вытирающего руки о уже достаточно окровавленную тряпку. Мужчина на стуле был все еще жив, но едва дышал.

– Он, походу, ничего действительно не знает, – с досадой прошептал Паша. – Но есть кое-какая информация.

Сириус убрал телефон в карман дорогих брюк и поднял взгляд на свою тень. – Ну, и что ты молчишь?

Паша отвел глаза, его поза была идеально вышколенной, но в ней читалась готовность к немедленному действию. – Речь будет идти о наследнике медведей. Он был в этом клубе как раз перед тем, как все произошло. Был не один. С ним была его свита. И девка. Человеческая девка.

Сириус почувствовал, как внутри него что-то натянулось, как струна. – Ты думаешь, она попросила бармена подлить моей зверушке эту дрянь?

Паша лишь пожал плечами, сохраняя нейтральное выражение лица. – Не факт. Но вполне возможно. Про Медведя часто говорят, что он эту человечку уже год «пользует». Никто, конечно, в лицо не скажет, и слухи не распространяются, но многие знают об этом деле.

Сириус поднял бровь, в его ледяных глазах вспыхнул холодный интерес. – Ну и нахуя она ему?

– Не знаю. Но могу выяснить, – Паша опустил голову.

Сириус достал ключи от своего автомобиля, блестящий металл холодно отразил тусклый свет лампы. – Выясни. Мне всю информацию. Чем быстрее, тем лучше. Время поджимает.

Ночь уже опустилась на город, а его зверушка, должно быть, все еще ждала у института. Послушно сидела и мерзла на улице… Или же, напротив, уже пряталась в своей занюханной комнате в общежитии? В любом случае, он поедет туда.

– Садись в машину. Где Леон? – Сириус обернулся, ища взглядом своего друга и правую руку.

И тут он почувствовал запах. Яркий, едкий, запах страха. Леон стоял в нескольких шагах, уткнувшись в экран телефона, его пальцы лихорадочно набирали номер. Когда он поднял взгляд на Сириуса, его лицо было мертвенно-бледным.

Сириусу это не понравилось мгновенно. Его внутренний зверь насторожился, почуяв неладное, и беспокойно заметался в своей клетке.

– Что произошло? – спросил Сириус, и его голос прозвучал тише, но от этого лишь опаснее.

Леон сглотнул, его обескровленные губы дрогнули. – Сириус… я тебя прошу, умоляю, только Сару не трогай. Она… она тупая же совсем. Влюбилась в тебя как дура и не сдержалась…

Внутри Сириуса что-то оборвалось. Понимание, холодное и тяжелое, пронзило его. С Агатой что-то не так. Из его горла вырвался низкий, предупреждающий рык. Он почувствовал, как когти сами собой выдвигаются из-под ногтей, впиваясь в кожу ладоней.

– Говори, – это было уже не слово, а угроза, исходящая из самой глотки хищника.

Леон закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. – Она напала на твою человечку.

Воздух вокруг Сириуса сгустился, зарядившись статикой чистейшей, леденящей ярости. Стены ангара словно поплыли в красном тумане. Его зверь рвался на свободу, требуя крови, требуя мести, требуя растерзать всех, кто посмел.