Текст книги "Бесчувственный. Ответишь за все (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

38

Я сидела за своей партой у окна, стараясь не привлекать внимания, но это было бессмысленно. Внимания не было вовсе. Никто не садился рядом, никто не бросал взглядов, никто не шептался за спиной. Они просто… игнорировали меня. Делали вид, что я пустое место, призрак, пятно на стене. Их взгляды скользили сквозь меня, устремляясь куда-то вдаль, на доску, в окно, на экраны телефонов.

Перед глазами поплыли знакомые, выцветшие от времени картины. Школьный коридор. Та же тишина. Та же невидимая стена между мной и другими. Если учителя вздыхали надо мной, хвалили моё упрямство в учебе и говорили маме, какая я умница, то одноклассники смотрели иначе.

Их взгляды были колючими, полными детской, ничем не прикрытой жестокости. Найденыш. Маугли. Дикарка. Слова, которые резали больнее, чем откровенные насмешки. Я была отщепенцем. Чужим ребенком, принесенным в дом из ниоткуда, и клеймо было еще одним поводом для насмешек.

Мира… она была моим спасательным кругом. Единственным человеком, который видел не историю моего появления, а просто меня. Но сейчас и её не было. Она уехала, сломленная обстоятельствами. Я чувствовала себя виноватой в этом. Все произошло из-за моего переезда в общагу. Сидела бы дома и может никогда бы не познакомилась с Бестужевым лично. Связаться с Мирой я не могла. Сириус не вернул мне телефон, отрезав последнюю ниточку, связывающую меня с прежней жизнью.

Помню, как в начальной школе я изо всех сил старалась подружиться с одноклассниками. Улыбалась, делилась завтраком, помогала с домашкой. Я думала, если буду хорошей, самой старательной, самой умной, меня заметят. Примут. Но нет.

Появилось новое прозвище, которое я ненавидела пуще прежних – выскочка. Все мои попытки разбивались о ледяную стену безразличия. Я пыталась быть нужной и завести друзей и все это видели. Видели и отвергали.

А потом был девятый класс. Мама, видя моё одиночество, решила устроить мне день рождения. Не настоящий, конечно. Никто не знал, когда я родилась на самом деле. Днём моего рождения считалось то хмурое утро, когда меня нашли на заброшенной заправке на окраине города. День рождения девочки Агаты. День, когда я начала существовать.

Мама обзвонила всех моих однокурсников. Они вежливо пообещали прийти. Я помню, как она старалась. Пекла торт, украшала нашу скромную квартиру бумажными гирляндами, купила мои любимые соки. Я помню её лицо. Сияющее, полное надежды. Она верила, что сегодня всё изменится.

Я помню, как мы сидели за накрытым столом. Прошёл час. Два. Никто не пришёл. Ни один человек. Гирька молчания становилась все тяжелее, раздавливая собой радостные ожидания. А потом я увидела её слёзы. Они текли по её щекам молча, без всхлипов, и от этого было в тысячу раз больнее.

Моя душа разрывалась на части. За себя мне не было обидно. Я давно привыкла. Но за неё… За её разбитое сердце, за её надежды, за её материнскую боль, которую ей принесли попытки сделать лучше для меня.

С тех пор я перестала тянуться к людям. Перестала искать одобрения, дружбы, простого человеческого тепла. Зачем, если в ответ получаешь лишь ледяную стену или, что хуже, жалость? Я построила вокруг себя крепость, и единственным человеком за её стенами была Мира. А теперь и её не было.

Звонок с пары прозвучал как избавление. Я молча, не глядя по сторонам, сложила вещи в сумку и вышла в коридор. Мне нужно было умыться. В аудиториях уже вовсю работало отопление, и от духоты, смешанной с резким запахом мазей от синяков, которые я всё ещё втирала, на лице появилось ощущение жирной, липкой плёнки. Словно меня обмазали маслом.

Подойдя к туалету, я наткнулась на компанию девушек, болтавших неподалёку. Я не знала ни одну из них в лицо, но их взгляды, скользнувшие по мне, были откровенно недружелюбными. Они делали вид, что поглощены разговором, но я чувствовала их внимание, колкое и оценивающее.

Постаравшись не придавать этому значения, я зашла внутрь. Туалет был пуст. Скинув рюкзак на широкий подоконник, подошла к раковине и умылась ледяной водой, с наслаждением чувствуя, как она смывает жирный налёт и хоть ненадолго прочищает голову. Потом достала из сумки аэрозоль. Флакон был уже почти пуст. Я обрызгала себя с ног до головы, стараясь не пропустить ни сантиметра. Этого «призрака» хватит до конца дня. Скоро его действие ослабнет, и я снова стану яркой, пахнущей Бестужевым для всех окружающих оборотней. Как красная тряпка для быка.

Пустой баллончик с лёгким звоном упал на дно рюкзака. Я вздохнула и направилась к выходу, чтобы встретиться с Бестужевым и поехать обратно в свою позолоченную клетку.

Дверь не поддалась.

Я толкнула её сильнее. Ничего. Сердце пропустило удар, а в горле появился знакомый металлический привкус страха. Меня заперли. В туалете. Без телефона. Без возможности позвать на помощь.

– Эй!– мой голос прозвучал громко и неестественно в кафельной пустоте. – Это не смешно! Откройте!

В ответ гробовая тишина. Внутренности опалило жаром как кислотой. Липкий ком, подкатил к горлу, сжимая его. Я была в ловушке.

И тут я услышала звук. Тихий, но отчётливый. Щелчок открывающейся защёлки в одной из кабинок.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я была уверена… Уверена, что здесь одна.

Медленно, преодолевая оцепенение, я обернулась.

На подоконнике, где секунду назад лежал мой рюкзак, теперь сидела она. Высокая, невероятно красивая, с идеальными чертами лица и холодными, как утренний иней, глазами. Она сидела в непринужденной позе, закинув ногу на ногу, и с задумчивым, изучающим видом принюхивалась к воздуху, словно пыталась уловить какой-то неуловимый аромат.

Самое ужасное было в том, что я знала её. Видела однажды мельком в коридорах, слышала перешёптывания.

Злата.

Невеста Сириуса Бестужева.

39

Мы стояли друг напротив друга, замершие в немом поединке. Воздух в кафельном помещении туалета был тяжелым, влажным, им было трудно дышать, каждый глоток приходилось проталкивать в легкие усилием воли. Я чувствовала, как мельчайшие капли влаги оседают на моей коже, смешиваясь с потом, выступившим у линии волос.

Злата не сводила с меня взгляда. Ее глаза были лишены всякой теплоты. Они не просто изучали – они скальпелем вскрывали мою защиту, мою жалкую попытку сохранить лицо. Я пыталась держать ответный взгляд, но чувствовала, как внутренне съеживаюсь, превращаясь в маленький, испуганный комочек.

Она медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, вытащила из кармана своих узких, идеально сидящих джинс черную пачку. Стики. Я слышала о них – эти вонючие палочки для оборотней, смесь табака, трав и бог знает чего еще, что успокаивало их звериную нервозность или, наоборот, подстёгивало её.

Она одним отточенным движением вставила один стик в тонкий серебристый мундштук. Щелчок зажигалки прозвучал в гробовой тишине оглушительно, как выстрел. Пламя осветило ее высокие скулы, идеальную линию бровей, полные, холодные губы на долю секунды, отбрасывая резкие тени, которые делали ее лицо еще более жестоким и прекрасным.

И тогда понеслось. Запах. Он ударил по обонянию не сразу, а сначала заполнил пространство вокруг нее, как туман. Сладковатый, приторный, как перезрелая, начинающая гнить малина. Затем к нему присоединились другие ноты – острые, звериные, дикие. Запах мокрой псины, только что вылезшей из грязной лужи и вывалявшегося в прелой, влажной соломе. Этот микс был настолько отвратительным, что мой желудок сделал болезненный кувырок. Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью, словно от внезапного холода. Отвращение, густое и липкое, подкатило к горлу.

– Ну и что ты молчишь? – ее голос был низким, с легкой, соблазнительной хрипотцой, которую дым делал еще более выраженной. Он царапался по моим оголенным нервам, как наждачная бумага, сдирая тонкий слой самообладания. – Рассказывай.

Она затянулась глубоко, прищурив свои ледяные глаза от наслаждения. Затем медленно, с вызовом, выдохнула плотное облако отравленного, вонючего воздуха прямо мне в лицо. Я инстинктивно отшатнулась, подняв руку, как будто могла отгородиться от этого физически. Дым обжег глаза, они мгновенно заслезились. Я закашлялась, глубоко и надсадно, пытаясь вытолкнуть из легких эту гадость.

– Что рассказывать?

Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как пол подо мной стал зыбким, ненадежным. Я была как букашка, пришпиленная к картону булавкой – беспомощная и целиком на виду. Ненавидела себя за эту слабость, за эту подобострастную ноту, что прозвучала в моем голосе.

– Какого это – трахаться с чужим женихом?– Она произнесла это абсолютно спокойно, ровным тоном, каким говорят о погоде. В ее голосе не было ни злобы, ни истерики. Только холодная, смертоносная констатация факта. – Больше ты рассказать ведь ничего не сможешь. Грязь.

Грязь.

Слово не просто прозвучало. Оно повисло в прокуренном воздухе, стало осязаемым. Оно было липким, грязным, жирным. Выбило воздух, заставило судорожно глотнуть. Во рту тут же появился отчетливый вкус меди, крови, и горький привкус пепла – от ее проклятых стиков. Я почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец стыда.

– Я не понимаю, о чем ты.

Глупая, детская, беспомощная отмазка. Я сама не поверила своим словам. Они повисли в воздухе жалким, никчемным лепетом.

– Не ври. Твой пульс тебя выдаёт.– Она усмехнулась. Звук был коротким, беззвучным, лишь легкий выдох, но от него по коже побежали мурашки. Ее глаза, эти светлые, почти прозрачные озера льда, медленно ползали по мне, изучая каждый сантиметр. – Ты ездишь с ним. А значит, и живешь. Хочешь сказать, он тебя не трахает?

Она сделала паузу. Длинную, мучительную. Время словно замедлилось, растянулось, как жвачка. Я слышала, как где-то капает вода из крана. Кап-кап-кап. Ровно в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

– Хотя... Ты посредственность конечно,но…– она окинула меня еще одним, заключительным, оценивающим взглядом с ног до головы. Взглядом опытного товароведа, определяющего сортность товара. – Одета в шмотки, которые стоят дороже, чем твоя шкура.

Посредственность.

– Таких как ты – сотни. – Она сделала очередную неспешную затяжку и выпустила дым аккуратным, идеальным колечком, которое медленно поплыло к потолку. – Ничего интересного. Чем зацепила, не пойму?

Она сделала шаг вперед. Затем еще один. Ее запах – дорогие, холодные цветочные духи, намертво перебитые этой адской смесью дыма и ее звериной сущности – ударил в нос с новой силой. Я отпрянула назад, пока моя спина не уперлась в холодный, неподвижный кафель стены. Бежать было некуда. Я была в ловушке. Запертая в туалете с самым настоящим воплощением моих кошмаров.

– Умением ноги раздвигать? – она наклонилась ко мне так близко, что я увидела мельчайшие блестки в ее глазах-льдинках. Ее шепот был сладким, ядовитым сиропом, заливающим уши. – Или сосешь хорошо?

Тошнота. Горячая, кислая волна подкатила к самому горлу. Стыд. Жгучий, всепоглощающий, сжигающий изнутри стыд залил меня с головой. Мои руки сами сжались в кулаки так, что ногти, коротко остриженные, все равно впились в влажные ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль. Острая, ясная, отвлекающая. Единственное, что казалось реальным в этом кошмаре.

Ударь ее. Ты не виновата, что он овладел твоим телом!

Кричи.

Плюнь ей в это идеальное, надменное лицо!

Сделай что-нибудь!

Но я не могла. Я стояла, вжавшись в холодную стену, парализованная этим леденящим презрением, этой неоспоримой силой, что исходила от нее. Эта женщина, это создание из другого, высшего мира, своим одним присутствием, своими словами, своим взглядом вбивала в меня мое место. Место вещи. Место грязи под каблуками таких, как она.

Я смотрела на нее. На ее безупречную, будто выточенную из мрамора внешность и осанку, полную врожденного превосходства. И чувствовала, как у меня пересыхает во рту, словно я наглоталась песка. Как сердце колотится где-то глубоко внизу, в пятках, выбивая сумасшедший, панический ритм. Как по спине, смывая пот, бегут ледяные мурашки страха.

Она видела это все. Видела мой страх, как он пляшет в моих глазах. Видела мой стыд, разлитый алым пятном по щекам и шее. И ей это нравилось. В уголках ее губ играла легкая, торжествующая улыбка.

Чем я зацепила? Ничем. Я была просто удобной игрушкой, которая оказалась под рукой. Грязной, посредственной, но на время занятной. И сейчас меня ломали об колено, чтобы я не забывала о своей истинной цене. Чтобы я не заносилась.

– Я скажу один раз и ты своим крошечным мозгом должна понять мои слова. Ты уйдешь от него. Исчезнешь словно тебя и не было. Ты как мерзкое пятно на его репутации, а значит и на моей тоже. Тварь, что с тараканом наравне не испортит мою репутацию. Поняла?

Она выпрямилась, с наслаждением, растягивая момент, затянулась последний раз и бросила окурок в раковину. Он упал с тихим, шипящим плевком. Ее взгляд скользнул за мою спину, к двери, и ее губы искривились в новом, едком выражении. Я обернулась, почувствовав присутствие.

В дверном проеме, бледный как полотно, стоял Леон. А я даже не услышала как дверь открылась.

Его лицо было маской из ужаса и какого-то оцепенения. Он смотрел на Злату, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Девушка медленно, с убийственным спокойствием, перевела взгляд с него на меня и обратно.

– Передай Сириусу, – произнесла она отчетливо, бросая слова в пространство между нами, но адресуя их Леону, – что его сучка плохо воспитана. И что с ней нужно быть… жестче.

С этими словами она плавно, как тень, скользнула мимо него в коридор, не удостоив его больше ни взглядом. Ее каблуки отстучали по бетонному полу удаляющуюся дробь, звук, который врезался в память.

Леон стоял неподвижно секунду, две. Казалось, он не дышал. Потом он резко, почти броском, ринулся в туалет, захлопнув дверь с такой силой, что кафель на стенах, казалось, задрожал. Его глаза, дикие и широкие, впились в меня.

Он подскочил ко мне, его руки, сильные и цепкие, впились мне в плечи, прижимая к стене. Он не больно сжимал, но в его хватке была паника, отчаянная, неконтролируемая.

– Ты цела? – его голос сорвался на хриплый шепот. – Она тебя тронула? Покажи!

Он быстро, почти грубо, окинул меня взглядом, его пальцы скользнули по моим рукам, как будто он искал следы ударов, ссадины, любые признаки физического насилия. Его дыхание было частым, прерывистым.

И вот тогда, когда он, казалось, убедился, что со мной все в порядке, с ним произошла разительная перемена. Его взгляд, до этого полный тревоги, внезапно стал… другим.

Он смотрел на меня, но словно видел что-то сквозь меня. Его пальцы разжались. Он резко, чуть ли не с отвращением, отшатнулся от меня, как от чего-то горячего или заразного. Он сделал шаг назад, потом еще один, наткнулся на раковину и замер, сжимая ее край так, что костяшки его пальцев побелели.

– Черт… – это слово вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, тихо, но с такой силой самоедства и гнева, что мне стало холодно. – Черт.

И все мое существо, все мое израненное самолюбие, истолковало этот жест, это отшатывание, этот шепот, совершенно однозначно.

Он испачкался.

Прикоснулся к грязи. К той самой «грязи», какой меня назвала Злата.

Он почувствовал то же самое, что и она. То же отвращение. Тот же позыв отстраниться.

Я стояла, все так же прижавшись к стене, и смотрела, как он стоит, отвернувшись, с напряженной спиной, и слышала его тяжелое дыхание. Слова Златы все еще звенели в ушах, но теперь к ним прибавилось вот это молчаливое, но такое красноречивое отшатывание.

Леон привёл меня к машине Сириуса. Его пальцы всё ещё слегка дрожали, когда он открыл мне дверь, и он избегал моего взгляда. Такое ощущение, что он прикасался к чему-то заразному. Это жгучее, унизительное ощущение заставляло меня сжиматься внутри. Я залезла на заднее сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло, и погрузилась в оцепенение.

Не знаю, сколько я так просидела. Время растянулось, стало вязким и безразличным. Дверь со стороны водителя открылась, и в салон ворвался свежий, холодный воздух. Я даже не пошевелилась.

– Пересядь вперед.

Голос Сириуса был ровным, безразличным. Спорить не хотелось. И видеть его – тоже. Подчинилась молча, на автомате, словно робот, перебралась на переднее сиденье. Мы поехали. Город за окном мелькал беззвучным, размытым пятном. Я видела ничего и никого.

Мы приехали быстро. Как только машина остановилась, я выпорхнула из неё, не дожидаясь, и быстрыми шагами, почти бегом, направилась внутрь.

Я швырнула рюкзак на огромную, безмолвную кровать и замерла, пытаясь отдышаться. И тут же меня осенило. Резко, как удар тока. Телефон. Мама. Боже мой, мама. Она с ума сходит! Все эти дни… она же не знает, где я, что со мной. Она звонит, пишет, а я не отвечаю. Её воображение уже нарисовало самые страшные картины. У неё давление… Сердце сжалось от новой, острой боли. Телефон. Мне нужен был мой телефон.

Решимость, подогретая паникой за маму, придала мне сил. Его дверь была приоткрыта. Я толкнула её и застыла на пороге.

Он сидел за массивным столом из темного дерева. На нем были только низкие спортивные штаны. Мощные плечи, покрытые сетью старых шрамов, были расслаблены. На них наброшено было белое полотенце. С его мокрых, темных волос стекали капли воды, оставляя влажные следы на коже и ткани полотенца. Он что-то печатал на своем компьютере, монитор отбрасывал холодный, синеватый свет на его профиль.

Он был красивым. Божественно, несправедливо красивым. И так же смертельно опасным. Холод исходил от него волнами, несмотря на только что принятый душ.

– Зачем ты пришла?

Он даже не отрывал глаз от монитора. Его пальцы продолжали стучать по клавиатуре. Этот звук, такой обыденный, казался сейчас верхом издевательства.

– Я пришла за своим телефоном, – мой голос прозвучал тише, чем я хотела. – Верни мне его.

– Нет. Если это всё, то можешь идти.

Он отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. Я почувствовала, как внутри всё закипает. Паника за маму смешалась с накопившимся унижением и злостью.

– Верни мне мою вещь! – голос дрогнул, выдавая моё отчаяние. – Она мне нужна!

Наконец-то он оторвал взгляд от монитора. Медленно, не спеша, окинул меня с ног до головы долгим, оценивающим взглядом. В его ледяных глазах было только холодное любопытство хищника, наблюдающего за дергающейся добычей.

– Я не чувствую, что она тебе нужна, – произнес он с убийственной рассудительностью. – Если бы тебе была нужна эта вещь, ты попросила бы её по-другому.

– Как по-другому? – вырвалось у меня, хотя какая-то часть мозга уже кричала, что лучше бы я этого не знала.

Он откинулся в кресле, и его губы тронула та самая, знакомая, порочная усмешка.

– На коленях. Под моим столом.

Воздух вырвался из моих легких со свистом. По щекам, шее, груди разлился жгучий, предательский румянец. Я почувствовала, как горит всё лицо.

– Какой же ты подонок! – слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Я была смущена, возмущена, унижена до самой глубины души. – Как ты можешь так себя вести?! Предлагать мне такое?!

– Я всего лишь предложил тебе занять свой болтливый рот чем-то полезным, – парировал он, и его взгляд сузился, стал холодным и колким. Ему явно не понравился мой тон. Но мне было уже плевать.

– Ты мерзкий ублюдок, слышишь?! – я почти кричала, трясясь от ярости и обиды. – Если ты сейчас же не вернёшь мне мой телефон, я уйду! Прямо сейчас! И мне будет плевать, как ты будешь меня возвращать! Я пойду в полицию и расскажу им всё, что ты со мной сделал!

Последние слова повисли в воздухе, звенящие и опасные. И тут в его глазах вспыхнуло то самое синее пламя. То, что я видела лишь мельком, но что обещало только боль и разрушение. Оно плясало в глубине его зрачков, леденящее и яростное.

Он медленно, с преувеличенной, хищной неспешностью, поднялся со своего стула. Он был таким высоким, таким мощным. Его тень накрыла меня целиком. Я инстинктивно сделала шаг назад, натыкаясь на косяк двери.

Он подошел вплотную. Воздух сгустился, насыщенный его гневом и дикой, необузданной силой. Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую каплю воды на его ресницах.

– Ну-ка, повтори, зверушка, – его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. – Куда ты там собралась?

40

– Ну-ка, повтори, зверушка, – его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. – Куда ты там собралась?

Тишина в его квартире, и без того густая, сгустилась окончательно, словно вобрав в себя этот вопрос и наполнив им каждый уголок. Я стояла, вжавшись в косяк двери, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но под этим страхом, глубже, закипала та самая ярость, что копилась все эти дни. Унизительные, страшные, запутанные дни.

– Я сказала, что уйду! – выдохнула я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. – И что пойду в полицию. И расскажу всё.

Он выпрямился и отступил. Но давление его ауры лишь возросло.

– Полиция, – произнес он, растягивая слово. – И что ты им расскажешь? Что я держу тебя здесь против твоей воли? – Он медленно обошел меня, вынуждая развернуться и не выпуская из ледяного прицела своего взгляда. – У тебя нет доказательств. Одно твое слово против моего. И поверь, – он остановился прямо передо мной, – мое слово значит все.

Отчаяние, острое и беспомощное, сжало горло. Он был прав. Он всегда был прав в этом.

– Тогда… тогда я просто уйду! Исчезну! – это прозвучало как детский лепет, и я это понимала.

– К маме? – один-единственный вопрос, вонзившийся как нож.

– Дай мне мой телефон, – прошептала я, и в голосе снова появилась мольба. – Пожалуйста, Сириус. Просто телефон. Мама… она сходит с ума.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то промелькнуло – не победа, а скорее холодное любопытство.

– И что ты ей скажешь? – спросил он, скрестив руки на груди. – Придумаешь сказку о том, как «простудилась»?

– Зачем ты это делаешь? – голос сорвался, и по щекам, наконец, потекли предательские слезы. – Что тебе от меня нужно? Почему ты не можешь просто отпустить меня?

Он шагнул вперед, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с жестокостью его слов.

– Я уже отвечал на этот вопрос. Ты моя. А то, что мое, никуда не уходит. Принимаешь это и твоя жизнь здесь может быть вполне сносной. Борешься и будешь получать только боль. Выбор за тобой, зверушка.

С этими словами он развернулся и снова направился к своему столу, как будто наш разговор был исчерпан. Его спина, широкая и неприступная, была таким же окончательным ответом, как и его слова.

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СИРИУС БЕСТУЖЕВ!

Он развернулся, а кинул меня прищуренным довольным взглядом. Его губы тронула та самая порочная усмешка. – Это уже прогресс, зверушка. Ненависть это хоть что-то. Это куда лучше твоего жалкого страха. А теперь иди в свою комнату. Надоели твои истерики.

С громким рыданием, которое я больше не могла сдержать, я побежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала.

Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дала волю слезам. Они были горькими, солеными, полными ярости и отчаяния. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться?

Вдруг я почувствовала знакомое теплое прикосновение. Пушок. Огромный белый пес бесшумно подошел к кровати и устроил свою мохнатую голову у меня на коленях. Я обвила его шею руками, уткнулась носом в его густую, чистую шерсть.

– Он монстр, Пушок, – прошептала я, всхлипывая. – Абсолютный, законченный тиран. И самое ужасное… самое ужасное, что иногда… иногда мне кажется, что под всей этой ледяной коркой в нем есть что-то еще. Но это просто глупо, да? Он просто играет со мной, как кот с мышкой.

Пушок недовольно ворчал, будто соглашаясь или, наоборот, споря. Его глубокий, грудной урчащий звук заставил меня улыбнуться сквозь слезы.

– Ты всегда на моей стороне, да? – я почесала его за ухом. – В отличие от твоего хозяина. Он хочет, чтобы я была его вещью. А я не хочу. Я не могу.

Пес вздохнул, словно усталый взрослый, слушающий капризы ребенка, перевалился на бок и положил свою тяжелую лапу мне на ногу, а затем устроил свой пушистый хвост так, будто это было отдельное существо, пришедшее меня утешать. Он прикрыл глаза, издавая довольные воркующие звуки, и слушал мою бессвязную болтовню, смесь жалоб, ругательств и отчаянных вопросов.

Я не заметила, как слезы высохли, а голос стал тише. Тепло его тела, его спокойное, ровное дыхание и абсолютная, безоговорочная преданность, исходившая от него, действовали лучше любого успокоительного. Я говорила, гладила его по голове, и постепенно тяжесть на душе стала отступать, сменяясь усталостью. Глаза сами закрывались, а голова становилась тяжелой. Я даже не заметила, как провалилась в сон, все еще обняв за шею своего мохнатого телохранителя и друга.

***

Утро пришло с первыми лучами солнца. Я проснулась одна, лежа на самом краю кровати. И на простыне, рядом с подушкой, лежал мой телефон.

Сердце екнуло. Я схватила его. Он был заряжен. Я победила. Не знаю, как. Истерикой, упрямством или просто потому, что он устал от моих слез, – но он вернул его.

Но между тем его поступки становились для меня все более загадочными. Обижает, предлагает чушь… А потом мазь от синяков, теперь телефон. Что это? Новая игра? Попытка задобрить перед новой жестокостью? Я не понимала. Но сейчас это было неважно. У меня был телефон.

Я тут же набрала маму.

– Агаточка! Наконец-то! – ее голос прозвучал взволнованно и… сердито. – Я выехала в институт уже. Ты где? Почему не берешь трубку? Не отвечаешь на сообщения? Я в деканат звонила, мне сказали, что ты пары пропускала! Что случилось?

У меня все оборвалось в груди. Нервы натянулись, как струны. – Мам, все в порядке, я… я простудилась немного. Поэтому и не было меня. Лежала в общежитии, телефон был на беззвучном, проспала все.

– Простудилась? – мама не верила, я слышала это по тону. – А почему мне не позвонила? Я бы приехала, помогла. Ты моя дочь, я за тебя переживаю!

В этот момент дверь в мою комнату беззвучно открылась. На пороге стоял Бестужев, уже полностью одетый. Он внимательно осмотрел меня, а я медленно, очень выразительно, поднесла палец к губам. Молчи.

И, как ни странно, он стоял молча. Но и не ушел. Он остался стоять в дверях, слушая.

– Мама, я прошу тебя, не езди в институт, – заторопилась я. – Не ближний свет, целая час езды, я же уже все почти здорова.

– Почти? Агата, я уже практически доехала. Собираюсь зайти к тебе в общагу. Буду минут через двадцать.

Сердцебиение участилось, стало колотиться где-то в горле. Мне стало до ужаса страшно. – Мам, я… я сейчас на пару собираюсь. Ладно, хорошо. Заходи. Я тебя встречу. Пока.

Я бросила телефон и резко подскочила с кровати, начала лихорадочно одеваться. Натянула джинсы, свитер, схватила сумку. Затем подлетела к Бестужеву, все еще стоявшему в дверях, и схватила его за рукав.

– Моя мама едет в институт. В общежитие. Она не должна знать, что я не живу там. Отвези меня туда. Сейчас. Она будет через двадцать минут.

Он наклонился, пододвинул свое лицо к моему так близко, что я почувствовала его дыхание.

– И что ты готова дать мне за то, что я довезу тебя и скрою тот факт, что ты там не живешь? – тихо спросил он.

Я сглотнула. – Чего ты хочешь? Только не… – я не успела договорить «не это», испугавшись его ответа.

Он сделал вид, что задумался, его губы тронула едва заметная улыбка. – Нет. Не это. Я хочу поцелуй.

Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как заливается краской. – Прямо сейчас?

– Нет. Вечером.

От неожиданности и облегчения я кивнула. – По рукам.

– Тогда собирайся – сказал Сириус и вышел из комнаты.

Наспех проводя пальцами по своим длинным волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить. Помыться, позавтракать я не успевала. Ну и черт с ним.

Бестужев, уже обутый и одетый в свое черное пальто, стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Я подлетела к нему, впрыгнула в кроссовки, на ходу натягивая куртку. Мы вышли, и он на своей мощной машине, нарушая все правила, буквально за двадцать минут домчал нас до общежития.

Я осмотрела парковку и увидела вдалеке подъезжающий автобус. Из него вышла женщина, очень похожая на мою маму. Я уже собралась выскочить из машины, но Сириус перехватил меня за плечо, подтянул к себе и произнес тихо, но властно:

– Сегодня в обед я жду тебя в столовой.

Я, уже не думая, кивнула, как заводная, и выпорхнула из машины, побежав к своему крылу общежития.

Толкнув скрипучую дверь, я влетела в комнату. Сары не было. И… в комнате был сделан ремонт. Заменена сломанная мебель, и все было на редкость чисто. Скинув куртку в шкаф и вытряхнув учебники из сумки на стол, я положила саму сумку на стул. И в этот самый момент дверь открылась, и в комнату вошли комендант и моя мама.

Они о чем-то разговаривали, и я уловила только обрывки фраз.

– …ваша дочь вот в этой комнате живет с одной девочкой, – говорила комендант. – Правда, она сейчас отсутствует, приболела, ее родители забрали. А ваша дочка… – на этих словах комендант потерянно осмотрела меня, но сделала уверенное лицо и… солгала. – …живет тут, каждый день приходит в свою комнату, вовремя. За ней не замечено ни разу, чтобы она ночевала не этих стен.

Вот это чудеса. Либо за нами действительно не следили, либо… это Бестужев. Но вряд ли он успел предупредить коменданта так быстро. Если только не сделал это заранее. Но сейчас это уже не имело значения. Главное, что мама ничего не заподозрила.

Я подошла к маме и крепко обняла ее. – Мама, я так по тебе скучала.

Она крепко обняла меня в ответ, а потом начала внимательно оглядывать. Профессиональным взглядом. Изучающим, выискивающим подвох. Но, ничего не найдя, она пожала плечами и осмотрелась.

– Вот и что тебе дома не жилось? Живешь тут, не пойми с кем. А вдруг это пьянь какая? Девочка, она хоть нормальная? Мальчиков сюда не водит?

Мама прошла и присела в кресло. В то самое кресло, в котором когда-то сидел Бестужев.

– Нет, мам, все хорошо, – проговорила я, и мы с мамой разговорились.

В итоге я опоздала на первую пару. Мама уехала, взяв с меня обещание, что на этих выходных я приеду домой, испечем блины, посмотрим мелодраму и поболтаем. С тяжестью на сердце я пообещала, уже в душе прекрасно понимая, что этого может и не произойти. Но я очень этого хотела и очень постараюсь убедить Бестужева в том, что это необходимо.

За опоздание мне поставили замечание, пообещав отработку в случае повторения. Грустно улыбнувшись, я села на свое место. Никто так и не обратил на меня внимания – этот молчаливый бойкот продолжался с тех самых пор, как я засветилась с Бестужевым. А ведь сейчас еще с ним в столовую придется идти. Очень не хотелось, но выбора не было.