Текст книги "Бесчувственный. Ответишь за все (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

44

Он навис над моим телом, отрезав путь к отступлению, и его дыхание, горячее и влажное, опалило мои губы, заставив их похолодеть в предвкушении. Глаза, казалось, гипнотизировали меня, затягивая в свою ледяную, бездонную глубину. Они были как Антарктика – прекрасная, смертоносная и непостижимая, сулящая гибель и обещающая неизведанное блаженство. А потом его губы обрушились на мои, и время остановилось.

Это не было похоже на наш первый поцелуй в машине, тот был яростным, грубым, полным гнева и желания подчинить. Этот поцелуй был другим. Он сминал мои губы с такой силой, что в висках застучало, но в этой ярости сквозила какая-то отчаянная, неистовая нежность, словно он пытался не просто взять, а впитать меня в себя. Я успела только рвано, сдавленно вдохнуть, захлебываясь его запахом. Холодным ветром, дорогим дымом и чем-то диким, первозданным, что было сутью его. И он проник глубже, его язык властно и в то же время с пугающим искусством углубляя поцелуй, выискивая самые потаенные уголки, заставляя их отзываться дрожью.

Его губы творили нечто, не поддающееся пониманию. Они не просто брали, они исповедовались, заставляли отвечать той же откровенностью, вынуждали сдаться добровольно, предать саму себя.

Я сама не помнила, как мои руки, будто отделившись от тела, взметнулись вверх и вцепились в гранит его плеч, а потом обвили его шею, прижимая его ближе, стирая последние остатки дистанции.

Сознание пылало и плыло маревом, теряя границы реальности, растворяясь в осязаемой плоти. Единственным якорем, единственной правдой были его прикосновения. Жгучие, властные, лишающие воли и дарящие ее вновь в этом странном, извращенном симбиозе.

С низким, победным рыком, идущим из самой глубины его груди, он оторвался от моих губ, и я почувствовала, как холодок пробежал по моей оголенной коже. Он сорвал с меня одеяло, и этот жест был лишен прежней грубости, в нем была лишь стремительная, хищная целеустремленность.

Его губы прильнули к моей шее, и я зажмурилась, ожидая боли, но вместо нее пришло нечто иное. Его губы целовали, покусывали, оставляя на коже следы, которые пылали не болью, а странным, щемящим блаженством.

Это было так сладко, так мучительно приятно, что я вся задрожала, бессознательно выгибаясь под ним, подставляя ему больше кожи, моля безмолвно о продолжении. Я не могла и представить, что простые поцелуи могут разжигать в крови такой всепоглощающий пожар, способный выжечь дотла все – страх, стыд, память, оставив лишь животный, первобытный трепет.

Запоздало, сквозь туман наслаждения, до меня дошло, что я уже полностью обнажена. Он сорвал мою футболку и шорты с той же легкостью, с какой срывают ненужные лепестки с цветка, и отшвырнул их в темноту, и этот жест был полон такого окончательного присвоения, что по телу пробежали мурашки. Сквозь мрак комнаты его взгляд, плотоядный и невероятно интенсивный, скользил по моему телу, и под этим взглядом кожа горела, словно от прикосновения раскаленного металла, и хотелось то ли закрыться, то ли подставить себя ему целиком.

Воздух стал густым и раскаленным, словно пар в бане, им было трудно дышать, каждый глоток был наполнен им, его запахом, его сущностью. В тот момент, когда Бестужев раздвинул мои ноги и лег между ними, весь мир сузился до пространства этой кровати, до точек соприкосновения наших тел. Он прокладывал поцелуями дорожку от мочки моего уха к ключице, а затем ниже, к груди, и каждый его поцелуй был словно обжигающая капля, оставляющая на коже след вечности.

Его большие, сильные ладони, способные ломать кости и крушить судьбы, с неожиданной, почти шокирующей нежностью легли на мою грудь, сжимая ее, и я бессознательно выгнулась, глухой стон вырвался из горла, и я желала лишь одного – продлить это опьяняющее, грешное удовольствие, забыть о том, кто мы есть.

Он обхватил меня одной рукой под талией, прижимая к своему горящему, напряженному торсу, и в этом движении была не только похоть, но и какая-то странная, звериная потребность в близости. А его губы нашли сосок. Сначала он просто обвел его кончик влажным, горячим языком, заставив меня вздрогнуть и издать звук, которого я сама от себя не ожидала. А потом было легкое, игривое, но оттого не менее властное прикусывание.

Удовольствие, острое и яркое, как вспышка в кромешной тьме, прострелило все мое естество, сконцентрировавшись внизу живота в тугой, сладкий и невыносимый узел, готовый вот-вот развязаться.

И именно в этот миг, на самых задворках затуманенного, отравленного наслаждением сознания, отчаянно забилась, словно пойманная в клетку птица, последняя трезвая мысль: Все это неправильно. Ты ему не ровня. Ты вещь. Сейчас будет больно. Он использует тебя. Он презирает тебя. Очнись, пока не поздно!

– Нет… – вырвался у меня сдавленный, хриплый шепот, больше похожий на стон. – Сириус… не… не нужно…

Он оторвался от моего соска и посмотрел на меня снизу вверх. В темноте его глаза из-под полуприкрытых век казались пьяными, мутными от желания, лишенными привычной ледяной ясности. Он словно и сам не совсем соображал, что творит, плывя по течению той же темной, коварной реки, что затянула и меня.

– Молчи, – его голос был низким, хриплым, обволакивающим, словно черный бархат. Это был не приказ, а заклинание, сметающее последние баррикады разума.

– Это не правильно, – настаивала я, пытаясь найти в себе силы сопротивляться, цепляясь за логику, как утопающий за соломинку, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Ты ведь… ты ненавидишь меня…

– Нет, – он отрезал резко, и в его глазах, на миг прояснившихся, мелькнула та самая стальная, неоспоримая убежденность. – Это единственное правильное, что происходит между нами.

Он оторвался от меня и отпустил. Мгновенная пустота и холод обожгли сильнее любого его прикосновения. Воздух с шипением ворвался в легкие, и стало так одиноко и холодно, что внутри все сжалось в ледяной ком, и дикое, постыдное желание захныкать, умолять его вернуться, забыв о гордости, о принципах, о самом себе, затопило меня с головой. Но он не ушел.

Он уперся коленями в матрас, и в следующее мгновение его руки, сильные и безжалостные, подхватили мои ноги за лодыжки и закинули их к себе на плечи. Его тело, горячее, как адское пламя, обожгло меня новой волной жара, сжигающей последние остатки стыда.

Но хуже, куда хуже было то, что он сделал потом. Он наклонился, и его губы прикоснулись к моей щиколотке. Легко, почти невесомо, он прикусил выступающую косточку, а потом, медленно, с наслаждением, словно вкушая неведомый плод, провел шершавым, горячим языком по тому же месту. Этот жест, одновременно животный и невероятно интимный, взорвал мой мозг. Это была не просто ласка. Это было так горячо. Как метка. Признание. Ритуал, смысл которого был скрыт от меня, но от которого заходилось сердце.

– Что ты… – прошептала я, и голос мой сорвался, не в силах вымолвить больше, выразить всю бурю смятения, страха и странной, пронзительной нежности, которую вызвало это действие.

Он не ответил. Ему не нужны были слова. В следующее мгновение он вошел в меня. Не с сокрушительной яростью, как в первый раз, а одним мощным, уверенным и безостановочным толчком, который выбил из моих легких весь воздух, вырвав громкий, протяжный, похожий на рыдание стон, рожденный где-то в самой глубине души. Я даже не знала, не подозревала, что мое тело способно на такое, что его член внутри меня может приносить не боль и унижение, а такое всепоглощающее, дикое чувство полноты, блаженства и… принадлежности.

Его движения сначала были рваными, а дыхание резким, словно он с трудом сдерживал бурю, готовую уничтожить все на своем пути. Он замер, погруженный в меня до предела, и я почувствовала, как напряглись мускулы его тела. Его голова запрокинулась, и он, сцепив зубы, выругался едва слышно, хрипло и сдавленно, будто проигрывая последнюю битву с самим собой.

Остановился всего на миг, чтобы в следующий обрушиться на меня снова. Придавливая мощным телом и поцелуем, пробирающим до нутра. Прижал свои губы к моим, властно и в то же время так глубоко, заставляя отвечать, входя в такт этому безумию, медленно, глубоко, невыносимо сладко, достигая самых сокровенных глубин.

От этого нового, размеренного, но невероятно проникающего ритма, в котором была и ярость, и нежность, и какая-то древняя, как мир, печаль, у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. Мои лодыжки сами сплелись у него на пояснице в диком, инстинктивном желании притянуть его глубже, пришпорить, заставить ускориться и в то же время продлить это мгновение до бесконечности.

Над моим ухом, в самом чувствительном его месте, прозвучал его низкий, с хрипотцой, смешок, обжигающий кожу.

– Какая ты ненасытная детка…

Эти слова, сказанные с той самой, знакомой порочной усмешкой, но на этот раз без злобы, а с каким-то странным, темным одобрением, стали последним спусковым крючком. Та самая пружина, что сжимала мое нутро в тугой, болезненный комок страха и сопротивления, вдруг разжалась с такой силой, что я перестала существовать.

Мир взорвался ослепительным белым светом, поглотившим все. Я сгорела и превратилась в пепел, чтобы воскреснуть вновь, рожденная заново в этом катаклизме.

Мысли, страхи, сама реальность. Все это обратилось в прах. Осталась только волна за волной накатывающее, освобождающее, вселенское удовольствие, вырывающая из самого горла долгий, надрывный, блаженный стон, в котором было и отчаяние, и освобождение, и признание собственного поражения, которое ощущалось как величайшая победа.

Его оглушительный, победный рык, звериный и первобытный, прокатился по комнате, становясь последним аккордом этой безумной симфонии, вибрацией, в которой растворилось мое я.

Я почувствовала, как он изливается в меня, горячими, живыми пульсациями, заполняя все внутри, и это ощущение было не отталкивающим, а… завершающим. Ставящим точку. Закрепляющим новую, страшную и неотвратимую реальность.

Он не отстранился сразу. Он рухнул на меня, прижимая к матрасу всей своей тяжестью, его влажное от пота тело было единственной реальностью, якорем в бушующем море ощущений. Наше дыхание, частое и прерывистое, смешалось в один неровный ритм.

Потом он медленно, будто через силу, поднял голову и посмотрел мне в глаза. В темноте я не видела их выражения, но чувствовала его взгляд, тяжелый, пристальный, вопрошающий. Он наклонился и снова поцеловал меня. Уже не властно, не страстно, а как-то… задумчиво. Почти нежно. И в этом поцелуе, в этой гробовой тишине, наступившей после бури, я с леденящим ужасом и странным, щемящим предвкушением осознала – что-то сломалось безвозвратно. Или, наоборот, встало на свои места, обнажив голую, неприкрытую правду. И пути назад уже не было. Это была пропасть, темная и пугающая, но в эту пропасть теперь хотелось бросаться снова и снова, потому что только в падении я чувствовала себя по-настоящему живой.

45

Утро пришло не резким звонком будильника и не от толчка в бок, а мягко, нежно, как легкое дуновение. Я проснулась от прикосновения. От поцелуя. Губы, теплые и на удивление мягкие, коснулись моей щеки, чуть ниже виска. Одеяло, сползшее за ночь, потянули вверх, укутывая мое оголенное плечо в тепло.

Я приоткрыла глаза, ресницы слипались от сна и все плыло и было нечетким но я увидела его. Мощная спина Бестужева скрывалась в дверном проеме. Он уходил. Бесшумно. Как призрак. Мой взгляд скользнул к окну, где небо только-только начинало размывать ночную сажу первыми каплями акварели. Светало. Скоро вставать.

И тут осознание накрыло меня с головой, как ледяная волна. Медленное, неотвратимое. Бестужев. Поцеловал меня. В щеку.

Сердце не просто забилось. Оно пустилось в бешеный галоп, словно табун диких пони, вырвавшийся на свободу. Они топтали мой мозг, выбивая из него одно за другим воспоминания. Его губы на моих. Его руки на моей коже. Его тело, становящееся моим единственным ориентиром в бушующем море ощущений. Мы переспали. И на этот раз не было боли, не было насилия, не было отчаяния. Было… иначе. Боже, я получила удовольствие. Не просто отдалась, а сама тянулась к нему, искала его прикосновений, тонула в них, как в наркотике.

Щеки запылали таким жаром, что, казалось, можно было поджечь наволочку. Стыд и и неловкость смешались в коктейль, от которого кружилась голова.

Но больше всего, сильнее даже стыда, меня поражало его поведение. Оно было… странным. Неузнаваемым. Между тем первым разом, грубым и болезненным актом доминирования, и тем, что случилось прошлой ночью, была целая пропасть. Он был нежен. Внимателен. Он смотрел на меня, и в его глазах не было привычного ледяного презрения, а было нечто сложное, темное, но иное. Я плавилась в его руках, и это безумие, эта греховная страсть, казалось, была на двоих. Мы оба потеряли контроль. Мы оба сорвались с цепи.

Я встала с кровати, и тело отозвалось легкой, приятной ломотой в мышцах, сладким напоминанием о буре. Оно было странно легким, словно меня освободили от гирь, что я таскала в себе вечность. В голове, обычно заполненной роем тревожных мыслей, стояла непривычная, оглушительная тишина. И самое странное – это не напрягало. Словно что-то внутри перещелкнуло, какая-то важная деталь встала на свое место, и механизм, наконец, начал работать так, как должен был всегда.

Под струями душа я стояла, закрыв глаза, позволяя горячей воде смывать остатки сна и напряжение. Вода стекала по коже, на которой еще жили отголоски его прикосновений, и я не пыталась их стереть.

Когда я вышла, завернувшись в халат, Сириус сидел на краю моей же кровати, уткнувшись в экран телефна. Его поза была расслабленной, почти домашней. Он бросил на меня короткий взгляд, и его пальцы не остановились в печати.

– У тебя сегодня нет первой пары. Черных заболела, ее лекцию отменили. Собирайся, поедем завтракать.

Его голос был ровным, лишенным привычного металлического призвука. Просто констатация факта.

Я кивнула и повернулась к пакету с вещами, который он когда-то привез. Мои пальцы наткнулись на розовую толстовку, украшенную блестящими пайетками в виде бабочек. Я достала ее вместе с темно-синими джинсами. Уголком глаза я заметила, как он скривился при виде розового цвета и блесток, и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Ну и что. Это он сам все это купил. Не ему морщиться.

Я сняла халат и быстро надела последний оставшийся целым комплект нижнего белья – черные кружева, тонкие, почти невесомые. Все остальное, и мое скромное, и его дорогое соблазнительное, он в порывах страсти или гнева благополучно изорвал в клочья. Мысль о том, чтобы заехать в общагу и забрать оттуда уцелевшие мои вещи, снова всплыла в голове. Если Бестужев и дальше будет с таким энтузиазмом раздевать меня, скоро ходить будет просто не в чем. О чем я только думаю…

О подработках, на которые я ходила, чтобы купить нормальные вещи и ноутбук наконец для учебы, теперь можно было забыть. Вряд ли он теперь меня куда-то отпустит. Эх, а на выходные я так хотела к маме съездить… Как бы его уговорить?

Он зашел в комнату, прервав мои размышления, и кинул на кровать сверток темной ткани.

– Сними этот блевок единорога и надень это. Заедем, купим тебе нормальные вещи после завтрака.

Я подняла сверток. Это была толстовка угольно-черного цвета, свободного кроя, из легчайшего хлопка. Никаких надписей, никаких страз. Просто качественная, дорогая вещь, пахнущая им.

– Я… я могу после пар зайти в общагу и переодеться, – неуверенно предложила я.

– Зачем тебе в общагу? – он поднял бровь. – Я думал, ты все вещи сюда забрала. – Он кивнул на мою старую сумку, одиноко стоявшую в углу.

– Нет, не все забрала. Там кое-что осталось. То, что мне нужно.

– Что? – он скрестил руки на груди, и смотрел в ожидании ответа.

Мои щеки снова предательски залились румянцем. Я опустила голову, разглядывая узор на ковре, и прошептала так тихо, что сама еле услышала:

– Нижнее белье.

– Тебе же привезли нижнее белье, – он кивнул на злополучный пакет.

Я, стараясь сохранить подобие достоинства, аккуратно сложила свой халат и полотенце.

– Да, вот только ты порвал практически все. И мое, и то, что привозили. У меня остался только один комплект. И он сейчас на мне.

Его взгляд, тяжелый и горячий, медленно прошелся по мне, будто ощупывая меня через ткань джинсов и тонкое кружево. Он хрипло, с какой-то заторможенностью, произнес:

– Ну, тогда заедем и возьмем вещи и белье. Все, пошли, Агата.

Дорога до кафе прошла в полном молчании, но оно было иным – не гнетущим, а задумчивым. Я украдкой наблюдала за ним. Он вел машину одной рукой, его профиль был четким и спокойным. В нем не было и намека на ту ярость, что обычно клокотала под кожей. Он не рычал, не сверлил меня взглядом, готовым испепелить. Такое ощущение, что после проведенной вместе ночи в нем что-то переключилось, какая-то шестеренка встала на место. Он стал… спокойнее. И это пугало больше, чем его гнев.

В кафе он сам сделал заказ, не спрашивая меня. Официант принес два кофе и две огромные, румяные булочки с корицей, обильно политые белоснежной глазурью. Аромат был божественным, сдобным, согревающим душу. Я не заметила, как съела свою, отламывая еще теплые, тающие во рту кусочки и закрывая от наслаждения глаза. Это было настолько вкусно, что я не сдержала тихого, блаженного стона. Отпила глоток горячего кофе, обжигая язык, и подняла взгляд на Сириуса.

Он смотрел на меня. Не отрываясь. Пристально и как-то… странно. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но без привычной критики. Потом он молча взял свою нетронутую булочку и пододвинул ее ко мне через стол.

Я смущенно посмотрела на него.

– Ты что, не хочешь?

Он отпил свой черный кофе, без сахара, без сливок, и слегка хрипло произнес:

– Не очень люблю сладкое.

Я подумала, что он все-таки немного странный. Зачем тогда заказывать? И как вообще можно не любить такое великолепие? Мне казалось, ни один торт в моей жизни не мог сравниться с этим простым, но идеальным творением.

Мы засиделись, и до магазина перед парами добраться не успели. Когда мы подъехали к институту, Бестужев, к моему удивлению, не стал парковаться у главного входа, выставляя меня на всеобщее обозрение. Он свернул за угол и остановился у заднего входа, в тени старого клена.

Он достал из бардачка тот самый металлический флакон с «Призраком» и кинул его мне на колени.

– Обрызгайся. Все полностью, Агата. И желательно делать это на каждой перемене.

Я кивнула, сунула флакон в портфель. Собиралась уже выйти – не в же машине раздеваться и брызгаться, – но он остановил меня, резко нахмурившись.

– Нет. Сделай это здесь.

Я смущенно переминалась на сиденье, чувствуя, как краснею.

– Но… Ничего страшного, если я в туалете…

– Сделай здесь, – его тон не оставлял пространства для споров. – Мой нос достаточно чувствителен, чтобы учуять, если ты пропустишь и он не подействует. Это не прихоть, а вопрос безопасности.

Я вздохнула и, чувствуя себя нелепо, достала флакон. Отвернулась к окну и быстрыми движениями обработала шею, зону декольте, руки. Резкий, холодный запах химии и чего-то еще, нейтрального, заполнил салон. Я спрятала флакон обратно в рюкзак и потянулась к ручке двери.

– Ты ничего не забыла? – его голос прозвучал сзади.

Я обернулась, подняв бровь.

– В смысле?

Он наклонился через разделяющее нас пространство. Быстро, почти небрежно. Его губы коснулись моих. Нежно, но властно. Коротко, но так, что по всему телу пробежали мурашки.

– Теперь можешь идти.

Мои губы запылали, повторив судьбу щек. Я открыла рот, чтобы спросить, что, черт возьми, вообще происходит, что это за внезапные нежности, но слова застряли в горле. Вместо этого, к собственному удивлению, я прошептала:

– Х-хорошего дня.

Он лишь кивнул, и его взгляд снова утонул в экране телефона.

Я вылетела из машины, как ошпаренная, и почти бегом бросилась к зданию института, не оглядываясь. Черт. Что с ним происходит? И что, что еще страшнее, происходит со мной? Я уже совсем потерялась.

46

– Арбитры на той неделе вытащили человеческую шлюху прямо из постели Бранда Мори. В клане Медведей творится хаос. Все делают вид, что впервые слышат об этом. Совет вроде собираются устраивать. Неожиданно, что наследник сам себе яму роет. Они пытались скрыть это, но информация всплыла в высоких кругах.

Голос Леона был ровным, докладным, но в нем чувствовалось напряжение. Сириус, прислонившись к холодному металлу балкона, затянулся аконитовой сигаретой, позволяя едкому дыму обжигать легкие. Он бросил безразличный взгляд на Леона и Пашу, стоявших рядом. Леон протянул телефон, демонстрируя размытые кадры, выхваченные папарацци из мира их темных дел.

Бестужев окинул взглядом экран и медленно кивнул, выпуская струйку дыма в морозный воздух.

– Судя по информации, девка сама арбитрам настучала. Но это не удивительно.

Его голос был плоским. История была стара как мир. О том, как наследник клана Мори относится к своей человеческой пассии, ходили легенды. Жестокие, циничные. Никто не смел и слова сказать против. Клан Мори был могущественным и авторитетным.

Сириус знал, что изначально девчонка сама бегала за Брандом как приклеенная, а тот просто пользовался ею. Но вот нахуя так долго? И почему она, в конце концов, так отчаялась, что пошла на предательство, натравив на любовника арбитров? Но в любом случае, этот скандал был их клану только на руку.

– О, Сириус, а это случайно не твоя зверушка?

Паша кивнул в сторону спортивного поля, запорошенного тонким слоем искрящегося снега. На нем копошилась группа студентов, среди которых училась его Агата. Все были в одинаковых, откровенно убогих лыжных костюмах, обтягивающих тела так, что это было похоже на порнографию. Тонкие лосины, легкие кофты. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, похожие на стайку замерзших воробьев.

Его взгляд машинально выхватил знакомую фигурку. Агата. И его тело отозвалось мгновенно, предательски и мощно. Блять. Это чертово наваждение не желало отпускать. Он хотел ее постоянно. Когда его нос улавливал ее запах, смешанный с его собственным. Когда он просто видел ее. Эта тяга была физиологической, животной, иррациональной.

Пожилой преподаватель что-то объяснял, размахивая лыжными палками, но его никто не слушал. Вскоре ему, видимо, надоело, и он заставил группу бегать по полю. И в этот момент взгляд Сириуса зацепился за деталь. Один из одногруппников, долговязый парень, бежал прямо за Агатой. А в его руке был телефон. Экран был направлен четко на ее округлые ягодицы, ритмично двигающихся в такт бегу.

Малолетний дрочер.

Холодная ярость, острая и мгновенная, пронзила Сириуса. Он не дрогнул, не изменился в лице. Он просто сломал сигарету в пальцах, не обращая внимания на тлеющий пепел, и бросил обломки в ближайшую урну.

– Сириус, – начал Паша, его голос стал настойчивее. – Леон не просто так про Мори сказал. Забей на эту человечку. Арбитры это не оставят так.

Холодные синие глаза Бестужева медленно перевели фокус с поля на Пашу.

– Ты будешь мне указывать, что делать?

– Нет. Я просто переживаю за тебя. Она ведь человек. Ты знаешь, какие они гнилые по своей натуре.

В воздухе повисла пауза, густая и колючая. И ее неожиданно нарушил Леон, до этого молчавший.

– Гнилыми могут быть не только люди, как показывает жизнь, Паш, – тихо, но четко произнес он, разворачиваясь и уходя, оставив парня в легком оцепенении.

На памяти Сириуса это был первый раз, когда Леон, даже косвенно, вступился за человеческую девушку. Интересно. Очень интересно. В голове щелкнул очередной факт, связанный с его другом, но отложился на потом.

– Паш, – голос Сириуса вернул себе ледяную монотонность. – Я хочу его телефон. Принеси мне его после этой пары.

Паша закатил глаза и сдавленно выругался, но кивнул. Сириус просто пропустил мимо ушей все, что они сказали. Их слова были фоном, белым шумом. Единственной реальностью был тот мальчишка-дрочер и его телефон. И та фигурка в лосинах, что заводила его с одного взгляда.

***

Бестужев ждал Агату в машине, листая галерею на телефоне с порядком битым экраном. Паша выполнил просьбу быстро и без лишних вопросов.

Маленький дрочер оказался настоящим сталкером, – с отвращением подумал Сириус, пролистывая десятки, сотни фотографий. Иначе никак не объяснить это помешательство. Вот она на парах, сидит на последнем ряду, уткнувшись в конспект. В ее волосах торчит карандаш, кое-как удерживающий непослушную прядь. Вот она в столовой, закусив губу, с аппетитом уплетает булочку, пока ее подружка что-то оживленно рассказывает. А вот… вырезка из старой газеты. Статья с фотографией о потрясающем выступлении выпускницы на школьном выпускном. Заголовок гласил: «Песня тронула сердца… бла-бла-бла… голос, что заставляет слушать».

Что-то внутри него дрогнуло. Тревожное. Смутное. Глубоко спрятанное. Это выражение… «Голос, что заставляет слушать». Оно вертелось на языке, отзываясь эхом в самых потаенных уголках памяти. Очень давно. Где-то он это слышал. Но всплыть, обрести форму, упрямо отказывалось.

Дверь машины с силой распахнулась, нарушая его размышления. На переднее сиденье с размаху опустилась не Агата.

Злата. Его официальная невеста. Девушка пылала, ее идеально выстроенный образ трещал по швам от праведного гнева. Золотые глаза метали молнии, а из-под ухоженных ногтей уже показались острые, смертоносные когти, грозя разорвать обивку сиденья.

– Ты меня игнорируешь! Решила подойти сама, пока эта мелкая блядь не пришла!

Сириус даже не повернул головы. Его взгляд оставался прикованным к телефону.

– Вылезай.

– Ты поговоришь со мной! Я твоя невеста! Ты не смеешь так относиться…

Он медленно повернул голову. Атмосфера в салоне мгновенно сгустилась, стала удушающей.

– Что ты сказала?

От того, каким низким, тихим и абсолютно смертоносным был его голос, Злата побледнела, вся ее ярость сменилась животным страхом. Ее собственная волчица заскулила внутри, прижимаясь к земле перед разъяренным Альфой.

– Я… я…

– Ты – никто. Сука, которая возомнила о себе слишком много. Ты думаешь, что этот фарс под названием помолвка меня ебет? Ты нахрен мне не сдалась. Я закрою глаза на твою вольность в последний раз. Со скидкой на твою природную глупость, но в следующий раз ты будешь наказана за свое поведение. Тебе не понравится.

– Это все из-за нее, да? Из-за нее ты так жесток ко мне! – ее голос сорвался на визг. – Если ты хочешь с ней спать – спи! Мы ведь с тобой не истинные, и у многих есть любовницы! Но не афишируй свое пренебрежение ко мне на всю общественность! Скоро прием в честь нашей помолвки, и мы должны показать, что у нас все хорошо!

– Пошла вон. На глаза мне не попадайся.

Бешенство закипало в нем с такой силой, что она, наконец, осознала – еще одно слово, и он не станет сдерживаться. Его аура, тяжелая и сокрушительная, уже давила на нее, грозя раздавить. Она метнулась из машины так быстро, словно за ней гнались демоны.

Сириус остался сидеть, сжав руль так, что кожаный чехол затрещал. Ярость, холодная и густая, как смола, пульсировала в нем. Он понимал, что сейчас его, его внутреннего зверя, успокоит только одно. Только один запах.

Агата пришла через полчаса. Сириус, не говоря ни слова, с силой вжал педаль газа в пол, и машина рванула с места, унося их прочь от института. Она сидела молчаливая, задумчивая, а его гнев все не стихал, требуя выхода.

И лишь когда они уже подъезжали к дому, он почувствовал, как действие «Призрака» начало ослабевать. Сначала едва уловимо, затем все явственнее. Салон автомобиля медленно, но неотвратимо начал наполняться ее ароматом. Их ароматом. Она пахла им. Так ярко, так вызывающе, словно он только что взял ее прямо в этой машине. Она впитывала его запах в свою кожу, носила его на себе, как самое дорогое украшение, и это сводило с ума.

Это поразительное, животное единство невероятно заводило его. Он совершенно не сходил с нее. Она стала его навязчивой идеей, его болезнью и его единственным лекарством. И в этом заключалась самая опасная ловушка.

Он уже почти свернул на подъездную дорожку к своему дому, но его пальцы резко с силой сжали руль, и машина, взрыхлила снег на обочине, развернулась обратно на главную улицу.

– Куда? Мы же приехали? – ее голос прозвучал недоуменно, вырывая его из мрачных размышлений.

Сириус накинул на нее короткий, ничего не объясняющий взгляд.

– За вещами. С утра не успели. Поехали сейчас, купим.

Она покраснела, и он уловил смущенное движение ее рук, скрещивающихся на груди. Он почти слышал, как в ее голове заверещал протестующий внутренний диалог: «Я потом сама!», «Мне не нужно!». Но он проигнорировал это. Не собирался отпускать ее одну. Никогда. Это был факт.

И дело было не в заботе. Совсем. Это была точка контроля. Ему нужно было видеть, что она выбирает. Он не позволит ей нацепить на себя очередные дешевые, не греющие тряпки. Ей требовались нормальные, качественные вещи, которые будут выполнять свою основную функцию – защищать от холода его собственность. Да, именно так.

Ему должно быть все равно, если она заболеет. Но он категорически не хотел возиться с больной, хлюпающей носом человечкой. Ему уже хватило того раза. Один опыт ухода за ней, когда ее отравили, был более чем достаточным.

Подъехав к огромному, сияющему стеклом и сталью торговому центру, Агата замерла, а затем прошептала, глядя на внушительный фасад:

– Я не могу здесь взять себе вещи… Здесь сильно дорого.

Он кинул на нее взгляд, в котором читалось лишь холодное презрение к ее бедности.

– Вещи тебе буду покупать я.

– Нет! – в ее голосе впервые зазвенели нотки настоящего, а не испуганного протеста. – Я сама себе могу купить вещи!

– Вылезай из машины, – его тон не оставил пространства для дискуссий. Он не стал тратить силы на спор. Ее мнение было нерелевантно.

Она опустила голову, губы ее упрямо дрогнули, но она послушно открыла дверь и вышла.

Пока они шли ко входу, Агата вдруг заозиралась. Ее голова поворачивалась, глаза искали что-то в воздухе, ноздри чуть заметно вздрагивали. Она словно принюхивалась, как дикий зверек. Сириус с интересом наблюдал за ней, а затем и сам втянул носом воздух.

Пахло. Словно кто-то бросил на раскаленные угли щепотку корицы и сахара. Сладко. Приторно. Согревающе.

Запоздало в его памяти всплыл образ: она в кафе, с блаженно закрытыми глазами, с наслаждением поглощающая ту самую булочку с корицей. Идиотская, иррациональная человеческая слабость к простым углеводам.

Он мысленно усмехнулся этому проявлению ее природы, но его ноги сами понесли его в сторону источника запаха. Агата, словно на невидимом поводке, сразу же засеменила следом.

Рядом с парадным входом в торговый центр стоял ярко-красный, похожий на гигантскую капсулу, ларёк. Он светился изнутри теплым светом, а из-под его крыши валил соблазнительный пар. За стеклянным прилавком стояла улыбчивая женщина, раскладывая только что испеченные булочки.