Текст книги "Бесчувственный. Ответишь за все (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Неподалеку стояла какая-то парочка. Их взгляды, смеющиеся и беззаботные, скользнули по Сириусу и тут же, наткнувшись на его ледяную маску и исходящую от него волну давления, стали пустыми и испуганными. Они поспешно ретировались, словно почуяв опасность.

Агата же выглядывала из-за его спины, словно робкий зайчик, ее глаза были прикованы к витрине с аппетитными румяными круассанами и булочками.

– Выбирай, – бросил он, и его собственный голос прозвучал чуть хриплее, чем он планировал.

Девушка снова покраснела, но на сей раз на ее лице появилось что-то помимо стыда – предвкушение.

– Мне, пожалуйста, вот эту булочку с корицей… и кофе.

Сириус кивнул женщине за прилавком, заказал черный кофе для себя, и оплатил. Он взял два стакана с дымящимся напитком и вручил один ей, а затем протянул ей ту самую, пахнущую раем диабетика, булочку, завернутую в салфетку.

И на секунду он замер, залюбовавшись выражением ее лица. Она взяла стакан обеими руками, придерживая булку большим и указательным пальцами. Словно грея о тонкий картон ладони, ее глаза полуприкрылись от наслаждения, когда она вдохнула аромат. И потом… потом она улыбнулась. Глядя на чертов кофе. Уголки ее губ дрогнули и поползли вверх, делая взгляд мягким, беззащитным и по-детски счастливым.

Ему она еще не улыбалась.

Мысль пронзила его внезапно и остро, как ледяная игла. Он с трудом отвел взгляд, уставившись на свой собственный стакан, и впервые за долгое время с истинным, неподдельным недоумением подумал: «И на хрена она мне, собственно, сдалась?»

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Но протянул руку и отломил кусок от её булочки. она подняла брови и округлив голубые глазища уставилась на него шокировано. Но чувствуя на языке приторно-сладкий вкус, что-то внутри него, глубоко и упрямо, шевельнулось. Что-то, что не имело ничего общего с контролем, функциональностью или нежеланием возиться с больной девчонкой. Что-то опасное и абсолютно, чертовски, нежелательное.

47

Он вел меня за руку, и это было самым пугающим за все время нашего знакомства. Не его привычная железная хватка за запястье, а именно что за руку. Его пальцы, сильные и теплые, переплелись с моими, и от этого простого жеста сердце колотилось где-то в горле.

Смотрите все. Сириус Бестужев, держит за руку человеческую девчонку.

Торговый центр был ярким, шумным кошмаром. Люди и оборотни ходили туда-сюда но завидев Бестужева расступались перед ним, как перед царем. Я ловила на себе шокированные, испуганные, осуждающие взгляды. Они все видят. Все знают. И теперь он выставляет это напоказ. Зачем?

Когда мы остановились у входа в отдел нижнего белья, я попыталась выдернуть руку. Он на мгновение сжал ее сильнее в молчаливом предупреждении, а затем отпустил.

Отступил к строгому черному диванчику и уселся, откинувшись на спинку. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, пригвоздил меня к месту. Я была как бабочка под стеклом.

Внутри пахло дорогим бельем и деньгами. Я, крадучись, хватала с полок самые простые, неприметные комплекты. Хлопок. Темные цвета. Никаких кружев. Я не собираюсь перед ним красоваться. Мне нужно просто иметь больше одного комплекта.

На кассе улыбчивая, слишком ухоженная девушка завернула мои скромные покупки, а затем, с хитрой улыбкой, положила в коробку пару черных ажурных чулок.

– Вам комплимент от бренда, – прошептала она, подмигивая. – Для полного образа. Может, подберем что-то более… соответствующее?

Образ? Какой еще образ? Я хочу просто нормальное белье! Но взгляд сам по себе уперся в эти тонкие, почти невесомые чулки. А ведь… красиво. Интересно…

Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец, и, проклиная себя за слабость, кивнула.

Мне принесли комплект. Черное кружево. Откровенное, роскошное, пугающее. Пока его заворачивали в шелк, я, чтобы хоть как-то сохранить лицо, достала свою карту. И тут мой взгляд упал на итоговую сумму.

У меня перехватило дыхание. Этого не может быть. На эти деньги я могла бы купить новый ноутбук. Или не работать полгода. Это грабеж.

Рука, будто сама по себе, потянулась к его черной матовой карте которую он дал мне когда мы только вошли в торговый центр. Логика железная: кто порвал, тот и платит.

Я приложила карту к терминалу. Зеленый свет. Щелчок. Только что добровольно отдала за несколько тряпок сумму, на которую жила бы месяцами. Хорошо, что деньги не мои.

Выйдя к нему, я молча протянула карту обратно, глядя в пол. Он взял массивный пакет, но карту отодвинул.

– Оставь. Пользуйся. Покупай что хочешь.

Голос был ровным, без эмоций. Не предложение, а констатация.

– Какой лимит? – вырвалось у меня, и в голосе зазвенела горькая усмешка. – Чтобы я знала, в каких рамках мне «хотеть».

Он посмотрел на меня с тем выражением, будто я спросила, почему трава зеленая.

– Яхту купить не хватит. Самолет тоже.

Мы пошли дальше. А меня не покидало чувство нереальности происходящего. Вопрос висел дамокловым мечом над моим измученным мозгом . Кто укусил Бестужева? Это явно был кто-то, кто заразил его адекватностью…

Спускаясь по эскалатору, я увидела внизу знакомую неоновую вывеску. Тот самый кинотеатр, где я прошлым летом проверяла билеты. Пахло попкорном и беззаботностью. Другая жизнь. Простая жизнь.

И вдруг мне захотелось этого до боли. До истерики. Просто сесть в темноте и на два часа забыть, кто мы.

– Сириус…

– Что?

– Пошли в кино.

Он обернулся. На его лице было неподдельное, почти детское недоумение.

– Зачем?

– Посмотрим фильм.

– Дома есть проектор. В спальне.

Он произнес это так, будто это раз и навсегда закрывало вопрос. Он просто не понимает. Не понимает этой магии.

– Это не то!

– В чем разница?

– В атмосфере! – я развела руками, пытаясь объяснить необъяснимое. – В темноте, в общем зале, в запахе попкорна… В том, что ты просто один из многих.

Он замер, изучая мое лицо. Его взгляд был тяжелым, аналитическим, будто я была сложной формулой.

– Ты хочешь в кино?

– Да.

Он помолчал, и в его глазах мелькнула тень какой-то внутренней борьбы.

– Хорошо, – наконец произнес он с какой-то обреченной покорностью. – Свидание в кинотеатре. Это… интересный опыт.

Я застыла, не веря своим ушам. Свидание?

– С-свидание? – прошептала я, и слово обожгло губы.

Он коротко кивнул, и в уголках его губ дрогнула та самая, знакомая, порочная усмешка.

– Те, кто встречаются, ходят на свидания.

Мир сузился до точки. До его ледяных глаз и этого простого, страшного слова.

– А мы… встречаемся?

Он усмехнулся уже открыто, и в этот раз в его смехе, помимо насмешки, было что-то новое. Темное, окончательное и безоговорочно властное.

– Да.

В этом одном слоге рухнула моя старая реальность.

48

Полумрак кинозала был густым и неестественным. На гигантском экране неслись в кровавом мареве зомби, а вагон поезда, их последнее прибежище, трещал по швам. Сириус не видел ни зомби, ни поезда. Он видел только ее.

Агата сидела, вцепившись в гигантское ведро попкорна, ее глаза были широко раскрыты, а губы приоткрыты в немом возгласе. Полупустой зал позволял ему наблюдать, не привлекая внимания. Он смотрел, как она вздрагивала от громких звуков, как ее пальцы судорожно сжимали картонную кромку ведра, и не мог понять, на какой черт он вообще произнес тогда это слово. «Встречаемся».

В ушах до сих пор стоял предательски громкий стук ее сердца, тот самый, что заглушил все разумные доводы, когда она, с широко раскрытыми, невинными глазами, обрамленными пушистыми белыми ресницами, переспросила: «С-свидание?». В тот миг все мысли будто вылетели из его черепной коробки, оставив лишь навязчивую, животную потребность утвердить свое право. Черт побери. Ни одна волчица, ни одна из тех, что метили на место рядом с ним, не цепляла его так, как эта хрупкая, никчемная человеческая девчонка.

Стоило ему лишь на секунду представить, что она может пойти сюда одна, и на нее будут смотреть другие самцы – с интересом, с вожделением, как ярость, слепая и иррациональная, заставляла его нарушать все собственные правила. Он взял ее за руку, чтобы показать всем и ей в первую очередь: она принадлежит ему. Точка.

В кармане его брюк непрерывно вибрировал телефон. СМС. От отца. Он начали сыпаться с той самой минуты, как они ступили в этот темный зал. Он видел лишь одно – их фото. Кто-то снял их у входа в кинотеатр и тут же отправил Альфе. Отец в бешенстве. Конечно.

А ты со своей рыжей человеческой шлюхой? Мысленно парировал Сириус. Снимки его отца с той женщиной ему присылали регулярно. Видимо, помешательство на слабых особях это у них семейное.

Плевать. Он закроет рты всем, кто будет против. Он не нарушает закон в его самой жесткой трактовке. Он не может обрюхатить не истинную пару, а значит, чистота крови не пострадает. Девчонка цела, здорова и выполняет свою функцию. Утолять его похоть.

А наследника, продолжателя легендарной белой крови, ему родит истинная пара. Когда он найдет ее. И когда это случится… тогда он отправит Агату так далеко, как только сможет. С глаз долой. Да. Он сделает это. Он не станет порочить свою истинную пару присутствием человеческой любовницы.

Но в самой глубине, там, где обитал его внутренний зверь, эти рациональные планы встречали яростное сопротивление. Волк рвал и метался, опрокидывая все логические построения. Не отдадим. Она наша. Не нужен никто, кроме этой. Ее нужно. Хочу ее.

Фильм подходил к концу, и Сириус с удивлением отметил, что ведро с попкорном почти опустело. Он наклонился к ней, его губы оказались в сантиметре от ее уха.

– Дай попробовать.

Она послушно протянула ведро. Но он покачал головой, медленно открыв рот, его взгляд приковался к ее лицу. Она замерла на секунду, затем несмело взяла шарик попкорна и поднесла к его губам. Он взял сладкую воздушную кукурузу, захватив вместе с ней кончики ее пальцев, и, не отрывая взгляда от ее широких глаз, провел шершавым кончиком языка по чувствительной коже.

Она ахнула, и ее щеки залились таким алым румянцем, что ему показалось, будто в полумраке зала вспыхнула заря. В нос ударил густой, сладкий запах ее смущения, смешанный с первыми нотами возбуждения. Раньше он думал, что его заводит только ее страх.

Но тот секс, где она сама тянулась к нему, отзывалась, текла для него… Это было непередаваемо. Лучший секс в его жизни. Самый улетный кайф. Ничто не могло сравниться с видом ее изгибающегося под ним тела, с ее широко разведенными ногами, с ее стонами и криками, с ее робкими попытками подмахивать ему в такт. И эти поцелуи… эти доверчивые, жадные поцелуи.

У него сейчас стоял так, что готов был разорвать швы дорогих брюк. Плевать на людей в зале. Он хотел взять ее. Здесь и сейчас. Она тяжело дышала, ерзая на сиденье, когда его рука легла на ее промежность и с силой сжала сквозь плотную ткань джинсов.

– Пошли, – прохрипел он, резко вставая и дергая ее за руку.

Она, ничего не понимая, но покорно, пошла за ним. И его снова накрыло. Волна злости и ревности, едкая и удушающая. Сейчас они выйдут на улицу, и каждый встречный оборотень будет чувствовать ее запах. Запах возбужденной самки. Его самки. Эта мысль сводила с ума.

До машины добрались быстро. Он мягко толкнул ее на пассажирское сиденье, сам сел за руль и с визгом шин рванул с парковки. Пока они неслись по ночному городу, он понял – ждать больше не может. К черту все.

Он резко свернул в сторону центра, взвился по серпантину на смотровую площадку, пустую в этот поздний час. Машина замерла на самом краю, над сияющей панорамой ночного города.

Агата, все еще тяжело дыша, оглядела огни, раскинувшиеся внизу, как россыпь драгоценностей, и перевела растерянный взгляд на него.

Он не стал ничего говорить. Его пальцы впились в ее волосы у затылка, перехватывая, и его губы грубо обрушились на ее полуоткрытые удивленные. Это был не поцелуй, а поглощение. Жесткий, требовательный, до дрожи, до боли.

Он впивался в ее сладкий рот, заставляя отвечать, высасывая воздух и волю. Его другая рука обвила ее талию и резко притянула, пересаживая к себе на колени, так что она оседлала его бедра.

Она пронзительно застонала, когда почувствовала его мощную эрекцию сквозь слои ткани. Его пальцы бесцеремонно впились в резинку, державшую ее волосы, и сорвали ее. Белый шелк распустился водопадом, и густой, чистый аромат, ее уникальный запах, смешанный с его собственным, разлился по салону, как дорогое, опьяняющее вино.

Как я голоден до нее.

Эта мысль пронеслась ослепляющей вспышкой. Никогда, ни с кем, он не испытывал ничего даже отдаленно похожего на это всепоглощающее ощущение. Его крышу сносило со скоростью близкой к скорости звука.

Ткань ее джинс туго натянулась на ее округлых, шикарных ягодицах. Он сжал их, и новый стон, полный удовольствия, вырвался из ее груди. Она инстинктивно протерлась о его член, и он понял – если она сейчас начнет стягивать эти проклятые джинсы, он просто сдохнет от разрыва плоти. Она скинула кофту оставшись в одном лифчике. Порнография, а не белье. Пиздец красиво.

Не отрываясь от ее губ, вцепился пальцами в шов на ее ягодицах и с силой в стороны. Раздался резкий звук рвущейся ткани.

– Сириус, зачем?.. – испуганно прошептала она, пытаясь отодвинуться.

Он рыкнул ей прямо в губы, его голос был низким и хриплым от неконтролируемого желания.

– Хочу тебя пиздец.

И снова поглотил ее поцелуем, жестким, безжалостным, не оставляющим места для возражений. Его руки рвали джинсы дальше, обнажая кожу, такую нежную и гладкую под его шершавыми пальцами. Он расстегнул свои брюки, высвободив свое болезненно напряженное возбуждение, и, не теряя ни секунды, направил себя в нее.

Она была влажной и готовой, ее тело приняло его легко, с глубоким, сдавленным стоном облегчения и наслаждения. Он вошел в нее одним мощным, безостановочным движением, заполняя ее до предела, и на миг замер, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, плотно обхватывая.

Он начал двигаться. Неистово, яростно, почти безумно. Его бедра работали в унисон с его поцелуями – властными, требовательными. Он держал ее за бедра, помогая ей найти ритм, и она, забыв о стыде, о страхе, откинула голову, обнажая шею, и двигала бедрами, все быстрее и глубже.

Его мир сузился до этого кокона. Темного салона, ее запаха, ее стонов, ее тела, принимающего его с такой жадной готовностью. Он впивался губами в ее шею, помечая ее, чувствуя, как нарастает знакомое, сокрушительное давление внизу живота.

И в этот самый миг, когда он чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него, предвещая ее оргазм, в самой глубине его души, там, где пряталась последняя, не растоптанная цинизмом надежда, тлела крошечная искра. Надежда, что истинную пару он не встретит никогда.

Эта мысль пронеслась в его сознании, пока она, с громким, надрывным криком, задрожала в его объятиях. Девушка изогнулась в оргазме, сжимая его плоть в сладких спазмах. Ее оргазм стал триггером для него.

С низким, победным рыком, идущим из самой глубины его существа, он излился в нее, делая последние, резкие толчки, впиваясь губами в её податливый рот, чтобы заглушить собственный стон.

Он сидел, прижимая ее к себе, их сердца отбивали один и тот же бешеный, затихающий ритм. Ее горячее, влажное тело обмякло на нем, ее дыхание было прерывистым и горячим у его шеи. И Сириус с ужасом и странным, щемящим облегчением осознавал, что волк внутри него был прав. Он не отдаст ее. Никогда. А до завтрашних проблем… Плевать. Если нужно – он готов перевернуть этот устаревший порядок. Переломать его под себя. Под нее.

49

Влажное полотенце тяжелым грузом лежит на моих плечах, впитывая влагу с длинных распущенных волос. Я выхожу из ванной, закутанная в мягкий халат, и замираю на пороге.

Бестужев лежит на кровати. Его взгляд устремлен в потолок, а в тишине комнаты стоит лишь ровный гул города за стеклом.

С момента нашего возвращения с безумного свидания он удивительно молчалив. Это молчание густое, как смола, и такое же непредсказуемое. Под ним может скрываться как штиль, так и подготовка к новой буре.

Я промакиваю пряди, садясь на край матраса, и чувствую, как по спине бегут мурашки. Не от холода, а от напряжения. Как начать этот разговор? Как просить о милости у человека, который еще вчера мог разбить меня на части одним словом?

Всё дело в том, что в его молчании может скрываться что угодно. Да, сейчас он кажется спокойным, почти... человечным. Но я-то знаю, какая бездна таится за этой внешней невозмутимостью. Если раньше его глаза напоминали бурю, готовую все снести на своем пути, то сейчас в них стоит штиль. Та самая обманчиво-мирная гладь Тихого океана, которая в любой миг может породить смертоносную волну и смыть меня в небытие.

Я не верю в то, что произошло сегодня. В то, как он поставил меня перед фактом. «Мы встречаемся». Эти слова все еще горят в моем сознании, обжигая и даря странное, пьянящее головокружение.

Противоречия рвут сознание в клочья, ведь я помню его слова, сказанные с ледяным презрением: что отношения между оборотнем и человеком невозможны, что мы – лишь удобный инструмент для удовлетворения потребностей. Что люди хуже плесени. Именно поэтому его нынешнее поведение кажется мне таким нелогичным, таким странным.

Неужели это какая-то новая, изощренная игра? Поднять повыше, чтобы потом больнее швырнуть оземь?

Я не доверяю ему до конца. Не могу. Все его поступки, вся причиненная боль, все унизительные слова – я не могу стереть их из памяти. И все же... они словно слегка затираются, тускнеют, когда я нахожусь рядом с ним в такие вот тихие, спокойные мгновения. Я настолько глубоко ухожу в свои мысли, что не замечаю, как из моих ослабевших пальцев выскальзывает полотенце.

А потом спину обжигает прикосновение. Теплое, твердое. Его бедра смыкаются по бокам от моих, сковывая, а мощная грудь прижимается к моей спине. Он сидит сзади, и его сильные пальцы, что могут ломать и калечить, – с удивительной аккуратностью вплетаются в мои влажные волосы. Он принимается распутывать спутанные пряди, сжимая их полотенцем с сосредоточенным молчанием.

Ощущения настолько приятные, так расслабляющие, что я невольно расслабляю шею и откидываю голову назад, давая ему больше доступа, едва сдерживая мурлыкающий звук удовольствия, готовый вырваться из горла. Это та самая, трепетная нежность, в которую я все еще не могу поверить.

– Ты хочешь что-то сказать? – его голос звучит прямо у моего уха, вкрадчивый и низкий.

Одной рукой он продолжает свой гипнотизирующий массаж головы, а пальцы другой медленно, почти невесомо, спускают ткань халата с моего плеча, обнажая кожу для прикосновения прохладного воздуха.

Я сглатываю, собираясь с духом. Голос звучит тише, чем я хочу.

– Да... Я маме обещала, что приеду к ней на выходные.

В следующее мгновение мир переворачивается. Он движется с такой звериной скоростью, что я не успеваю моргнуть. Моя спина мягко вдавливается в матрас, а над собой я вижу его. Сириус нависает надо мной, его тело прижимает меня, а взгляд, еще секунду назад казавшийся спокойным, снова становится ледяным и пронзительным. Он изучает мое лицо, выискивая ложь.

Он наклоняется ниже, его губы оказываются в сантиметре от моих. Сердце бешено колотится, сбивая дыхание. От его внезапной перемены, от этого взгляда, в котором снова пляшут знакомые чертики.

– А ты не потому, что твоя подружка в город возвращается, хочешь к маме уехать?

Его слова бьют, как обухом по голове, и мгновенно сбрасывают остатки оцепенения, возвращая к суровой реальности.

Мира? Возвращается?

Я уставляюсь на него, широко раскрывая глаза.

– Не знала? – Он коротко, беззвучно хмыкает. – Судя по твоему взгляду и реакции, ты не в курсе.

Я качаю головой, чувствуя, как в груди защемляет.

– Нет... Она не говорила, что приедет.

Почему? Почему она мне ничего не сказала? Хотела сделать сюрприз? Или... или она мне больше не доверяет? Может, она боится, что я уже на стороне Бестужева? Что я стала его?

Горький комок подкатывает к горлу. Ответ может дать только сама Мира.

Сириус следит за сменой моих эмоций, его взгляд становится пристальным, аналитическим. Пальцы все так же властно держат мой подбородок, не давая отвести взгляд.

– Ты хочешь поехать к маме на все выходные? – тихо, почти шепотом, спрашивает он.

Я несмело киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Я боюсь, что он попросит что-то взамен. Как в тот раз с телефоном. Пусть в итоге он вернул его без условий, тот старый страх, отпечатавшийся в подкорке, все еще жив.

Но он ведет себя совершенно иначе. Его губы трогает та самая, знакомая, порочная усмешка, но в глазах нет жестокости. Он коротко, почти по-домашнему, чмокает меня в губы.

– Хорошо. Я отвезу тебя к ней завтра утром и заберу в воскресенье в обед. Ты можешь побыть с мамой. Но при одном условии: ты будешь постоянно на связи.

Я уставляюсь на него, не веря своим ушам. Это слишком просто. Слишком... нормально.

А он, не добавляя больше ничего, заваливается рядом, набок. Его рука, сильная и теплая, скользит под мою талию, и он притягивает меня к себе так, что моя голова падает на его плечо, а щека прижимается к его груди. Я слышу ровный, мощный стук его сердца.

Что с ним происходит?

Ответа я не знаю. Но знаю одно: впервые за все время, проведенное с ним, в этой тишине, под мерный ритм его сердца, я чувствую нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. Словно все страхи и тревоги на мгновение отступают, оставляя после себя лишь усталость и странную, зыбкую надежду.

Может быть, он правда изменился? Может быть, эти отношения – не игра?

И пока его пальцы медленно водят по моей спине через ткань халата, я позволяю себе на минутку закрыть глаза и просто почувствовать это хрупкое, почти нереальное затишье.

***

– Ох, Агата, я так рада, что ты приехала! Когда мы в последний раз сидели вот так на кухне, как мама и дочка?

Я сижу на кухне, забравшись с ногами на старое кресло, и смотрю, как мама увлеченно переворачивает блины на сковородке, подкидывая их, тут же берет в руки вилку с насаженным кусочком сливочного масла и обмазывает уже снятые с огня горячие блины. На всю кухню стоит запах. Сладкий, ванильный, жирный. Знакомый с самого детства. Я обожаю мамины блины, безумно их люблю.

А мама не очень любила их готовить, потому что, как она говорила, возиться долго, а съедаются быстро. К тому же, она – перфекционист до костей. Ей нужны были исключительно тоненькие и кружевные блины, чтоб как ажурные салфеточки, и желательно все в масле и со сметаной. Дедушка такие тоже любил.

Бестужев, как и обещал, привез меня утром с портфелем к маме. И прежде, чем я вышла, он опять спросил: «Ты ничего не забыла, Агата?» Я повернулась и, не успев ничего сказать, получила легкий поцелуй в губы. До чего же непривычно. Пожала ему, хороших выходных... и убежала к маме, надеясь, что она не ждала около окна.

Я все еще напряжена. Все еще жду, что он в один простой момент взорвется и скажет: «Ты действительно в это поверила? Зверушка, ты в своем уме?» Мне кажется, что это разобьет меня на части. Я ведь действительно поверила. И сейчас верю.

И это поражает меня до глубины души. То, как мое сердце начинает биться от одного его жаркого взгляда. Как я уснула, так и не сняв халат, а проснулась обнаженной, прижатой к нему. Но он не стал ко мне приставать. Обнял, потрогал... и я чувствовала, как он возбужден. Но он не тронул меня. Поцеловал – да. Но, между нами, ничего такого не было. Хотя его возбуждение выдавало все его мысли и желание с головой. Но он не взял. Не тронул. Это окончательно разорвало все шаблоны.

Я отвлекаюсь от мыслей, слыша мамин голос:

– Ну, Агаточка, расскажи, как учеба? Расскажи мне всё, у вас там в институте всё в порядке? Слышала, скандал какой-то был с девочкой и этим... как его... – она пощелкала пальцами в воздухе, задумываясь, а потом произнесла: – А, точно! Парнишка-оборотень, Медведь. Мори. Скандал какой-то был очень сильный. Девчушка арбитрам нажаловалась, вроде как он ее насильничал...

Мама все кидает намеки. Пытается выяснить. Явно не про Лизу и ее отношения с Брандом Мори. Пытается выяснить, не приставал ли ко мне кто из оборотней.

Ох, мама, если бы ты знала. Но нет. Мама об этом не узнает. Никогда. Не узнает о том, что меня связывает с Сириусом Бестужевым.

Я прочищаю горло, отпивая чай, и произношу:

– Да, я тоже слышала эту историю. Если честно, мам, не углублялась. Я достаточно много пропустила, когда болела, и единственное, чем забита моя голова, это учебой.

Вру. Вру безбожно. Но выбора другого нет. Не рассказать же ей правду. Она кивает на мои слова, но все равно кидает на меня странные взгляды. А потом вдруг произносит:

– А мальчик у тебя никакой не появился? Может, общаешься с кем-нибудь? У Миры, у твоей, как дела? А ведь вы с тобой в одном институте учитесь и общаетесь?

Тяжело выдыхая, я произношу:

– Мира переехала с семьей. Ну, вроде как скоро должна приехать обратно. Не знаю, пока не списывалась с ней. Может, напишу ей сегодня. Мы стали реже общаться.

И это правда. Наша такая крепкая дружба казалось, разбивается на осколки. От тех событий, что происходят в моей жизни, и в ее тоже. Интересно, как там Владлен? Он добился очень хороших высот. Если сейчас он станет альфой другого клана, он будет на одной ступеньке с Бестужевым.

Мы проговариваем с ней до обеда, а потом мама засобиралась на почту – ей должна была прийти посылка. Я хотела прогуляться с ней, но она сказала, что сейчас вернется. Я пожала плечами и зашла в свою старую комнату. Оглядываю ее, ложусь на свою кровать.

Все здесь такое знакомое и одновременно уже далекое. Комната моего детства. Здесь я выросла. Она была моей с 10 лет. Своя собственная комната. Я знала, что у многих детей этого не было, и была благодарна судьбе за то, что не оказалась в детском доме. Там бы мне пришлось тяжело.

Навряд ли кто-то бы возился со мной. Навряд ли бы кто-то заботился обо мне так, как это делала мама. И навряд ли с моим характером я бы когда-нибудь завела друзей.

До сих пор не дает покоя то, что мы выяснили с Сириусом о моем шраме на спине. Интересно, все же, если удастся удалить часть кожи, вернутся ли ко мне воспоминания? Я до сих пор не понимаю, зачем обычному человеческому ребенку делать такую процедуру.

Ведь и правда, я помню, как тяжело мне было в то время. Как я рыдала от боли, как будто мне спину разрывали, словно ножами резали. Как у меня от слез болела голова, как шла кровь из носа, потому что я не могла успокоиться. Как мне тяжело было даже говорить – мой рот словно не открывался. Боль в голове и во всем теле была просто адская. Меня лечили и не могли вылечить, пока спина не зажила. Это было самое тяжелое время из того, что я помню.

Вот бы вспомнить, что было до этого.

Больше всего, конечно, я хочу вспомнить своих настоящих родителей. И безусловно люблю маму – ведь она вырастила меня, она была прекрасной женщиной. Но я хочу знать, кто я, откуда я. На подкорке чувствую, что знание не принесет мне успокоение. Но не иметь памяти было еще хуже, чем знать правду. Это как болеть и бояться пойти в больницу и узнать свой диагноз. Лучше знать всё.

Телефон в кармане джинс вибрирует. Я тут же вытаскиваю его. Вдруг это Сириус? Я жду его СМС. Жду без страха, что вот, он напишет, я не отвечу, и он приедет и заберет меня. Нет. В душе почему-то не было этого. Было желание, чтоб он мне написал. Спросил, всё ли хорошо.

Я дура.

Но СМС был не от Сириуса. Писала Мира.

«Привет, ты где? В общежитии тебя нет. Ответь, пожалуйста, это очень важно.»

Я хмурюсь и пишу в ответ:

«Привет. Я у мамы.»

СМС прилетает незамедлительно.

«Скоро буду. Минут через 10. Выйди на улицу, нужно поговорить.»

Я сажусь на кровати, нахмурившись. Подхожу к окну, потом понимаю, что 10 минут еще не прошли, и иду собираться. Выйду пораньше, постою на улице, подышу морозным воздухом. Сердце бьется быстро. В груди сидит странная тревога. Пальцы покалывает, и они подрагивают. Натягиваю куртку и ботинки, хватаю ключи.

Когда я выхожу из подъезда, вздрагиваю. Рядом была припаркована машина, и рядом с ней стояли Владлен и Мира.

А он-то что здесь забыл? – промелькивает мысль в голове.

И Мира срывается с места, кидаясь в мои объятия.

– Агата! С тобой всё хорошо?

Я нахмуриваюсь и спрашиваю:

– О чем ты?

Она смотрит на меня, в ее глазах стоят слезы, и произносит:

– Ну, как? Арбитры начинают шерстить активно. Вон, Лиза подняла такую волну. Наследника Медведей оштрафовали на огромную сумму. Поставили запрет к девчонке подходить. А ты... ну, с Бестужевым же... Ты не думала, что им тоже можно сказать об этом происшествии, и тебя отгородят от него? Он больше не сможет к тебе подойти...

А я смотрю на нее и не знаю, как ей сказать, что у нас с ним уже все нормально. Сердце стучит где то в горле отдаваясь шумом в ушах когда я поднимаю взгляд и тону в алом мареве. Владлен. В глазах не было ничего доброжелательного. Он втягивает носом воздухи по волчьи оскаливаясь смотрит мне в душу.

– Почему ты отклонила документы, которые я отправил тебе? Тебе так понравилось перед Бестужевым ноги раздвигать, что ты забыла о законах и своей безопасности?