Текст книги "Бесчувственный. Ответишь за все (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

32

Я разорвала поцелуй и оттолкнула его изо всех сил. Воздух в спальне был густым, как смола, наполненным электрическим напряжением, что исходило от него. Сириус не двигался, стоя над кроватью, и его неподвижность была страшнее любой ярости.

Он был хищником, замершим в момент перед решающим прыжком. Свет от панорамных окон, пробивавшийся сквозь полумрак, выхватывал из темноты его скулы, напряженные мышцы плеч, скрещенные на могучей груди руки. В его глазах, ледяных и бездонных, плескалось нечто первобытное, животное. Не просто гнев. Не просто желание. Это была абсолютная, неоспоримая уверенность хищника, который знает, что добыча у него в лапах.

Я отползла к изголовью, вжавшись спиной. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, отдававшимся глухим стуком в висках. Каждый мускул моего тела был напряжен до предела, ожидая удара. Новой вспышки его ярости.

– Сириус... – мой голос прозвучал как чуждый шепот, полный страха и мольбы. – Пожалуйста... давай поговорим.

Он медленно, с убийственной неспешностью, покачал головой. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Слова закончились, Агата. Ты использовала их все. Вместо того чтобы ждать, ты сбежала. Вместо того чтобы подчиниться, ты бросила мне вызов. Теперь наступает время действий. Время последствий.

Взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по мне, по моей взъерошенной прическе, разбитой губе, дрожащим рукам. Он видел каждый мой испуганный вздох, каждое предательское движение.

– Я не хочу... – попыталась я снова, но он резким движением руки прервал меня.

– Твое «хочу» меня больше не интересует. – Его голос был низким, обволакивающим, как черный бархат. В нем не было крика. Была холодная, стальная убежденность, от которой кровь стыла в жилах. – Ты принадлежишь мне. Телом, мыслями и волей. Ты моя собственность. И сегодня я заставлю тебя принять это. Не на словах. А здесь, на коже. В самой глубине твоего естества.

Он наклонился, и его пальцы, длинные и удивительно ловкие, схватили за лодыжку и дернули на себя. Подтягивая мое тело к краю кровати от которого я так отчаянно отползла после поцелуя. Пальцами другой руки он коснулись пряди моих волос. Легкое, почти невесомое прикосновение обожгло кожу, заставив вздрогнуть. Бестужев медленно, с наслаждением провел пальцами по волосам.

– Ты так красива, когда боишься, – прошептал он, и его губы тронула та самая порочная усмешка. – Так жива. В твоих глазах плещется целый океан страха. И я хочу его выпить. До дна.

Рука скользнула с волос на шею. Большой палец грубо провел по коже, обрисовывая линию горла, и замер на пульсирующей впадинке у основания. Он чувствовал, как бешено стучит мое сердце, как учащенно дыхание.

– Дыши, – приказал он тихо. – Дыши мной.

Его пальцы нашли ворот моей кофты. Он не стал стаскивать ее. Он взял за два края и с силой, с глухим звуком рвущейся ткани, просто разорвал ее пополам. Я ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыть обнажившуюся грудь, но он схватил мои запястья, с силой прижал их к матрасу по бокам от головы.

– Не прячься от меня. Никогда. – Его взгляд скользнул по моей груди, по коже, покрытой мурашками от страха и холода. В его глазах вспыхнул тот самый хищный, голодный огонь. – Я хочу видеть. Все.

Он отпустил одно запястье, позволив мне дышать, но второе осталось в его железной хватке. Свободной рукой он коснулся моего ребра, чуть ниже груди, прямо на лиловом синяке, оставленном одной из подружек Сары.

– Кто? – один-единственный вопрос, сквозь стиснутые зубы.

– Я... я не видела... – прошептала я, зажмуриваясь от стыда и боли.

– Они посмели тронуть то, что принадлежит мне, – его голос был тихим, но в нем звучала такая бешеная ярость, что по коже побежали ледяные мурашки. – Они ответят за это.

Тон, которым были сказаны эти слова ни на секунду не дал мне усомниться в том, что без Бестужев действительно заставят их заплатить за боль, что они причинили мне. И я уверена, что их он не пощадит.

Его палец медленно провел по синяку, а затем губы коснулись того же места. Горячее, влажное прикосновение его языка заставило меня вздрогнуть и выгнуться. Это не было лаской. Это было ритуальным действием. Зверь, помечающий свою территорию, стирающий чужие следы.

Губы двигались выше, к груди. Он дышал горячо и неровно, дыхание обжигало кожу. Он обошел сосок, скользнул по чувствительной коже под грудью, заставляя меня сдерживать стоны. Рука тем временем спустилась к поясу моих джинсов. Он расстегнул молнию, один за другим – кнопки. Пальцы скользнули и нашли пояс белья.

– Подними бедра, – скомандовал он тихо.

Я, повинуясь его властному тону, приподняла таз. Он стащил с меня джинсы и белье одним резким, небрежным движением и швырнул их на пол. Теперь я лежала перед ним полностью обнаженная, дрожащая, прикрытая лишь полумраком и его тенью. А он, черт возьми, был все еще одет. Лишь расстегнутая ширинка на дорогих брюках выдавала его готовность.

Он отпустил мое запястье и выпрямился во весь рост, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд был пожирающим, оценивающим, полным темного триумфа.

– Смотри, – приказал он, и его пальцы принялись расстегивать пуговицы на его собственной рубашке.

Он делал это медленно, с театральной, почти жестокой неспешностью, давая мне рассмотреть каждый сантиметр обнажающегося тела. Сначала появились ключицы, затем – мощный рельефный пресс, покрытый бледной, идеальной кожей. Потом – грудная клетка, сильная и широкая.

Рубашка упала на пол бесшумно.

Он был божественно красив. И так же смертельно опасен. Мускулы играли под кожей при каждом его движении, шрамы, покрывавшие его торс, добавляли ему суровости и дикой, животной привлекательности.

Его руки потянулись к ремню. Щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Затем он расстегнул брюки и стащил их вместе с боксерами.

И тогда я увидела его. Полностью. Его возбуждение было таким же, как и он сам – мощным, внушительным, почти пугающим. Член, толстый и длинный, с набухшей, темно-багровой головкой, стоял колом, напряженный и готовый. Сеть синих вен пульсировала на нем, выдавая его готовность к обладанию. Он казался чудовищным, не предназначенным для моего хрупкого тела.

Он подошел к кровати, и матрас прогнулся под весом. Бестужев не стал сразу ложиться на меня. Он опустился на колени между моих раздвинутых ног, заставляя меня принять его, принять эту позу полной подчиненности.

– Ты видишь? – он взял свой член в руку, провел большим пальцем по его головке, смазывая ее выступившей каплей влаги. – Это твоя судьба, Агата. Твое предназначение. Быть принятой мной. Быть заполненной мной.

От автора: Готовы?) Листаем дальше)

33

Он наклонился, и его член уперся в мою промежность, в самое сокровенное, нежное место. Он был горячим, почти обжигающим, и таким твердым. Я зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается ледяной ужас.

– Сириус... подожди... – попыталась я умолять, но он проигнорировал мои слова.

– Нет, – его ответ был простым и окончательным. – Больше никаких ожиданий.

Одной рукой он раздвинул меня шире, а другой направил головку своего члена к моему входу. Я почувствовала, как он упирается в сухую, неподготовленную плоть. Больно.

– Пожалуйста... – слезы снова выступили на моих глазах.

– Расслабься, – его голос прозвучал неожиданно тихо, почти ласково, но в нем все еще слышалась сталь. – Первый раз всегда больно. Но я позабочусь о тебе.

С этим словами он подал бедрами вперед. Один мощный, сокрушительный толчок – и он вошел в меня.

Боль была ослепляющей, белой и острой. Она разорвала меня изнутри, заставив дико, по-звериному вскрикнуть. Он был таким большим, что казалось, он разрывает меня на части, заполняя собой все, каждую пядь пространства. Слезы хлынули из моих глаз ручьем, я пыталась вырваться, оттолкнуть его, но он был непоколебим. Он замер на мгновение, давая мне осознать всю полноту этого вторжения. Его тяжелое, горячее тело прижало меня к матрасу, его дыхание обжигало шею.

– Моя, – прошептал он хрипло, и это слово прозвучало как печать, вбитая в самое нутро. – Теперь ты полностью моя.

Затем он начал двигаться.

Сначала медленно, почти невыносимо вымеряя каждый сантиметр. Каждый толчок отзывался глухой, разрывающей болью внизу живота. Я впилась ногтями ему в спину, в мышцы, твердые как камень, пытаясь найти точку опоры в этом бушующем море боли и унижения.

Но затем, по мере его движений, тело начало привыкать. Боль понемногу начала отступать, уступая место другому, странному, чуждому ощущению. Наполненности. Жаре, которая начинала разливаться из самого центра, где наши тела были соединены.

Его ритм участился. Он уже не был медленным и исследующим. Он стал жестким, требовательным, животным. Он вгонял в меня свой член с такой силой, что кровать содрогалась и билась о стену в такт его яростным толчкам. Звук нашего секса заполнил комнату – его хриплое, прерывистое дыхание, мои сдавленные, переходящие в стоны всхлипы, влажные, откровенные шлепки плоти о плоть.

Он сменил угол, и вдруг один из толчков задел что-то внутри, какую-то неведомую до сих пор точку, от которой по всему моему телу пробежала разряжающая волна удовольствия. Из моего горла вырвался непроизвольный, глубокий, похожий на рыдание стон. Он услышал. И снова, намеренно, попал в то же место.

– Вот видишь? – он прошипел мне в ухо, его голос был густым, хриплым от желания и напряжения. – Твое тело создано для меня. Оно принимает меня. Оно жаждет меня. Даже если твой разум еще бунтует.

Я не могла с этим спорить. Мое тело предало меня, отвечая на его грубые, властные ласки. Жар нарастал, сжимая низ живота в тугой, сладкий, невыносимый узел. Мои ноги, до этого беспомощно лежавшие по сторонам, сами обвились вокруг его бедер, притягивая его глубже, помогая ему в этом неистовом, всепоглощающем ритме. Я уже не пыталась его оттолкнуть. Я цеплялась за него, как утопающий за соломинку, чувствуя, как меня уносит водоворотом темного, запретного, всепоглощающего наслаждения.

Он чувствовал мою отдачу, мое тело, начинавшее отвечать ему встречными движениями. Его низкое, победное рычание прокатилось у меня над ухом. Его движения стали еще более неистовыми, почти безумными. Он впивался губами и зубами в мое плечо, в шею, помечая меня, прикусывая кожу, и от этой смеси острой боли и пронзительного удовольствия я дико выгибалась под ним, встречая каждый его яростный толчок.

Мир сузился до этой комнаты, до этого кровавого, потного, животного соития. Не было страха, не было стыда, не было мыслей. Было только это – его тело в моем, его жар, пронизывающий меня насквозь, его запах, ставший моим дыханием, и нарастающая, неконтролируемая волна где-то в самой глубине.

– Кончай, – приказал он, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения, от близости собственной разрядки. – Кончай для меня. Сейчас же.

Этого приказа, этого властного, низкого рыка было достаточно. Что-то внутри оборвалось, и мир взорвался ослепительным белым светом. Спазмы, мощные, сладостные, почти болезненные, прокатились по мне, вырывая из горла долгий, надрывный, освобождающий стон. Мое тело напряглось в неестественной дуге, беспомощно трепеща в объятиях собственного, незнакомого удовольствия.

Он издал низкий, победный, звериный рык, почувствовав, как я судорожно сжимаюсь вокруг него, и сделал еще несколько резких, глубоких, доходящих до самого нутра толчков, прежде чем с глухим, сдавленным стоном излиться в меня. Я почувствовала, как его член пульсирует внутри, горячий и живой, заполняя меня потоками своей семени.

Он замер, всей своей тяжестью обрушившись на меня. Его тело было мокрым от пота, его дыхание – горячим и прерывистым у моего уха. Мы лежали так, слившись воедино. Наши сердца отбивали один и тот же бешеный, затихающий ритм.

Постепенно его дыхание выровнялось. Он медленно, почти неохотно, вышел из меня. Я почувствовала, как по внутренней стороне бедра что-то теплое и липкое потекла на испорченный шелк простыни. Стыд снова накатил на меня, но теперь он был приглушенным, смешанным с физиологической разрядкой и странным, опустошающим спокойствием. Я была побеждена. Сломлена. И в этом поражении была своя горькая, постыдная свобода.

Он перевернулся на бок, но не отпустил меня, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его горячей, влажной груди. Рука легла на мой живот, властно и собственнически, как бы закрепляя свой приз.

– Спи, – его голос прозвучал тихо, но в нем все еще слышалась неоспоримая нотка приказа. – Тебе понадобятся силы. Завтра мы поговорим о твоем наказании за побег.

И я поняла, что для него это не было примирением. Не было ни капитуляцией, ни прощением. Это было лишь затишье перед новой бурей. Новое, самое окончательное подтверждение его прав. И мое тело, уставшее, опустошенное и предательски удовлетворенное, уже не имело сил сопротивляться этому знанию.

34

Я прислонилась лбом к холодной кафельной плитке, позволяя ледяным струям душа окатывать мою спину. Вода текла ручьями по коже, смывая пот и следы его семени, но не в силах смыть сами воспоминания. Его прикосновения пылали на мне, будто выжженные каленым железом.

Длинные, промокшие насквозь волосы невыносимо тянули голову вниз, и впервые в жизни мне захотелось остричь их под корень – стать маленькой, незаметной, невидимой. Спрятаться от него, от этого дома, от самой себя.

Стояла не двигаясь, надеясь, что ледяная вода простудит не только тело, но и мысли, приведя в порядок хаос внутри. Меня уже начинало пробирать мелкой, неконтролируемой дрожью.

Я вздрогнула, почувствовав за спиной жар. Бестужев. Его твердое, мощное тело вплотную прижалось ко мне. Горячие ладони скользнули по бокам, обхватив грудь, затем медленно поползли вниз, к бедрам, смывая с меня воду, будто смывая последние следы моего достоинства. Влажные губы коснулись моего мокрого плеча, прошлись по шее к самому уху.

– Ты заболеешь так, – его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал прямо в ухе, заглушая шум воды.

Отвечать не было ни сил, ни желания. Так же, как и смотреть на него. После того, как все закончилось, я выползла из постели и ушла сюда, в душ, и он не остановил меня. Дал мне несколько минут иллюзорного одиночества. Горько усмехнувшись я поняла, что передышка закончилась.

Вода внезапно стала теплее. Он дотянулся до крана и повернул его, а затем развернул меня к себе. Мой взгляд уперся в его накачанные икры, в капли воды, стекающие по ногам на белоснежную плитку. Поднять глаза на него было выше моих сил. Увидеть в его взгляде то холодное торжество, ту власть, которая теперь казалась абсолютной.

– Посмотри на меня, – прозвучал грубый, не терпящий возражений приказ.

Я отрицательно замотала головой, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Но он не стал ждать. Его пальцы с железной хваткой впились в мой подбородок, резко дернув его вверх, заставляя встретиться с его взглядом. Арктическая стужа казалась теплой и живой по сравнению с тем бездонным холодом, что я видела сейчас в его глазах. Меня снова пробила крупная дрожь.

Его большой палец грубо провел по моим губам, по ранкам, которые я сама разодрала. После удара Сары они лопнули, но за сутки покрылись корочкой. Но я, кусая их, чтобы сдержать стоны и крики, когда он брал меня, разорвала их снова. Дыхание опалило, и его язык, обжигающе горячий, медленно и влажно провел по разбитой коже, а затем захватил мои губы в плен своего рта. Этот поцелуй был не лаской, он был продолжением обладания – властным, требовательным, лишающим воли.

Слабо попыталась отстраниться, но он лишь прижал меня еще сильнее, так, что между нашими мокрыми телами не осталось ни миллиметра пространства. И я снова почувствовала его.

Его член, уже твердый и горячий, снова стоял колом, уверенно упираясь в мой низ живота. И снова, к моему ужасу и стыду, внутри меня что-то отозвалось на это прикосновение. Предательская волна тепла, идущая из самой глубины, заставляющая ноги слабеть, а разум – подчиняться.

Я не понимала, что со мной происходит. Почему мое тело, только что разорванное и плачущее от боли, теперь откликается на него этим постыдным, непроизвольным желанием. Это было неправильно, извращенно, но противостоять этому было невозможно.

Его ладони скользнули ниже, крепко сжимая мои ягодицы, заставляя меня непроизвольно выгнуться. Он прохрипел что-то прямо мне в рот, прерывая поцелуй, и перешел губами на шею, оставляя на мокрой коже горячие, влажные следы. Я поняла. он возьмет меня снова. Прямо здесь, в душе.

– Не надо... – прошептала я ему в шею, зажмурившись, молясь, чтобы он остановился.

И он замер. Его ладони прекратили свое движение по моим бедрам. Он оторвался от шеи, и шепот, обжигающий и влажный, снова прозвучал у моего уха.

– Ты этого хочешь. Я чувствую, как ты пахнешь, Агата. Ты течешь для меня, как самая отчаянная сука, едва я к тебе прикасаюсь.

Я снова замотала головой, пытаясь вырваться из его объятий. «Нет. Нет, не нужно... Мне больно...»

Он откинулся назад, и в его глазах, прищуренных и недобрых, вспыхнула насмешка. Губы искривила та самая порочная усмешка.

– То, что у тебя болит между ног, – единственная причина, по которой ты не хочешь, чтобы я тебя трахнул, – выдохнул он, и от этих грубых, откровенных слов мое лицо, шея, даже грудь залились предательским алым жаром. Стыд прожигал меня изнутри, жгучий и беспощадный.

– Я вообще не хочу, чтобы ты больше прикасался ко мне! – вырвалось у меня, наполненное отчаянием и остатками гордости.

Бестужев медленно, с преувеличенным интересом, поднял бровь. Взгляд сузился, стал колким и пронизывающим.

– Почему же ты этого не хочешь? – произнес он с притворным любопытством, но в его тоне сквозила сталь.

Я набрала в грудь побольше воздуха, пытаясь собрать остатки сил для протеста. Неужели он действительно этого не понимал?

– Я не хочу заниматься сексом... с человеком... Ой, неважно, человек ты или оборотень! Я не хочу без чувств, понимаешь?! – голос мой дрожал, срываясь на хрипоту. – Без любви! Без отношений! Я не хотела, чтобы все получилось так! Я хотела, чтобы моя невинность досталась тому, кого я буду любить, и кто будет любить меня!

Он снова наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую ресницу, каждую каплю воды на его коже. Его рычание было тихим, но от него по коже побежали ледяные мурашки.

– То есть ты хотела, чтобы тебя трахнул тот ублюдок, Владлен?

Сердце упало куда-то в пятки, похолодели не только руки, а все тело. Как он узнал? Откуда? Я не успела ничего сказать, не успела даже подумать, как он схватил меня, снова прижал к своей мокрой, горячей груди, и его шепот прозвучал прямо в губы, ядовитый и окончательный:

– Можешь не отпираться. По глазам вижу, что его хотела. Но вот что, Агата... Тебя трахать буду я. Если хочешь, можешь считать это отношениями. Мне плевать, как это называется. Пока я буду трахать тебя, никто другой к тебе не притронется. Потому что ты моя.

​​Он ушел. Просто развернулся и вышел из ванной, оставив меня стоять под струями воды, которые вдруг снова показались ледяными. Дверь не захлопнулась, а встала на место с тихим, унизительно спокойным щелчком. Воздух вырвался из моих легких одним сдавленным, бессильным всхлипом.

Внутри все кричало. Не голосом, а какой-то черной, разрывающей душу визжащей пустотой. Хотелось заорать, затопать ногами, разбить что-нибудь, чтобы заглушить эту жгучую, душевную боль, что была в тысячу раз невыносимее физической. Но я лишь стояла, обняв себя за плечи, и тряслась, глотая соленые слезы, смешивающиеся с водой.

Когда дрожь немного утихла, я вышла, наступив босыми ногами на холодный кафель. Механически вытерлась большим, пушистым полотенцем. Оно было таким мягким и безразличным. Его полотенце. Его запах, стойкий и въедливый, смешивался с запахом шампуня, создавая чудовищный, интимный коктейль. Я натянула на себя висящий на крючке темный халат – опять его, неподъемно тяжелый и огромный на мне, побрела в спальню.

Комната встретила меня тем же зловещим полумраком и запахом секса, его кожи, его власти. Я залезла под шелковистое покрывало, которое теперь казалось мне саваном, и попыталась свернуться калачиком.

Но стоило мне закрыть глаза, как перед веками снова и снова проносились картины: его тень, нависающая надо мной, отблеск пота на его груди, жесткая линия сжатых губ в момент наивысшего напряжения. А сквозь все это – стойкий, доминирующий запах, пропитавший простыни, подушку, самый воздух. Запах, который теперь будет преследовать меня везде.

И тогда, зарывшись лицом в подушку, я захотела к маме. Так сильно, так по-детски отчаянно, что в горле снова встал ком. Не в эту стерильную, холодную тюрьму из стекла и стали, а домой. В нашу старую квартиру, с ее скрипучими половицами и высокими потолками, в трещинах которых я в детстве разглядывала сказочные страны.

Сесть в дедушкино кресло-качалку на кухне, уставленной геранью, прижаться к выцветшему ситцевому сиденью и смотреть в окно, за которым шумит знакомый двор.

Ждать, пока мама испечет тонкие блины, доносящиеся сладким духом по всей квартире, под тихое, уютное бормотание радио на подоконнике. Туда, где меня любили. Где я была просто дочкой, а не вещью, не собственностью.

Я думала, что я взрослая. Самостоятельная. Сама поступила в институт, сама нашла подработку. Гордилась этим. К чему же привела меня моя самостоятельность? К тому, что я лежу в постели оборотня, раздавленная и униженная, и мое тело, к моему же ужасу, откликается на его прикосновения.

«Ты можешь считать это отношениями».

Эта фраза снова прозвучала в ушах, и каждая ее буква обжигала, как раскаленная игла. Это была не уступка. Это была насмешка в чистом виде. Злая, циничная издевка. Я прекрасно помнила его слова, сказанные с тем ледяным презрением: что люди плесень, слабая и никчемная, что мы годимся лишь на одно «спустить пару раз».

И теперь он, великий Сириус Бестужев, почти что удостоил меня этой «чести». Позволил мне считать это отношениями, чтобы мне, жалкой человечке, было не так горько в его постели.

Мерзко. От одной этой мысли стало физически тошнить. Я вжала голову в подушку, пытаясь задохнуться, исчезнуть, и громко, по-детски всхлипнула. Как же больно... Больно от осознания собственной слабости. От того, что мне нечего ему противопоставить. Ни силы, ни власти, ни даже воли собственного тела, которое предательски таяло под его ладонями. Я не понимала этих реакций. Они были чужими, постыдными, как будто во мне жил кто-то другой темный и покорный.

Слезы текли ручьем, оставляя мокрые пятна на шелковой наволочке. Я утонула в самосожалении, так увлеченно жалела себя и свою сломанную жизнь, что совершенно не заметила, как тяжесть на краю кровати заставила матрас мягко прогнуться.

Я вздрогнула и, повернувшись на спину, застыла. Пушок. Огромный белый пес Бестужева лежал поперек кровати, устроив свою тяжелую, мохнатую голову мне прямо на живот.

Его умные, светло-голубые глаза, такие похожие на глаза хозяина, но без их ледяной жесткости, пристально смотрели на меня. Длинные заостренные уши были настороженно подняты, а во взгляде читалось такое странное, почти человеческое понимание, что у меня снова перехватило дыхание.

– Пушок... – прошептала я хрипло, садясь на кровати.

Пес тут же поднялся и сел рядом, склонив голову набок. Он смотрел на меня так преданно, так безоговорочно, словно я была центром его вселенной. И в этих глазах не было ни капли насмешки, ни капли оценки. Только тихое, безмолвное сочувствие.

Я не сдержалась. С рыданием, вырывающимся из самой глубины души, я обвила его мощную шею руками и уткнулась лицом в густую, чистую, пахнущую снегом и свежестью шерсть. И снова зарыдала. Теперь уже не от бессильной ярости, а от этой неожиданной, немой поддержки.

Пушок сидел неподвижно, как скала. Он не вырывался, не пытался вылизвать лицо, не рычал. Он просто позволял мне плакать, принимая в свою шерсть все мои слезы, всю боль, все унижение.

Я не знаю, сколько прошло времени – минута, пять, десять. Но в какой-то момент он мягко, но настойчиво одной тяжелой лапой надавил мне на плечо, заставляя лечь обратно. А затем снова уложил свою голову мне на живот, сверху придавив ее еще и своими лапами, словно пытаясь пригвоздить меня к кровати, не дать разлететься на кусочки.

Он был тяжелым, очень тяжелым, и это давление было удивительно успокаивающим. Он прикрыл глаза, его дыхание стало ровным и глубоким. А я лежала и смотрела в идеально ровный, белый потолок комнаты Сириуса Бестужева, изредка еще вздрагивая от остаточных всхлипов.

Слезы в конце концов прошли, оставив после себя пустоту и тяжесть под веками. Но ответа на главный вопрос, вертевшийся в голове, я так и не нашла. Как жить дальше? Что делать, когда твоя жизнь больше не принадлежит тебе, а твое сердце и тело стали полем битвы, на которой ты терпишь сокрушительное поражение с пугающей готовностью? Потолок безмолвствовал.