Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Это вы верно про деревню, – сказала она.

* * *

Он приехал снова в конце февраля, и Ольга поехала опять.

Она выторговала это за три дня и одно обещание не спрашивать у людей, сколько им платят. Обещание она сдержала наполовину: у Кузьмы спросила в дороге.

В классе было тепло. У печи стояла поленница до потолка, и это было первое, что бросилось в глаза.

В сенях на полке в два ряда стояли валенки с нашитыми номерами, парами, и было их сорок восемь.

За партами сидели пятьдесят четыре человека.

– Пятьдесят четыре из шестидесяти двух, – сказала Вера Андреевна. – И это февраль. В апреле упадёт, но не до девяти. Думаю, будет тридцать.

– Списки сходятся?

– В январе разошлись на одиннадцать порций. – Она подала тетрадь. – Не воровство. У меня двое записаны, а котёл им не дал, потому что они пришли к третьему уроку, а порции считают в полдень. Порядок мы переменили.

Миша просмотрел тетрадь.

– Вера Андреевна. Вы сейчас скажете что-то ещё.

Она поставила чашку.

– Скажу, – сказала она. – И вам это не понравится.

– Говорите.

– Вы мне прибавили двадцать пять детей, – сказала Вера Андреевна. – И теперь я учу хуже.

Миша молчал.

– У меня один класс и четыре отделения, – сказала она. – Первое, второе, третье и те, кто третий год ходит в первое, потому что пропускал. Я одна. Пока я объясняю второму, первое переписывает буквы, а третье сидит без дела. Было двадцать девять – я успевала обойти всех. Стало пятьдесят четыре – не успеваю.

Она сложила руки.

– Вы можете дать мне ещё дров, ещё валенок, ещё похлёбки и вдвое больше детей. Только грамотных от этого прибавится не вдвое.

– Сколько вам нужно людей?

– Мне – один. – Она подумала. – А по уезду считайте сами. Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре. Чтобы вести четыре отделения порознь, надо по два человека на школу. Значит, сорок восемь недостающих.

– А семинария?

– Тамбовская выпускает двадцать два в год на всю губернию, – сказала Вера Андреевна. – Из них до пятого года доживает в школе меньше половины. Остальные уходят: кто в акциз, кто в контору на железную дорогу, кто в писари, там сорок рублей в месяц и не сыро.

Она посмотрела на него.

– Так что вы, ваше высочество, можете завтра построить в уезде ещё двадцать школ. И они будут стоять пустые, потому что сажать в них некого.

* * *

Прощаться зашли в класс.

Дети встали. Ольга, которой в декабре объяснили, что надо сказать несколько слов, и которая с тех пор ждала случая, вышла вперёд и сказала несколько слов.

Их было довольно много.

Она сообщила, что очень рада, что учиться полезно, что у неё самой уроки бывают ужасные, особенно арифметика, и что её брат уехал на Кавказ и там горы. Дойдя до Кавказа, она обернулась к карте на стене и уверенно ткнула пальцем.

– Вот сюда.

Палец стоял довольно далеко к востоку, где-то над Каспием.

– Не там, – сказали сзади.

Класс замер.

У задней парты поднялся мальчик лет одиннадцати, худой, стриженый, в чужом пиджаке с подвёрнутыми рукавами. Тот самый, кого Миша заметил в декабре: единственный во всём классе, кто тогда не обернулся на дверь, потому что стоял у карты.

Он покраснел до ушей и остался стоять.

– Как «не там»? – спросила Ольга.

– Там Каспий, – сказал мальчик. – Море. Абастуман левее.

– Ты откуда знаешь, где Абастуман?

– Вы сказали.

Ольга открыла рот и закрыла.

Миша ждал скандала. Ольга умела скандалить: она была великая княжна, ей было десять лет, и её только что поправил при всех мальчик в чужом пиджаке.

Она подошла к карте.

– Ну покажи.

Он показал.

– А отсюда как туда попадают? – спросила Ольга. – Гоша ехал четырнадцать дней.

– По железной до Владикавказа, потом по Военно-Грузинской, – сказал мальчик. – Или морем до Батума, а от Батума вверх. Тут написано.

Он ткнул в оторванный угол карты, где мелким шрифтом шли пояснения к путям сообщения.

– Тут же нет ничего. Тут оторвано.

– Тут по краю осталось, – сказал он.

Ольга наклонилась и стала читать по краю, и они простояли так минуты три, и Миша их не трогал.

– Тишка Кулаков, – сказала Вера Андреевна вполголоса. – Тот самый, что через день ходил. С декабря ходит каждый.

– И как учится?

– Он у меня в первом отделении, – сказала она. – Второй год. Пропускал.

Миша посмотрел на карту, у которой стояли двое детей.

– Вера Андреевна. Стипендий на уезд пять.

– Помню.

– Одну придержите.

Глава 14

Книгу купил Бремзе.

Он купил пятьдесят экземпляров, потому что весь сбор с издания шёл в пользу пострадавших от неурожая, и записал это по благотворительной статье, а не по научной, о чём предупредил письменно.

Сорок девять разослали по земским управам присоединившихся уездов.

Пятидесятый Миша читал три вечера.

Книга называлась «Наши степи прежде и теперь» и была написана человеком, который очень сердился. Сердился он на всех разом: на тех, кто вырубил леса; на тех, кто распахал степь до последней балки; на тех, кто спрямил овраги; на тех, кто верит, что засуха – божье наказание, а не следствие двухсот лет хозяйствования. Сердился он и на самих себя, то есть на учёных, которые двадцать лет пишут отчёты и ничего не меряют подряд.

На третий вечер Миша дочитал, положил книгу и сказал вслух:

– Он третью линию мне и написал.

Василий Васильевич Докучаев принял его в апреле, в университете, между лекциями, и опоздал на двадцать минут.

Ему было сорок семь, он был громадный, бородатый, с тяжёлыми руками и с той манерой говорить, при которой собеседник довольно скоро перестаёт быть собеседником.

– Читали? – спросил он вместо приветствия.

– Читал.

– Что поняли?

– Что степь высохла не сама.

– Так, – сказал Докучаев. – Ещё что?

– Что вы не знаете, как это чинить.

Докучаев остановился.

– Кто вам сказал?

– Вы, – сказал Миша. – В четвёртой части. Вы пишете, что предлагаемые меры требуют проверки, и перечисляете шесть способов, и про пять из них пишете, что их пробовали в частных хозяйствах и что результаты противоречивы.

– Ага, – сказал Докучаев. – Читал, стало быть.

Он сел, и стул под ним скрипнул.

– Экспедиция у меня уже есть, – сказал он. – С августа. Лесной департамент, три участка: Каменная Степь в Бобровском уезде, Деркульский и Великоанадольский. Так что если вы приехали меня открывать, вы опоздали.

– Я приехал спросить, чего вам не хватает.

– Всего.

– Василий Васильевич, я тринадцатилетний мальчик с семьюдесятью тысячами в год, – сказал Миша. – «Всего» я вам не дам. Назовите три вещи.

Докучаев посмотрел на него внимательнее.

– Хорошо, – сказал он. – Три так три.

Он загнул палец.

– Первое. Годы. Не деньги – годы. Мне дали смету на четыре, а нужно на двадцать пять.

– Двадцать пять?

– Двадцать пять, – сказал Докучаев. – И это я вам говорю честно, а мог бы сказать пять, и вы бы дали.

Он подался вперёд.

– Понимаете, в чём штука? Я сажаю полосу леса. Через четыре года это прутики. Они ничего не задерживают, потому что им четыре года. Через двенадцать это лес, и вот тогда за ним начинает копиться снег, и вот тогда весной вода идёт не в овраг, а в землю. А чтобы узнать, помогло ли, нужен засушливый год. Засушливый год приходит раз в семь-восемь лет, и один такой год ничего не докажет, потому что засухи разные. Значит, надо два. Значит, двадцать пять.

– Второе?

– Второе – мерить. Каждый день, в одном месте, одним прибором, десять лет подряд. Дождь, снег, уровень воды в колодцах, влага в почве на четырёх глубинах. Скучнее этого дела нет, платить за него никто не хочет, потому что оно ничего не производит.

– Третье?

Докучаев помолчал.

– Третье вам не понравится, – сказал он.

– Мне сегодня уже говорили эту фразу, – сказал Миша. – Через раз оказывается самым дельным. Говорите.

– Право напечатать, что не вышло.

Он положил обе ладони на стол.

– Вот как оно бывает. Даёт мне ведомство деньги на посадку. Через пять лет я обязан отчитаться. Если я напишу, что посадка на суглинке не пошла и что мы угробили четыреста рублей, – мне на следующий год не дадут ничего, и правильно не дадут, потому что у них двадцать просителей и у всех вышло. Значит, я напишу, что пошла. И все пишут, что пошла. И через двадцать лет никто в России не знает, на каких почвах что растёт, хотя посадили на миллион.

Он откинулся.

– Мне нужно, чтобы за неудачу не отнимали деньги в тот же день. Вот и всё. Больше я ни о чём не прошу.

– Согласен, – сказал Миша.

Докучаев поднял брови.

– Что «согласен»?

– Печатайте отрицательный результат. Он оплачивается наравне с положительным. Более того – если за три года у вас не будет ни одного отрицательного, я вам перестану верить.

В комнате стало тихо.

– Вы это сейчас придумали? – спросил Докучаев.

– Нет, – сказал Миша. – Я это в августе напечатал про себя. У меня в уезде число больных выросло вдвое, потому что мы стали честно считать. Я напечатал, и меня за это ели три месяца.

Докучаев смотрел на него довольно долго.

– Слыхал, – сказал он. – Не знал, что это вы.

* * *

Ардалион Ипатьевич Кожухов появился через неделю и был совершенно счастлив.

Он владел девятьюстами десятинами в Бобровском уезде, приходился свойственником кому-то в губернском собрании и узнал о деле раньше, чем о нём узнали в Лесном департаменте.

– Дело святое, – говорил он, расхаживая. – Дело святое, ваше высочество, и я первый. Вы мне отпустите средства, я посажу, а через год приедете и увидите.

– Что увижу?

– Дубки, – сказал Кожухов с чувством. – Я вам их в ряд посажу, версты полторы, вдоль оврага. Красота будет неописуемая. И отчёт представлю: столько-то тысяч штук, столько-то десятин, столько-то издержано.

– И это будет доказательством чего?

Кожухов слегка сбился.

– Того, что посажено.

– Ардалион Ипатьевич, я и без вас знаю, что за деньги в России сажают деревья, – сказал Миша. – Я хочу знать, помогают ли они. Это разные сведения.

– Помогают, – сказал Кожухов твёрдо. – Всякому известно.

– Кому известно?

– Мне известно. У меня отец сажал. У меня земля превосходная.

Докучаев, сидевший всё это время боком и молчавший с усилием, наконец не выдержал.

– Земля у вас, Ардалион Ипатьевич, – сказал он, – суглинок на плотном горизонте, с выносом на южных склонах, и она у вас третий год родит хуже, чем в восемьдесят восьмом. Я в вашем уезде разрезы бил в позапрошлом году.

Кожухов надулся.

– Земля у меня превосходная.

– Василий Васильевич с ней говорил, – сказал Миша. – Она отрицает.

Условия он поставил три, и все три Кожухову не понравились.

Первое: рядом с обсаженной полосой остаётся необсаженная, той же длины, на том же склоне, той же земли. Её не трогают десять лет. Ничего не сажают, ничего не пашут иначе, ничего не улучшают.

– Как не трогают? – не понял Кожухов. – Это ж пропадёт зря.

– Это и есть работа, – сказал Докучаев. – Без неё вся посадка ничего не стоит. Через десять лет вы мне скажете, что на посаженной полосе урожай хорош. А я вас спрошу: по сравнению с чем? С прошлым годом? Так прошлый год был другой. С соседним уездом? Так там дожди другие. Мне нужна та же земля, тот же склон, тот же год и та же погода – и разница только в том, посажено или нет.

Второе: измерения ведут не работники Кожухова, а два человека Экспедиции, живущие на месте, и записи их принадлежат не Кожухову.

Третье было хуже всего.

– Показывать, – сказал Миша. – Дважды в год, в назначенные дни, на участок пускают всякого, кто придёт. Крестьян окрестных деревень – прежде всех.

Кожухов побагровел.

– Ко мне? В имение? Мужиков?

– На участок, – сказал Миша. – Не в дом.

– Ваше высочество, вы, простите, деревни не знаете. Пустишь одного – придут сто. Потопчут, поломают, растащат жерди.

– Ардалион Ипатьевич, если через десять лет окажется, что ваша полоса держит воду, а соседняя нет, – кто это должен увидеть?

– Учёные и увидят. Напечатают.

– Печатное они не прочтут, – сказал Миша. – А поле увидят. И через год начнут сажать сами, на своих десятинах, без всяких денег, потому что своими глазами. Ради этого всё и затевается. Иначе я оплачиваю вам полторы версты дубков и красивый отчёт, а этого добра в России и без меня достаточно.

Кожухов уехал думать и через месяц согласился, выторговав, чтобы дни показа назначались не в страду.

* * *

В Бобровский уезд поехали в конце мая, когда земля просохла настолько, чтобы копать.

Копали двое: студенты-практиканты, оба лет по двадцати трёх, оба в холщовых рубахах, оба к полудню чёрные до пояса. Одного звали Мошков, другого Ерёмин, и они за четыре часа выбросили из земли два аккуратных ямника в сажень глубиной.

Первый – на кожуховском поле, которое пахали лет сорок.

Второй – в двадцати саженях, у старой межи под курганом, где не пахали никогда, потому что курган считался нечистым местом и его обходили.

– Смотрите, – сказал Докучаев.

Он сидел на корточках у первой ямы, свесив ноги внутрь, и был совершенно счастлив.

Стенка была срезана начисто, лопатой, и по ней сверху вниз шли слои. Чёрный, потом бурый, потом жёлтый, а под ними что-то плотное и светлое.

– Чернозём, – сказал Докучаев, ведя ладонью. – Вот тут кончается. Меряйте.

Миша померил складным аршином. Одиннадцать вершков.

Вторую яму мерили молча.

Восемнадцать.

– Семь вершков, – сказал Докучаев. – За сорок лет. Это не смыло дождём, ваше высочество, это сдулось и сгорело. Распахали, оставили голым, ветер сверху, солнце сверху, снег зимой не держится, потому что задерживать нечем.

Он взял из первой ямы горсть и растёр в пальцах. Земля рассыпалась в пыль.

– А теперь эту.

Из второй ямы земля не рассыпалась. Она распалась на мелкие крупинки, каждая величиной с просо, и Миша, повертев их, вдруг понял, что между этими крупинками есть пустоты, а в первой горсти пустот не было никаких.

– Мошков, воды.

Мошков принёс два ведра.

Докучаев вылил первое на нетронутую землю у кургана. Вода ушла – не вся сразу, но ушла, оставив тёмное пятно.

– Считайте.

Миша считал вслух. На сорок втором вода кончилась.

Второе ведро вылили на кожуховскую пашню, шагах в двадцати.

Вода легла лужей. Полежала. Двинулась вбок, нашла борозду и пошла по борозде вниз, к оврагу, унося муть.

– Считайте.

Миша досчитал до двухсот и бросил.

– Вот и весь мой доклад, – сказал Докучаев, поднимаясь и отряхивая колени. – Дождь один и тот же. Земля одна и та же была двести лет назад. На одной он остаётся, на другой уходит в овраг. И в июле, когда сушь, у одного в корнях вода, а у другого нет.

Миша смотрел на лужу.

– Василий Васильевич. Вот это и надо показывать.

– Что «это»?

– Два ведра и часы, – сказал Миша. – Не посадки. Посадки будут через двенадцать лет, и мужик их не дождётся. А два ведра можно показать сегодня, и понимает всякий, у кого есть глаза.

Докучаев остановился.

– Мужику не надо объяснять, что такое структура почвы, – сказал Миша. – Ему надо один раз увидеть, что на одной земле ведро уходит за минуту, а на другой стоит и течёт в овраг. Дальше он сам придумает вопрос, а мы на него ответим.

– На это, – сказал Докучаев медленно, – я двадцать лет пишу книги.

– Книги пусть остаются. Только на показ возите вёдра.

Мошкову и Ерёмину платили по сорок рублей в месяц на время работ, то есть с мая по октябрь, а зимой не платили ничего, потому что зимой не копают.

Миша узнал это к вечеру, случайно, и полчаса не мог понять, почему при этом кто-то вообще идёт в почвоведы.

– А никто и не идёт, – сказал Докучаев. – Эти двое пойдут в акциз.

– Куда?

– В акциз или на сахарный завод химиками. Там сто рублей и круглый год. – Он пожал плечами. – Ерёмин, кажется, останется, у него отец учитель, он к бедности привык. А Мошков уйдёт, и я его не осужу.

Миша достал книжечку.

Он записал туда одну строку, и строка эта в точности повторяла то, что он записал в феврале в Сычёвке, в холодной комнате за перегородкой, только со сменой одного слова.

Школ шестьдесят одна, учителей семьдесят четыре, недостаёт сорока восьми.

Участков три, наблюдателей нет вовсе, а те, что есть, уйдут в акциз.

– Василий Васильевич, – сказал он. – Сколько стоит выучить одного?

– Четыре года и рублей триста в год, – сказал Докучаев. – Считая, что он и так студент.

– А чтобы он остался?

– А чтобы он остался, – сказал Докучаев, – надо платить ему зимой.

* * *

– Всего три? – спросил Бремзе.

– Три участка. Каменная Степь, Деркульский и один при Кожухове.

– И на сколько лет вы намерены обязаться?

– На двадцать пять.

Бремзе положил перо.

– Ваше высочество, – сказал он. – Попечительство существует полгода.

– Я знаю.

– Оно существует по высочайшему соизволению, – сказал Ольхин от окна.

Он присутствовал молча уже сорок минут и до сих пор не сказал ничего, что было для него много.

– То есть оно может быть закрыто отношением того же министерства, которым учреждено. В один день, без объяснения. – Ольхин повернулся. – Ваше высочество, вы сейчас намерены обещать человеку двадцать пять лет содержания от лица учреждения, которое не может обещать себе двух.

– И что делать?

– Обыкновенно ничего не делают, – сказал Ольхин. – Обещают, а потом не платят, и это называется переменой обстоятельств.

Он подошёл к столу.

– Но есть форма.

– Какая?

– Неприкосновенный капитал, – сказал Ольхин. – Вносится сумма. Она не расходуется никогда и ни на что, включая пожар и войну. Расходуется только доход с неё. В акте прописывается назначение дохода и порядок на случай прекращения учреждения – кому переходит капитал и с каким обязательством.

Бремзе поднял голову.

– Вот это, – сказал он, – я понимаю.

– Сколько нужно? – спросил Миша.

– Считайте сами. – Ольхин пожал плечами. – Четыре процента по государственной ренте. Чтобы иметь две тысячи в год, надо положить пятьдесят.

– У нас нет пятидесяти.

– У нас нет пятидесяти, – подтвердил Бремзе, не заглядывая в книгу. – У нас в проектном на первое апреля двадцать две тысячи четыреста с копейками, и половина расписана на школы.

Считали до полуночи и вышло вот что.

Пятнадцать тысяч в неприкосновенный капитал. Шестьсот рублей дохода в год – на двух наблюдателей, живущих при участках, на их жалованье и на бумагу. Только на мерку. Только на то, чтобы каждый день в одном месте одним прибором записывали дождь, снег и уровень в колодце, – и чтобы это записывали через двадцать пять лет, когда никого из присутствующих в этой комнате не будет ни в Попечительстве, ни, возможно, на свете.

Всё остальное – посадки, приборы, разъезды, подготовка молодых агрономов – шло обыкновенным порядком, из проектного, с ежегодным утверждением.

– То есть, – сказал Докучаев, когда ему это изложили, – деревья вы мне можете срезать хоть через год.

– Могу.

– А мерку не могу.

– Мерку не сможет никто, – сказал Ольхин. – Включая его высочество. Там прямо оговорено, что распорядитель капитала не вправе изменить назначение дохода, а вправе только сменить наблюдателя.

Докучаев сидел, положив руки на колени.

– За двадцать лет, – сказал он, – мне не давали ничего, что нельзя было бы отнять в четверг.

Он потёр лоб.

– Я, ваше высочество, ехал сюда, чтобы просить у мальчика денег на дубки. Мне это было унизительно, и я всю дорогу придумывал, как получше соврать.

– И как, придумали?

– Придумал, – сказал Докучаев. – Не понадобилось.

* * *

Приборы обсуждали последними, и на них всё чуть не сорвалось.

– Дождемеры, – сказал Докучаев. – Мне нужно шесть штук. И к ним снегомерные рейки, почвенные буры и термометры. Это рублей на четыреста.

– Возьмите тысячу и не считайте копейки.

– Тут не в деньгах дело.

Он полез в портфель и выложил на стол три бумажки.

– Вот. Каменная Степь, август прошлого года. Одна гроза. Три дождемера, поставленные в двухстах саженях друг от друга.

Миша посмотрел.

Двадцать один миллиметр. Восемнадцать. Двадцать шесть.

– Разные места, – сказал он. – Ливень мог пройти полосой.

– Мог, – согласился Докучаев. – Я так и подумал. Тогда я свёл их в одно место и поставил рядом. На неделю.

Он выложил четвёртый лист.

– Врут все три. Каждый по-своему. Один занижает постоянно, второй завирает после сильного дождя, третий вроде верен, но у него сечение приёмника не то, что в паспорте, я мерил.

Он ткнул пальцем.

– Один заказан в Германии, другой в Москве, третий сделан в мастерской при обсерватории. И каждый выпущен по своему образцу, и сравнить их не с чем.

Миша молчал.

– Двадцать пять лет, – сказал Докучаев. – Двадцать пять лет я буду каждый день записывать, сколько выпало дождя. А потом придёт человек и спросит, чем я мерил. И окажется, что первые восемь лет я мерил одним прибором, а следующие семнадцать другим, потому что первый разбили, а такого больше не делают. И вся моя двадцатипятилетняя работа будет стоить ровно столько же, сколько ваши губернаторские сводки.

Он собрал бумажки.

– Мне не приборы нужны. Мне нужен образец, с которым их сличают.

Миша дописал строку в книжечке и подчеркнул её дважды.

Строка была короткая: «дождемер. один образец. кто?»

– Есть у нас такое место? – спросил он.

– Есть, – сказал Ольхин, не отрываясь от бумаг. – Депо образцовых мер и весов, при Министерстве финансов. Только оно про сажени и про фунты, а не про дождь.

– И что оно?

– Полагаю, ничего, – сказал Ольхин. – Я справлялся о нём в позапрошлом году по одному делу. Три комнаты, четверо служащих и склад гирь.

Приглашение принёс Аркадий вечером того же дня, вместе с почтой.

Плотный лист, отпечатанный типографским способом, с гербом Императорского Русского технического общества.

Общество имело честь просить его императорское высочество почтить присутствием публичное чтение, имеющее быть в зале Общества.

Дальше стояло: «О предвидении в науке и в русском промышленном деле».

И ниже, помельче: «Читает действительный статский советник Д. И. Менделеев».

Миша прочёл лист дважды.

– Ваше высочество? – сказал Аркадий.

– Что?

– Вы стоите.

– Стою, – согласился Миша.

Он сел.

– Аркадий. Ответь, что буду.

Докучаев, зашедший на другой день подписывать, увидел приглашение на столе и хмыкнул.

– Пойдёте?

– Пойду.

– Сходите, – сказал Докучаев. – Он говорит хорошо. Только он вам про промышленность станет, а надо бы про землю. Он, знаете, в шестидесятых опыты по земледелию ставил и с тех пор полагает, что понимает в почве.

– А он понимает?

– Кое-что понимает, – сказал Докучаев с большой неохотой. – Он, между прочим, единственный в России, кто ставил их с контрольными участками. До меня.