Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Миша дал три рубля.

Аркадий спрятал их и не ушёл.

– И ещё одно, – сказал он.

– Ну?

– Если из этого выйдет настоящее дело, – Аркадий смотрел прямо, без всякой лакейской повадки, – вы меня обратно в буфетную не задвиньте. Я не прошу вперёд. Я прошу – если выйдет.

– Выйдет – не задвину.

– Записать бы, – сказал Аркадий.

– Я помню лучше, чем записываю.

– Все так говорят, – сказал Аркадий, и Миша впервые за неделю засмеялся по-настоящему.

Прохор, вышедший из-за поворота, увидел, как лакей выходит от великого князя, пряча деньги, и остановился.

Он ничего не сказал. Он просто постоял, посмотрел вслед Аркадию, потом на Мишу, и в лице у него отразилось спокойное понимание того, что дом, который он выстраивал пятнадцать лет, начал разрушаться и что произойдёт это быстро.

Газеты легли на стол в среду вечером. Стопкой в ладонь толщиной, пахнущие типографией и чужим домом.

Миша разложил их по числам и взялся за последние страницы, где мелким шрифтом, между объявлениями о продаже лошадей и оповещениями о торгах, печатались справочные цены.

Рожь, за пуд, по Козлову.

Февраль – рубль пять. Март – рубль двенадцать. Первая неделя апреля – рубль двадцать. Третья неделя апреля – рубль тридцать пять.

Он выписал это на отдельный лист. Потом нашёл соседние уезды.

Липецкий – рубль пятнадцать. Лебедянский – рубль восемнадцать. Усманский – рубль десять.

Он смотрел на четыре числа и чувствовал знакомое, почти забытое за эти дни ощущение – то самое, ради которого он двадцать лет ходил на работу.

Цифры начали разговаривать.

Он взял чистый лист и попробовал восстановить по памяти сводку, которую отец забрал в понедельник. Получилось скверно. Он помнил обороты, помнил, что числа были круглые, но не помнил, какие именно, и злился на себя так, что чуть не порвал лист. Двадцать лет он объяснял людям, что память – не источник. И вот сидит и восстанавливает документ по памяти, потому что другого способа нет.

Всё равно хватило.

По сводке в Козловский уезд хлеб отправлен ещё в марте. По сводке ссуда выдана. По сводке положение не внушает опасений.

А по газете, которую печатают в том же Тамбове и которую читают те же самые люди, рожь в Козлове за два месяца подорожала на треть и дороже, чем в трёх соседних уездах.

Миша встал и прошёлся по комнате.

Он проговорил это вслух, тихо, для себя, потому что вслух проверяется лучше.

– Если хлеб пришёл, цена падает. Всегда. Пришло много – упала сильно, пришло мало – упала слабо, но упала. Цена растёт третий месяц. Значит, хлеб не пришёл. Или пришёл и лежит.

Он остановился у окна.

Газета не знает про сводку. Сводка не знает про газету. Ни та, ни другая не врут ему нарочно – они врут в разные стороны, и как раз поэтому между ними что-то видно.

А нужен третий. Такой, которому всё равно.

Дверь распахнулась без стука.

– Миша! Миша, идём, скорее!

Ольга стояла на пороге, в наспех накинутом, растрёпанная, с совершенно безумным лицом.

– Что случилось?

– Жеребёнок! У Забавы! Ночью! Ксения не идёт, она дура, она говорит холодно! Идём!

– Ольга, я занят.

– Ты не занят, ты бумажки перекладываешь!

Это было настолько точно, что возразить оказалось нечего.

Он пошёл.

Жеребёнок был рыжий, на длинных дрожащих ногах, и смотрел на всех подряд с выражением полного изумления. Ольга шёпотом объясняла, что назовёт его Кавказом, потому что Гоша уехал на Кавказ. В конюшне пахло тёплым, и было хорошо, и в течение получаса он ни разу не вспомнил ни про рожь, ни про Козлов.

Аркадий поймал его на обратном пути, у бокового крыльца.

– Ваше высочество. Про вагоны.

Он протянул листок, исписанный чужим корявым почерком.

– Пришло восемь вагонов. Двадцать девятого марта. Стоят на путях, в тупике за пакгаузом.

– Как стоят?

– Так. – Аркадий пожал плечами. – Неразгруженные. Третью неделю.

Глава 3

Он просидел над этим две ночи и к утру второй был совершенно счастлив.

На столе лежал лист, разграфлённый в три столбца. Слева – то, что говорила бумага. В середине – то, что говорило письмо. Справа – то, что говорили цена и вагоны.

Бумага говорила: отправлено, роздано, положение не внушает опасений.

Письмо говорило: мякина, лебеда, пустой ссыпной магазин, списки у волостного писаря.

Цена говорила своё, безучастно и коротко: рубль пять, рубль двенадцать, рубль двадцать, рубль тридцать пять.

Внизу он вывел разницу.

Разница получилась в четыре с лишним раза, и от этого числа делалось жарко. Он проверил дважды, оба раза сошлось, и он сидел над листом в половине шестого утра, слушая, как за окном начинают возиться на конюшне, и чувствовал себя человеком, который в одиночку, за две ночи, чужой рукой и без единого законного полномочия достал со дна то, что двадцать взрослых губернаторов утопили.

Потом он положил лист и подумал ещё раз.

Показать это отцу означало одно из двух. Либо отец не поверит – и правильно сделает, потому что за листом стоит тринадцатилетний мальчик, лакей и подшивка провинциальных газет. Либо отец поверит.

Второе было хуже.

Он видел это в другой жизни столько раз, что перестал считать: человек приносит начальству красивую разницу, начальство приходит в ярость, летят головы, а через месяц выясняется, что в третьем столбце путаница в единицах и вся разница – арифметическая. Головы обратно не приставляют. Тому, кто принёс, тоже не приставляют.

Значит, сначала его должен проверить кто-то, кому наплевать, чей он сын.

Он знал одно имя.

Он не мог объяснить, откуда знает, и это было отдельное, довольно скверное чувство – держать в голове имя человека, о котором тринадцатилетний Михаил Александрович не мог слышать нигде и никогда. Имя лежало в памяти вместе с фотографией, с бородой, с чем-то про Тянь-Шань и с чем-то про статистику, и разделить, что оттуда, а что придумалось за две бессонные ночи, было уже нельзя.

Оставалось выяснить, существует ли этот человек в мае тысяча восемьсот девяносто второго года и как к нему попасть.

Второе оказалось проще первого.

* * *

Николай собирался на смотр и был в том рассеянно-хорошем настроении, в каком человек, которому через два дня двадцать четыре, надевает мундир и заранее знает, что день пройдёт прилично.

– Семёнов? – переспросил он, поворачиваясь к зеркалу. – Пётр Петрович? Ты откуда его взял?

– Слышал.

– Где?

– Не помню.

Николай посмотрел на него в отражении и засмеялся.

– Ты, Мишка, вообще странный стал. – Он поправил портупею. – Зачем он тебе?

Миша приготовил ответ заранее и всё равно сказал не совсем то, что готовил.

– Хочу понять, как считают.

– Что считают?

– Всё. Урожай, людей, хлеб. Кто-то же это считает.

– Считает, – согласился Николай. – И считает, надо сказать, ужасно.

Он сказал это без всякой задней мысли, весело, как повторяют чужую остроту, и отвернулся от зеркала.

– Хорошо. Я напишу ему записку. Он старик заслуженный, у него в комитете голос, ему не откажешь. – Николай подумал. – Только он тебя, брат, за полчаса вылечит от цифр. Он всех вылечивает. Мне в прошлом году объяснял, отчего наши урожайные сведения ничего не стоят, я вышел с головной болью и с ощущением, что зря живу.

– И что вы сделали?

– Ничего, – сказал Николай. – А что тут сделаешь?

Он спросил это просто, буднично, как спрашивают о погоде, и было совершенно ясно, что он не ждёт ответа и что ответа не существует.

Записку он написал тут же, стоя, на углу стола, крупным разгонистым почерком, и промокнул её рукавом.

* * *

Дом был на Васильевском, и в первой же комнате Мишу остановил запах.

Пахло камфарой, старым деревом и чем-то ещё, чему он не сразу нашёл название. Вдоль стен, от пола до потолка, стояли узкие шкафы с выдвижными ящиками, и один ящик был выдвинут.

В ящике под стеклом сидели жуки.

Их было несколько сотен, ряд к ряду, каждый на своей булавке, и под каждым белела крошечная бумажка, исписанная от руки. Одинаковые на первый взгляд, они переставали быть одинаковыми, стоило посмотреть подряд: тёмно-зелёные, потом чуть синее, потом почти чёрные, и весь этот переход был выложен так, чтобы его было видно.

За столом у окна сидел старик и работал.

– Постойте там, – сказал он, не оборачиваясь. – Здесь сквозняк от двери.

Миша остановился.

Старик что-то делал с очень маленьким предметом, наклонившись близко, и руки у него не дрожали. Ему было под семьдесят, борода лежала на груди широко и лопатой, и в целом он выглядел ровно так, как выглядят на портретах люди, о которых через сто лет пишут в учебниках, и это сходство было почему-то неприятно.

– Записку я прочёл, – сказал старик. – Садитесь. Я через минуту.

Минута длилась четыре.

– Теперь давайте, – сказал Пётр Петрович Семёнов и наконец повернулся. – Его высочество наследник пишет, что вы желаете понять, как считают. Это неправда. Так никто не желает. Что вам на самом деле нужно?

Миша достал лист и положил на стол.

Старик отодвинул от себя пинцет, придвинул лампу и стал читать.

Читал он долго. Дважды возвращался к началу. Один раз что-то отметил ногтем на полях – ногтем, не карандашом, и от этого Мише стало не по себе больше, чем от любых слов.

– Так, – сказал Семёнов. – Ну, тут всё никуда не годится.

– Где?

– Везде. – Он положил ладонь на лист. – Начнём с крупного. Вот здесь у вас уезд. А вот здесь, через два столбца, губерния. Вы сравниваете Козловский уезд за март с Тамбовской губернией за май. Получилось выразительно. Смысла в этом нет никакого.

Миша посмотрел на лист.

Это было так очевидно, что в первую секунду он просто не поверил.

– Дальше, – сказал Семёнов, не давая ему опомниться. – Здесь у вас четверти. Здесь пуды. Вы их складываете. В четверти ржи, если вам угодно знать, около девяти пудов, а овса – около шести, но какая разница, вы всё равно сложили одно с другим.

– Я…

– Дальше. Слева у вас отправлено, справа осталось. Это разные вещи, ваше высочество. Разница между ними называется дорога, и в апреле, в вашем уезде, она составляет от двух недель до бесконечности.

Он снял очки и потёр переносицу.

– Ваши четыре с лишним раза, – сказал он, – есть целиком ваша собственная работа. Вы её сами сделали, из ничего, за две ночи. Полагаю, за две.

– За две, – сказал Миша.

– Оно и видно.

В комнате было тихо. За стеклом сидели жуки.

Миша слушал себя и с некоторым удивлением обнаруживал, что не злится и не хочет оправдываться. Хотелось другого – того, чего он двадцать лет требовал от людей, которые приносили ему цифры, и чего почти никогда не получал.

– Как надо? – спросил он.

Семёнов надел очки обратно.

Он посмотрел на мальчика внимательно и в первый раз за разговор – как на человека, а не как на сегодняшнее неудобство.

– Что «как надо»?

– Как надо считать, чтобы получилось не то, что мне хочется.

Старик помолчал.

– За сорок лет, – сказал он, – мне этот вопрос задавали четыре раза. Считая ваш.

Он придвинул чистый лист.

– Запоминайте, потому что записывать вы будете плохо. Первое: одна единица. Уезд с уездом, губерния с губернией, волость с волостью, и никогда одно с другим. Второе: один срок. Март с мартом. Не март с маем, потому что в марте распутица, а в мае сев, и это две разные страны. Третье: одно определение. Если вы пишете «нуждающийся», извольте раз навсегда решить, кто это. У нас в одном уезде это тот, у кого нет хлеба, а в соседнем – тот, кого внесли в список.

Он поставил три жирные точки одну под другой.

– И четвёртое, которое дороже первых трёх. Три источника, не зависящих один от другого.

– У меня три, – сказал Миша. – Бумага, письмо и цена. Три правды.

Семёнов поморщился.

– Правда одна, ваше высочество, и она вам, скорее всего, не понравится. Источников надо три. Это разные вещи, и вы их путаете.

Он постучал пальцем по листу.

– Ваша бумага и ваше письмо, между прочим, не независимы. Бумага идёт от губернатора, а губернатору её пишет исправник, а исправнику – волостное правление. Ваше письмо жалуется на волостного писаря. Это, изволите видеть, один и тот же волостной писарь. Он у вас в обоих столбцах.

Миша молчал.

– Вот с ценой лучше, – сказал Семёнов. – Цене всё равно. Она не знает, что вы её читаете, и врать ей не для кого. Держитесь за неё.

Он откинулся на спинку.

– Только имейте в виду главное неудобство. Независимых источников в России гораздо меньше, чем кажется. Вам покажется, что вы взяли пять разных, а все пять придут из одного волостного правления, просто разными дорогами. Цифра, собранная тем, кто за неё отвечает, – не цифра. Это отзыв о себе.

– А что тогда цифра?

– Цифра – это когда считает тот, кому от результата ни жарко ни холодно, – сказал Семёнов. – Таких людей мало, служат они плохо и жалованья им не платят.

Он вдруг усмехнулся в бороду.

– Есть ещё земская статистика. Знаете?

– Нет.

– И слава богу, что не знаете, а то бы уже с ней напутали. – Он вытянул из-под бумаг тонкую книжку в серой обложке и подвинул через стол. – Тамбовское земство печатает сборники по уездам. Подворные описи, посевы, скот, недоимки. Собирают не чиновники, а нанятые счётчики, ходят по дворам сами. Врут тоже, но врут в другую сторону, и это вам как раз и нужно.

Миша взял книжку.

Она была тощая, серая, отвратительно набранная, с таблицами на две трети страниц, и он держал её так осторожно, как не держал ничего с понедельника.

– Возьмите, у меня второй. – Семёнов уже поворачивался обратно к своей работе. – И последнее, ваше высочество, поскольку вы, я вижу, всё равно этим займётесь.

– Что?

– Найдёте одно расхождение – вам не поверят. Найдёте два – скажут, что вы ошиблись. Найдёте три в одном уезде – начнут искать ошибку в вас. – Он взял пинцет. – И найдут. Ошибка есть у всех. Готовьтесь не к тому, что вас не станут слушать, а к тому, что станут проверять вас, а не то, о чём вы говорите.

– Ваше превосходительство, – сказал Миша. – Вы могли бы…

– Нет, – сказал Семёнов.

– Я ещё не сказал.

– Вы хотите, чтобы я вам это делал. Не буду. Мне шестьдесят пять, у меня своя работа, и она мне нравится больше вашей. – Он наклонился к своему жуку. – Форму я вам дал. Форма стоит дороже человека. Человека можно перекупить, а форму – нет.

* * *

Заново это заняло четыре дня.

Он взял один уезд – Козловский. Один срок – март. Одно определение – он выписал его на отдельный листок и повесил перед глазами, чтобы не съезжать: «получено на месте и роздано на руки, с датой».

Земский сборник оказался мучением. Таблицы были набраны в подбор, сноски съезжали, половина цифр относилась к восемьдесят девятому году, и Миша три раза начинал сначала. Зато на четвёртый выяснилось, что счётчики в восемьдесят девятом обошли по Козловскому уезду девятнадцать тысяч дворов и записали, сколько у кого лошадей.

Дальше стало хуже.

Не запутаннее – яснее и хуже.

По сводке в Козловский уезд хлеб отправлен в марте. По сводке ссуда роздана в марте. По земскому сборнику в уезде на девятнадцать тысяч дворов приходится столько-то лошадей, а по прошлогодним губернским сведениям их осталось меньше половины, и это значит, что возить некому и не на чем.

И восемь вагонов.

Восемь вагонов пришли двадцать девятого марта и стоят в тупике за пакгаузом.

Он сидел и смотрел на эти два числа, положенные рядом, и они были простые, как удар в лоб. Раздать в марте то, что двадцать девятого марта пришло и до сих пор не разгружено, нельзя. Не «сомнительно», не «требует проверки». Нельзя.

Одно расхождение. Одно, но такое, в котором не спрячешься за четверти и пуды.

Карту принёс Аркадий – обычную губернскую, из какой-то конторы, с чернильным штемпелем артели в углу и продранным сгибом. За карту он попросил рубль, которого у Миши не было.

– Я отдам.

– Само собой, – сказал Аркадий.

Красную булавку он воткнул в Козловский уезд.

Булавка оказалась до обидного маленькой. Он почему-то ждал, что это будет выглядеть значительнее.

– И всё? – спросила Ольга.

Она возникла в дверях сразу, как только в комнате начало происходить что-то интересное, – у неё был на это дар.

– И всё.

– А остальные когда?

– Надеюсь, что никогда.

Ольга посмотрела на него как на человека, который зря повесил такую большую карту.

– Так неинтересно. Надо чёрных ещё. И вот сюда, где Сибирь, – там наверняка что-нибудь. Там всегда что-нибудь.

– Ольга.

– Я тебе нарисую, – пообещала она и ушла рисовать.

Вошёл Прохор, поглядел на карту, на булавку и на четыре свежие дырки в штукатурке.

– Дырки, – сказал он, – придётся объяснять.

– Кому?

– Мне, ваше высочество.

Вечером Миша сел писать Георгию.

Он честно писал про дом: что у Забавы родился жеребёнок и Ольга назвала его Кавказом, отчего Ксения дразнит её кавказской княжной, а Ольга дерётся; что папа́ третий день не в духе из-за смотра; что мама́ считает дни до первого письма и делает вид, что не считает.

Про остальное он написал в самом конце, коротко:

«Я, кажется, во что-то ввязался. Пока не понимаю во что. Если выйдет глупо, ты первый узнаешь, потому что тебе я вру хуже всего».

Ответ мог прийти недели через три, не раньше.

* * *

Он ждал субботы, потому что по субботам отец после доклада бывал спокойнее.

Расчёт не оправдался. Отец был усталый и злой, сидел без сюртука, и на столе перед ним лежало что-то, от чего он ещё не отошёл.

– Ну?

Миша встал у стола.

Он готовился три дня и знал наизусть, чего делать нельзя. Нельзя приносить теорию. Нельзя произносить слово «система». Нельзя говорить про комитет. Нельзя намекать, что взрослые люди, назначенные отцом, пишут ему сказки.

Можно принести один факт.

– В Козлов двадцать девятого марта пришли восемь вагонов с хлебом, – сказал он. – Они стоят на путях в тупике. Неразгруженные. Сегодня третья неделя, как стоят.

Отец поднял голову.

– А в сводке за апрель, которую вы читали при мне в понедельник, написано, что по Козловскому уезду хлеб роздан в марте.

Тишина.

– Откуда, – очень ровно спросил отец, – ты это взял?

– Цены из тамбовских газет. Про вагоны узнал мой лакей.

– Твой лакей.

– Аркадий. Он через телеграфиста на станции и человека в конторе.

Отец смотрел на него долго.

– У тебя, – сказал он наконец, – лакей ходит по конторам.

– Да.

– И ты ему платишь.

– Три рубля. Больше у меня нет, я деньги отдал.

– Кому?

– Няньке Ольги, – сказал Миша. – У неё племянница в том уезде. Она третий месяц пишет, что едят мякину.

Отец встал.

Он был очень большой, и в тесном кабинете это чувствовалось физически. Он прошёл к окну, постоял, вернулся.

– Ты просишь денег или позволения?

– Сначала позволения, – сказал Миша. – Если проверка окажется пустой, деньги вам не понадобятся.

Отец хмыкнул.

– Хорошо сказано. Сам придумал?

– Сам.

– Врёшь ведь.

– Сам, – сказал Миша.

Отец сел обратно и упёрся ладонями в колени.

– Слушай меня. Отвечать будешь потом, сначала выслушаешь всё.

Он загнул палец.

– Первое. Один уезд. Козловский. Не губерния, не три губернии, не Россия. Уезд. Проверишь его – приходи, поговорим о втором.

Второй палец.

– Второе. Один сам ты никуда не полезешь. Тебе тринадцать лет, а с губернатором надо уметь разговаривать, и ты не умеешь. Есть человек, Ордынцев, граф, по ведомству императрицы Марии двадцать лет. Он будет при тебе. Не при мне при тебе, а при тебе – понимаешь разницу?

– Понимаю.

– Ни черта ты не понимаешь, но ладно.

Третий палец он не загнул. Он положил ладонь на стол.

– Третье, и это главное, и это не условие, а приказ. Что найдёшь – принесёшь мне. Мне, понял? Не матери. Не за столом. Не Ксении, чтобы она разнесла по всей Гатчине к обеду. И не дай тебе бог куда-нибудь ещё.

– Куда «ещё»?

– Ты знаешь куда, – сказал отец.

Он помолчал.

– Эти бумаги подписывает Ники. Он председатель этого комитета с ноября. Он их не сочиняет, ему их присылают, и он делает что может, и он мне их приносит с чистым лицом, потому что сам верит. – Отец говорил медленно, тяжело выговаривая. – Если в его сводках грязь, я хочу знать первым. Я, а не человек в трактире, который развернёт газету и прочтёт, что наследник российского престола второй месяц подписывает враньё.

– Я понимаю.

– Не понимаешь. – Отец потёр лицо ладонью. – Когда государю врут – это беспорядок. Беспорядок чинится. А когда об этом читают вслух в трактире, чинить уже нечего, потому что чинить будут не хлеб. Чинить будут нас.

Миша молчал.

Он ничего не терял. Права печатать у него не было, просить его в голову не приходило, и вообще при чём тут газеты – он собирался проверить восемь вагонов в тупике. Это условие не стоило ему сегодня ровным счётом ничего.

– Хорошо, – сказал он. – Всё вам и только вам.

– Дай руку.

Миша протянул руку.

Отец пожал её – не как мальчику, а всерьёз, коротко и сильно, как жмут при уговоре. Ладонь была огромная, сухая и очень тёплая, и Миша, у которого в эту секунду в голове не осталось ничего, кроме этой теплоты, пожал в ответ и подумал только о том, какая она большая.

– Денег у меня нет, – сказал отец, отпуская. – И не смотри так, правда нет. Ступай к матери. У неё на такие вещи всегда находится.

– Спасибо, папа́.

– Иди.

Миша дошёл до двери.

– Один уезд, – сказал отец ему в спину. – Россию потом трогать будешь.

Он уже брался за ручку, когда отец добавил, не поднимая головы от бумаг:

– Ножик Гоше ты хорошо выбрал.