Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

Он приехал к половине двенадцатого и сел в третьем ряду с краю.

Место было выбрано заранее и не случайно: третий ряд с краю – это место человека, который приехал послушать. В первом ряду сидели министр финансов, товарищ министра, двое из Академии и представитель Военного министерства.

Мишу пытались туда посадить дважды, и оба раза он отказался, и на второй раз распорядитель посмотрел на него с досадой, потому что во втором ряду пустовало кресло и это было заметно.

Годовой отчёт Главной палаты мер и весов читали в первый раз в истории, и Менделеев читал его сам.

Он читал скверно.

Он читал скверно потому, что отчёт – не лекция, в отчёте нельзя отвлекаться, а он отвлекался через фразу, сбивался на подробности, дважды терял место и один раз откровенно сказал, что дальше идёт «казённая часть» и что он её пропустит, а кому надо – прочтёт в печатном.

За год Палата выросла с четырёх человек до двадцати одного.

Из них семеро сидели над возобновлением прототипов, и об этом Менделеев говорил дольше всего.

Фунт сорок седьмого года взвешивали в пустоте.

Взвешивали ночью, потому что днём по набережной идёт движение и весы дрожат; потому что днём меняется температура, а платина её чувствует; и потому что днём в здании ходят люди, а человек, прошедший по коридору, сбивает третий знак.

– Мы взвешиваем от одиннадцати вечера до четырёх утра, – сказал Менделеев. – Всякое взвешивание повторяется двенадцать раз, и я беру не среднее, а все двенадцать.

Он оторвался от листа.

– Милостивые государи, я обязан сказать неприятное. Мы работаем над этим год, и я не могу вам сегодня сказать, каков наш фунт. Я могу сказать, чего мы уже не знаем.

Он снял очки.

– Мы не знаем, что делали в тысяча восемьсот сорок седьмом году. Журналы взвешиваний того времени не сохранились. Есть итог и есть подпись. Как получен итог – неизвестно.

В зале зашумели.

– Вот вам и весь мой годовой отчёт, – сказал Менделеев громко. – За год работы двадцати одного человека мы установили, что не знаем, откуда взялась главная мера империи. Извольте это записать, господа корреспонденты, и извольте написать, что учёный хранитель считает это лучшим результатом года.

Миша сидел в третьем ряду с краю и не записал ни строки, и в этот раз обнаружил это сразу.

* * *

Демонстрацию устроили после перерыва, в нижнем зале, где вдоль стен стояли столы.

Их было четыре.

На первом лежали весы.

Не образцовые – обыкновенные, товарные, снятые с одиннадцати станций Рязано-Уральской дороги по требованию министерства финансов и свезённые сюда за три месяца.

– Одиннадцать штук, – говорил молодой поверитель, водя указкой по таблице. – Проверены на одном грузе. Отклонение от истинного веса: наименьшее – три десятых процента в пользу дороги. Наибольшее – два и одна десятая процента в пользу отправителя.

Витте подошёл к столу.

Он подошёл первым и стоял, наклонившись над таблицей, дольше всех.

– Повторите последнее.

– Два и одна десятая, ваше высокопревосходительство.

– На одной станции.

– На станции Грязи, – сказал поверитель. – Коромысло правлено кузнецом в восемьдесят девятом году, о чём есть отметка.

Витте выпрямился.

– Сколько эта дорога везёт в год?

Ему назвали.

Он посчитал в уме – это заняло секунды три – и не сказал ничего, и лицо у него стало нехорошее.

– А по всем дорогам? – спросил кто-то сзади.

– По всем дорогам никто не проверял, – сказал Менделеев. – Мы взяли одну и то по особому требованию.

На втором столе лежали аршины и безмены.

Аршинов было девятнадцать, купленных Аркадием и людьми Палаты в лавках четырёх городов, по обыкновенной цене, без объявления, зачем.

Разница между самым коротким и самым длинным составляла три четверти вершка.

– На отрезе в двадцать аршин, – сказал поверитель, – это полтора аршина сукна. При цене в рубль сорок – два рубля десять копеек с покупателя.

Третий стол был аптекарский.

Тут не было ни весов, ни гирь. Тут стояли крошечные разновески в стеклянных коробочках, и было их девять комплектов, и рядом лежала таблица.

– Гран, скрупул, драхма, – сказал Менделеев сам, отодвинув поверителя. – Милостивые государи, подойдите ближе, тут смотреть нечего, тут надо слушать.

Он поднял пинцетом крошечную гирьку.

– Девять комплектов из девяти городских аптек. Куплены нашими людьми у поставщиков аптекарского товара. Семь в допуске. Два – нет.

Он положил гирьку.

– В одном из двух гран занижен на одиннадцать сотых. Одиннадцать сотых грана, господа. Это ничто. Это пылинка.

Он оглядел зал.

– А теперь возьмите порошок, в котором действующего вещества полграна, и умножьте ошибку на двенадцать приёмов. И имейте в виду, что бывают вещества, у которых лечебная доза и смертельная различаются вчетверо.

Он помолчал.

– Я не утверждаю, что кто-то от этого умер. Я утверждаю, что если бы умер, мы бы не узнали.

Четвёртый стол был военный, и у него стоял генерал.

На столе лежали калибромеры и лежали три латунных цилиндрика.

– Заряд отвешивается по весу, – говорил артиллерийский полковник, присланный от ведомства и явно не понимавший, зачем его сюда прислали. – На заводе своими весами, на полигоне своими. Разница обнаружилась случайно, в девяносто первом, при разборе рассеивания.

– Какая разница?

– Восемь золотников на пуд, – сказал полковник. – Мы полгода искали причину в порохе.

Менделеев, слушавший это в стороне, вдруг повернулся.

– Я вам скажу, где вы её искали, – сказал он. – Вы её искали у меня. Я в девяносто первом году отвечал на четыре запроса о непостоянстве состава, и я тогда же писал, что состав постоянен и что надо смотреть весы. Мне ответили благодарностью.

* * *

Витте перехватил Мишу в коридоре.

– Ваше высочество. Два слова.

Он был возбуждён, что случалось с ним редко, и говорил быстрее обыкновенного.

– Вы понимаете, что тут сегодня показали?

– Понимаю.

– Ничего вы не понимаете, – сказал Витте с удовольствием. – Вы понимаете половину. Вы думаете, это про воровство. Это не про воровство.

Он остановился.

– Это про серию. Пока у меня на каждом заводе своя мера, я не могу заказать десять тысяч одинаковых предметов. Я могу заказать десять тысяч похожих, и каждый из них будет чинить тот, кто его сделал, до скончания века. А когда у меня будет одна мера – я закажу десять тысяч, и любую часть заменит любая другая, и это, ваше высочество, и есть промышленность. Всё прочее – кустари с медалями.

– Сергей Юльевич, я это слышал от Дмитрия Ивановича в мае прошлого года.

– И правильно слышали, – сказал Витте. – Только он это говорит двадцать лет, а я теперь буду за это платить.

Ордынцев подошёл позже, когда разъезжались.

Он не был возбуждён. Он был озабочен.

– Ваше высочество, вы довольны сегодняшним днём.

– Доволен.

– И напрасно.

Он сел в углу, у окна, и заговорил тише.

– Вы сегодня видели, как учреждение, никому не подчинённое по существу дела, объявило публично, что казённые весы на казённой дороге врут в пользу отправителя. И это правда, и это прекрасно.

– И?

– И через два года кто-нибудь придёт в эту палату с заводским железом для пушек, – сказал Ордынцев. – И палата скажет: не годится. И будет права. А в это время где-нибудь будет война, и другого железа не будет, потому что завод один.

Он посмотрел на Мишу.

– Что тогда?

– Тогда возьмут негодное.

– Возьмут, – сказал Ордынцев. – И правильно возьмут, потому что негодные пушки лучше, чем никаких. А палата будет права. И тот, кто взял, будет прав. И один из них потом сядет.

Он поднялся.

– Я не спорю с сегодняшним днём, ваше высочество. Я вам говорю, что вы завели в империи учреждение, которое умеет говорить «нет» и которому нельзя приказать. Такого до сих пор не было. И я до сих пор не знаю, хорошо это или дурно.

– А что бы вы сделали?

– То же самое, – сказал Ордынцев. – И так же не спал бы.

* * *

Отчёт Попечительства за два года Ольхин свёл к четырнадцати страницам, из которых Миша половину вычеркнул.

Осталось семь, и в них было вот что.

Школ, где кормят: семьдесят четыре в четырёх уездах. Детей по спискам три тысячи сто. Посещаемость в лучший месяц – шестьдесят восемь на сто против сорока одного два года назад. В худший – тридцать четыре против девяти.

Обуви школьной на полках: тысяча девятьсот пар. Утрачено за год восемьдесят шесть, из них тридцать одна списана по ветхости, а пятьдесят пять пропало, и по трём школам ведётся дознание.

Сельского санитарного запаса: триста сорок дворов. Проверено по описи за год триста двенадцать. У девятнадцати запас не сошёлся, доплата снята, у четверых восстановлена по исправлении.

В Волотовской волости в июле вспыхнуло.

Дело об этом Миша затребовал в августе и прочёл целиком, по числам, от первого листа до последнего.

Второго июля Аграфена Свиридова, из тех, что получают рубль в месяц, послала за фельдшером в Волотово, потому что у соседей слегли двое разом и потому что она это уже видела в девяносто втором. Фельдшер Ковригин приехал к вечеру. Он приехал к вечеру, а не через сутки, потому что был дома, а дома он был потому, что ему платят девять рублей в месяц за то, что его можно найти.

Третьего он телеграфировал Тарусову и в Козлов, шестью словами.

Четвёртого из козловского склада вышли известь, полотно и два котла – по накладной, составленной Бабиным, с указанием «негашёная», потому что после июня девяносто второго года это слово в накладных Попечительства пишется всегда.

Пятого груз был на месте. Он шёл по кодовому слову, и слово сработало, хотя человека по фамилии Овсянников в Рязани уже год как нет.

Шестого приехал Тарусов и открыл барак в пустующей школе, потому что школа стояла на каникулах и потому что в ней с прошлой осени была сысоевская печь, а значит, было чем греть воду.

Седьмого вышел лист. В нём стояло: где заболели, какие колодцы закрыты, куда идти с ведром, сколько мест свободно и сколько человек вышло из барака живыми за первые сутки. Реутов набрал его в Козлове ночью и отправил утренним.

Одиннадцатого заболеваний не было.

Всего двадцать девять больных, четверо умерших, девять дней.

Мише сообщили телеграммой четвёртого, когда известь уже шла. В телеграмме было: «В Волотове холера, приняты меры по порядку, подробности почтой».

Он перечитал дело дважды и обнаружил, что его фамилия не встречается в нём ни разу.

Ни в одном распоряжении, ни в одной телеграмме, ни в одном акте. Двадцать два человека сделали за девять дней то, на что в девяносто втором году ему понадобилось три месяца, – и никому из них не пришло в голову спросить у него, что делать.

Он два дня не мог понять, отчего ему не по себе.

– Оттого, что без вас обошлись, – сказал Бремзе. – Ваше высочество, это и есть то, за чем вы шли.

– Я знаю.

– Знаете, – согласился Бремзе. – А обидно всё равно.

Он закрыл книгу.

– Я вам скажу, чтобы вы не мучились. Учреждение только тогда чего-нибудь стоит, когда его основатель делается в нём лишним. Вы этого добились за два года. Обыкновенно на это уходит жизнь, и обыкновенно основатель до этого не доживает, потому что мешает.

Печей поставлено двести десять. Колосников лопнуло за год девять, все заменены кузнецами по месту, среднее время – четыре дня.

У Сысоева две вагранки и девятнадцать работников. В июне он взял заказ от Рязанского губернского земства напрямую, без всякого Попечительства, на сто сорок печей, и написал об этом Мише письмо, в котором трижды извинился.

Ерёмин остался у Докучаева и получает теперь круглый год. Мошков ушёл на сахарный завод, как и было предсказано. На их место пришли трое: двое по стипендии, один сам.

Дождемеров на трёх участках поставлено девять, все сличены в Палате, у каждого бирка. Наблюдения ведутся с апреля девяносто третьего без единого пропуска, и Миша один раз, в феврале, поехал в Каменную Степь без предупреждения, чтобы посмотреть, ведутся ли они в самом деле.

Они велись.

Листок выходит еженедельно, тираж пять тысяч девятьсот, подписка платная, объявления свои. С разделения касс он окупается и за прошлое полугодие дал сто девяносто рублей прибыли, каковые Бремзе, к негодованию Реутова, обратил в запас на бумагу.

И одно, чего Миша не позволил вычеркнуть.

В Стаевской волости в марте нашли приписку. Учительница и баба при котле сговорились и три месяца писали лишних четырнадцать человек, получая на них по сорока копеек. Разошлись списки на восемьдесят одну порцию, разницу заметил Бабин при квартальной сверке.

Учительницу уволили. Дело в суд не пошло, потому что сумма вышла в шестнадцать рублей восемьдесят копеек, и Ольхин сказал, что судить за шестнадцать рублей будет дороже.

Напечатали и это, с названием волости.

– Ваше высочество, – сказал Ольхин, – вы уверены? Это единственный случай на семьдесят четыре школы.

– Именно поэтому, – сказал Миша. – Если я напечатаю один на семьдесят четыре, мне поверят, что их один. Если промолчу – через год скажут, что их семьдесят четыре.

Тишку Кулакова приняли в Тамбовское городское училище в августе.

Вера Андреевна писала, что он поехал в пиджаке брата, что плакала его мать и что сам он не плакал, а всю дорогу до станции расспрашивал, какая в Тамбове железная дорога и куда она идёт дальше.

* * *

Ужинали в семейном составе двенадцатого августа.

Отец был весел и ел мало.

Миша заметил и то и другое и не сказал ничего, потому что говорить было нечего: человек может быть весел и есть мало.

– Ты что не ешь? – спросила мама́.

– Наелся.

– Ты не наелся.

– Мать, – сказал отец с удовольствием, – я сорок девять лет ем и до сих пор сам замечаю, когда наелся.

Ксения рассказывала про Данию. Ольга, которой шёл тринадцатый, требовала, чтобы её взяли в Тамбов смотреть школы, и была отвергнута.

Николай был тих и, кажется, счастлив, и Миша знал отчего, потому что весь двор знал: в апреле в Кобурге состоялась помолвка, и вся семья второй месяц осторожно обходила эту тему в присутствии отца, который был доволен и не хотел это показывать.

После ужина отец пошёл наверх.

Лестница в Арсенальном каре узкая и невысокая, восемнадцать ступеней.

Он остановился на двенадцатой.

Он постоял секунды четыре, положив руку на перила, и пошёл дальше, и никто, кроме Миши, этого не видел, потому что все шли впереди.

* * *

Портной прислал книгу через три дня.

Просить её было унизительно, и Миша обставил это как мог: Прохор пошёл к придворному портному будто бы за справкой о собственном мишином платье, и заодно, между делом, попросил выписку по прошлым годам, для порядка.

Портной был человек добросовестный и прислал выписку по всей семье, полагая, что так вернее.

Миша разложил листы на столе и сидел над ними до двух ночи.

Мундиры государя перешивались.

С восемьдесят восьмого по девяносто третий – ни разу. Обыкновенные починки, перемена подкладки, новый прибор – и ни одной перемены по мерке, потому что мерка держалась шесть лет.

Двадцать девятого ноября девяносто третьего – ушито в талии и в груди.

Одиннадцатого марта девяносто четвёртого – ушито.

Второго июня девяносто четвёртого – ушито.

Три раза за восемь месяцев. И третий раз больше, чем первые два вместе.

Миша сидел над этими четырьмя строками – четырьмя строчками в книге портного, написанными карандашом, между заказом Ксении и перелицовкой чьей-то шинели, – и очень отчётливо понимал, что держит в руках то, чего у него не было два года.

Не мнение. Не «государь выглядит утомлённым». Не «он всегда мало ест».

Ряд.

Три числа, снятые одним человеком, одним способом, по одному поводу, независимо от того, кто и что об этом думает.

Он пошёл к лейб-медику наутро.

Старик выслушал, посмотрел выписку и очень долго молчал.

– Ваше высочество, – сказал он наконец. – Откуда это у вас?

– От портного.

– От портного, – повторил лейб-медик.

Он положил лист.

– Я его вижу два раза в неделю. Я двадцать три года его вижу. И я вам скажу честно: я замечал. Я замечал и объяснял себе тем, что человек в пятьдесят лет сохнет, что он много работает и что он в январе перенёс инфлюэнцу тяжелее, чем следовало.

– А теперь?

– А теперь я вижу три числа, – сказал старик.

Он потёр лицо.

– Мне нужна моча.

– Что?

– Мне нужен разбор мочи, – сказал лейб-медик спокойно. – Простой, самый обыкновенный. Я его прошу с марта. Я прошу его в третий раз.

* * *

Отец выслушал их обоих в кабинете, в четверг, и был совершенно благодушен.

– Стало быть, ты меня по портному сосчитал.

– По портному, папа́.

– Ловко, – сказал отец. – Ей-богу ловко. Я тебя за это даже похвалю.

Он развёл руками.

– Только я, Миша, не болен.

– Папа́…

– Не болен, – сказал отец, и в голосе появилось то, что появлялось редко и после чего обыкновенно замолкали. – Я устал. Я четырнадцатый год устал. Мне пятьдесят, я сплю по шести часов, я в январе лежал с инфлюэнцей и не долежал, потому что было не до того. Я похудел. Хорошо, что похудел, мне доктора десять лет твердили худеть.

– Разбор занимает полчаса.

– И что я узнаю?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю, – сказал отец. – А знаешь, что я знаю? Что как только про меня напишут первую бумагу, через неделю про неё будут говорить в трёх посольствах.

Он поднялся – на этот раз поднялся – и прошёл к окну.

– Ты подумай, о чём просишь, – сказал он, стоя спиной. – Ты просишь завести на государя историю болезни. Записывать, мерить, складывать. Ты же сам мне два года объясняешь, что записанное однажды непременно кто-нибудь прочтёт.

Миша молчал.

Возразить было нечего, потому что это была его собственная мысль, повторённая слово в слово.

– В сентябре в Спалу, – сказал отец. – Там воздух, там охота, там я отосплюсь наконец. Приедем – тогда и меряйте.

Он обернулся и, увидев лицо сына, вдруг смягчился.

– Мишка. Ну что ты.

– Ничего.

– Иди сюда.

Он положил ему руку на плечо – так же, как в октябре девяносто второго, и подержал так же долго.

Только рука была легче.

Глава 22

В Спалу выехали седьмого сентября, и первые четыре дня всё было хорошо.

Это Миша признавал честно и потом много раз к этому возвращался: четыре дня отец выглядел лучше, чем в августе. Он вставал рано, ходил, распоряжался, дважды выезжал в лес и в первый вечер съел за ужином больше, чем за всю предыдущую неделю.

Мама́ была почти счастлива и говорила, что она с самого начала знала, что дело в Петербурге, в сырости и в бумагах.

Дом стоял в сосновом лесу, невысокий, деревянный, с длинными скрипучими коридорами. Пахло смолой и мокрой хвоей. По утрам над лугом стоял туман, и от реки тянуло холодом, и Миша просыпался от того, что мёрз, и не сразу вспоминал, где он.

На пятый день пошли дожди.

Они шли одиннадцать суток подряд.

Дом отсырел за два дня. Топили с утра до ночи, и всё равно в дальних комнатах на стенах выступала влага, и постели были холодные, и Ольга простудилась первой, а за ней Ксения.

Отец перестал выходить.

Он не объявлял об этом. Он просто в понедельник не пошёл на прогулку, потому что лило; и во вторник не пошёл; а в среду, когда дождь на два часа перестал, он посмотрел в окно и сказал, что грязно.

Миша сидел с ним в это время в маленькой гостиной, где топили лучше всего.

– Мишка.

– Да, папа́.

– Ты чего на меня смотришь?

– Я не смотрю.

– Смотришь, – сказал отец. – Второй месяц смотришь. Ты думаешь, я не замечаю? Я всё замечаю, я на это поставлен.

Он помолчал.

– Ты когда мал был, ты так на меня смотрел, когда я тебя на лошадь сажал. Как будто я сейчас что-то сделаю и от этого всё зависит.

Он усмехнулся.

– А теперь по-другому смотришь.

Миша ничего не ответил.

Он сидел и слушал, как отец дышит, и считал про себя, потому что считать было легче, чем не считать.

Двадцать в минуту. В августе он мерил трижды и выходило шестнадцать-семнадцать.

* * *

Разбор сделали двадцать первого сентября.

Не потому, что отец согласился, а потому, что у него на ногах отекли ступни настолько, что сапог не налез, и отрицать это было невозможно, поскольку отрицать пришлось бы камердинеру.

Лейб-медик сделал всё сам, в четверть часа, и с посудой возился так, будто держал в руках стекло дороже платины.

Потом он ушёл к себе и не выходил три часа.

Миша ждал в коридоре.

Он ходил вдоль стены, от окна до окна, и когда дверь наконец отворилась, он всё понял по лицу старика раньше, чем тот открыл рот.

– Ваше высочество.

– Говорите.

– Белок, – сказал лейб-медик. – И довольно много.

Он держался за косяк.

– Я сделал дважды, из разных порций. Оба раза. Я хотел бы ошибиться, и я нарочно переделывал, но это не ошибка.

Миша молчал.

Он знал это слово. Он знал его с апреля девяносто второго года, с той минуты, как посмотрел в зеркало и увидел чужое лицо, и знал даже больше – знал, что дальше будут говорить про Крым, про сухой воздух, про Корфу, и что в октябре повезут в Ливадию, и что это ничего не изменит.

И всё равно, когда старик произнёс это вслух, оказалось, что знать заранее и услышать – вещи разной величины.

– Что это значит? – спросил он, хотя знал.

– Это значит, что почки не держат, – сказал лейб-медик. – Отчего – я вам сегодня не скажу. Может быть, это последствие январской инфлюэнцы. Может быть, это идёт годами. Я склоняюсь ко второму, и мне за это стыдно.

– Почему стыдно?

– Потому что я его смотрю двадцать три года, – сказал старик. – И потому что первый раз я это заподозрил весной. И потому что просил разбор в марте, в мае и в июле, и мне трижды отказали, и я трижды отступился.

Он поднял глаза.

– Ваше высочество, вы меня в девяносто втором году спрашивали на вокзале у поезда: на сколько лучше? Я вам тогда сказал, что это меряется опытом и общим впечатлением. Я вам сегодня скажу иначе: я тогда не мерил, потому что не хотел знать.

Отцу сказали в тот же вечер.

Он выслушал стоя, у окна, спиной ко всем, и молчал секунд десять.

– Ну, – сказал он. – Белок. И что теперь?

– Теперь режим, ваше величество. Покой, тепло, стол без мяса и без соли…

– Без соли, – повторил отец.

Он обернулся, и лицо у него было почти весёлое.

– Знаешь, Миша, – сказал он, – я твоего Кузьму Липатовича обидел. Он мне в прошлом году кашу свою присылал, я поел и сказал, что соли мало.

* * *

Консилиум собрали в Петербурге, второго октября.

Собирал его Миша, и это была самая тяжёлая организационная работа за два года – тяжелее холеры, тяжелее ревизии, тяжелее всего.

Он поставил четыре условия и на всех четырёх настоял.

Первое: единый журнал. Одна книга, одни и те же графы, записывает один человек, а не каждый в свою тетрадь. Вес, отёки, количество мочи за сутки, белок, давление, пульс, сон, чем кормили и что принимал.

– Ваше высочество, это неудобно, – сказал профессор из Военно-медицинской академии.

– Это неудобно, – согласился Миша. – А удобно у нас с марта, и вот что вышло.

Второе: разделять наблюдение и мнение. В левом столбце – что видели. В правом – что об этом думают, с именем того, кто думает.

Третье: после всякого назначения записывать, что изменилось, через какой срок и в какую сторону. Не «состояние улучшилось», а числа.

Четвёртое было самое трудное, и Миша готовил его неделю.

– Мне нужно независимое мнение. Человек, который не лечит и не лечил, который не увидит больного и не будет знать, кто он.

– То есть как не будет знать?

– Ему пошлют выписку без имени, – сказал Миша. – Возраст, вес, рост, наблюдения, числа. Без фамилии, без звания и без указания, что это государь.

В комнате стало тихо.

– Зачем? – спросил лейб-медик.

– Затем, что вы все трое знаете, кого лечите, – сказал Миша. – И это вам мешает. Вы будете осторожнее, чем нужно. Вы будете смягчать. Вы уже смягчаете, я слышу.

Профессор из Академии покраснел.

– Ваше высочество, вы обвиняете нас…

– Я вас не обвиняю. Я бы делал то же самое. Всякий делает.

Он положил руку на журнал.

– Я два года занимаюсь тем, что цифра, собранная тем, кто за неё отвечает, – не цифра. И мне это объяснил не врач, а статистик, и объяснил в мае девяносто второго года.

Выписку составили в тот же вечер, без имени, и послали двоим: в Москву и в Берлин.

Немец ответил через девять дней и ответил тем же, что говорили в Петербурге, только суше и без утешений.

Московский ответил через шесть.

Он не согласился с петербургскими в одном пункте – в том, что касалось питья, – и написал об этом резко, потому что не знал, кому пишет.

Именно эта резкость и оказалась потом полезной.

* * *

Спорили тринадцатого октября, три часа, и Миша впервые за два года почти ничего не понимал из спора по существу.

Он понимал другое.

Он понимал, что из четверых говорящих двое ссылаются на случаи из своей практики, один – на литературу, и никто из четверых не может сказать, сколько было тех случаев и чем они кончились.

– Профессор, вы говорите, что видели улучшение при таком режиме.

– Видел. Неоднократно.

– Сколько раз?

Профессор запнулся.

– Ваше высочество, я не веду счёта…

– Приблизительно.

– Полагаю, случаев десять или двенадцать.

– За сколько лет?

– За двадцать пять.

– А сколько всего таких больных вы за двадцать пять лет видели?

Молчание длилось долго.

– Много, – сказал профессор.

– Вот, – сказал Миша.

Он сказал это без всякого торжества, очень устало, и потом жалел, что сказал вообще.

– Простите. Я не хотел вас уязвить.

– Вы и не уязвили, – сказал профессор.

Он снял очки и вдруг заговорил совсем иначе.

– Ваше высочество, вы правы, и правы неприятно. Я помню двенадцать случаев, где вышло лучше. А сколько было тех, где не вышло, я не помню, потому что человек не помнит своих неудач числами, он помнит их лицами. И оттого всякий врач моего возраста уверен, что его метода помогает.

Он потёр глаза.

– Только вы имейте в виду одно. Даже если бы я вам сейчас принёс тысячу случаев, записанных по всем правилам, и сказал: помогает в двух из ста, – что бы вы сделали?

– Взял бы эти два.

– И правильно, – сказал профессор. – И я бы взял. Так что счёт мой ничего бы тут не переменил.

* * *

Отец сорвался пятнадцатого.

Миша принёс журнал – не для доклада, а потому что нёс его к лейб-медику и зашёл по дороге, и это была глупость, за которую он себя потом ругал полгода.

– Что это?

– Журнал наблюдений.

– Покажи.

Он взял.

Он листал его молча, страницу за страницей: числа, столбцы, вес, объём, пульс, время, чем кормили, что принимал, что изменилось через сорок восемь часов.

Восемнадцать страниц.

– Это я, – сказал он.

– Папа́…

– Это я тут? – Отец поднял голову, и Миша впервые за всю жизнь по-настоящему испугался его лица. – Пятьдесят раз в неделю записано, сколько я выпил и сколько вылил. Вес. Отёки. Сон.

Он ударил книгой по столу.

– Ты меня в ведомость записал!

– Я вас не в ведомость…

– В ведомость, Михаил! – Он встал. – Я это видел! Я это в полку видел, как больных считают! Там графа: годен, не годен, к чему приспособить!

Он тяжело дышал.

– Ты на меня два месяца смотришь, как приказчик на порченый товар. Ты меня по портному сосчитал, по мундиру, по ступеням на лестнице – думаешь, я не понял, что ты в августе на лестнице считал? Ты меня хоронишь при жизни и записываешь, как я это делаю.

– Я вас лечить пытаюсь.

– Ты меня меришь! – крикнул отец. – Ты меня мерил всё лето, а лечить начал в октябре, когда стало нельзя не заметить!

Он остановился.

Он остановился и постоял, опершись обеими руками о стол, и Миша увидел, что от крика ему стало трудно дышать, и это было хуже самого крика.

– Папа́. Сядьте.

– Не командуй.

– Сядьте, пожалуйста.

Отец сел.

Он долго молчал, глядя в стол, и потом сказал совсем другим голосом:

– Я в семьдесят третьем году так же на своего отца смотрел.

Миша молчал.

– Он тогда ещё здоров был, – сказал отец. – А я смотрел и думал: вот придёт время. И мне было стыдно, и я ничего не мог с собой поделать, и я его от этого стал реже видеть.

Он поднял глаза.

– Ты меня реже не видь. Мери, если тебе легче. Только не гляди на меня так, будто я уже там.

* * *

Георгий приехал восемнадцатого.

Его вызвали телеграммой, и он проделал дорогу с Кавказа за девять суток, и в Гатчину его привезли прямо с вокзала, и он вошёл в дом с таким лицом, что мама́ заплакала раньше, чем он снял пальто.

Ему было двадцать три. Он стал выше, тоньше и белее, и кашлял он теперь не в кулак, а в платок, и платок убирал быстро.

Они сидели втроём вечером, в мишиной комнате: Георгий на подоконнике, Николай в кресле, Миша на кровати.

Так они не сидели ни разу за два с половиной года.

– Расскажи толком, – сказал Георгий. – Мне пишут «слаб», «отдыхает», «доктора довольны». Я эти письма читаю с восемьдесят девятого, я по ним диссертацию защитить могу.

Миша рассказал толком.

Он рассказал про портного и три перешивки, про белок, про отёки, про то, что это не с января, а идёт годами, и про то, что московский профессор разошёлся с петербургскими только в вопросе о питье.

Николай слушал, глядя в пол.

– Я найду лучших, – сказал он, когда Миша кончил. – В Европе. Есть же кто-то, кто это лечит. Лейден в Берлине, говорят, первый в мире по почкам. Я напишу завтра.

– Пиши, – сказал Миша.

– Ты так говоришь, будто это бесполезно.

– Это не бесполезно, – сказал Миша. – Пиши обязательно. Я сам собирался просить.

Он посмотрел на брата.

Николаю было двадцать шесть. Он был мягкий, добрый, обстоятельный человек, только что помолвленный и совершенно счастливый в этой части своей жизни, и он сидел сейчас в кресле и предлагал единственное, что умел предлагать: позвать кого-нибудь лучшего.

И Миша знал, что Лейден приедет. Что приедет он в октябре. Что он скажет то же, что сказали в Петербурге, только по-немецки и точнее.

– Ники, – сказал он. – Ты только имей в виду одно.

– Что?

– Что если он приедет и скажет то же самое – это будет значить, что наши не ошиблись. Не что все дураки. А что все правы.

Николай не ответил.

Он посидел ещё немного и ушёл, сказав, что напишет письмо сегодня же.

Георгий остался на подоконнике.

– Он не понял, – сказал он.

– Понял.

– Не понял, – повторил Георгий. – Он услышал, что можно что-то сделать. Он теперь три недели будет писать письма и чувствовать себя полезным, и, знаешь, пусть. Ему так легче.

Он спустился с подоконника и сел рядом на кровать.

– А я тебе скажу, чего он не услышит никогда, а ты услышишь.

– Ну?

– Ты не боишься, что он умрёт, – сказал Георгий. – Ты боишься, что не успеешь.

Миша посмотрел на него.

– Что?

– Я это лицо знаю, – сказал Георгий. – У меня такое же было в девяносто первом, когда мне сказали ехать в Абастуман. Не «я умру» страшно. Страшно, что вот я тут стою, и у меня в голове полно всякого, и я знаю, что не успею ничего из этого сделать, и это уже решено, и не мной.

Он помолчал.

– Ты, Мишка, с апреля девяносто второго живёшь как человек, которому назначили срок. Я не знаю, кто тебе его назначил и откуда ты его взял. Только я это вижу третий год.

Миша молчал очень долго.

– Гоша.

– Ну?

– Если бы ты знал, – сказал Миша, – сколько тебе осталось. Точно. С числом.

– Знал бы – и что?

– Что бы ты делал?