Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Бурмин прочёл лист, посмотрел на дату и положил его на стол.

– Двадцать месяцев, – сказал он.

– Двадцать.

– И вы не искали.

– Не искал, – сказал Миша. – Мне было тринадцать лет и у меня было двое взрослых, из которых один мне не подчинялся. Я бы нашёл ближайшего и удовольствовался.

Бурмин собрал бумаги.

– Я вам этого не советовал, – сказал он, – и не советую сейчас, потому что это не моё дело. Но если бы это было моё дело, я бы посмотрел не на склады.

– А на что?

– На то, кто составляет маршрут, – сказал Бурмин. – И через сколько рук он проходит, покуда попадёт к поставщику.

* * *

Рук оказалось четыре.

Маршрут составлял Бабин – числа, станции, склады, по каким дням.

Утверждал Миша.

Дальше маршрут переписывался набело в двух экземплярах. Один оставался в канцелярии Попечительства. Второй отсылался товарищу председателя графу Ордынцеву, как полагалось по положению, и подшивался у него в делах.

И третья копия, сокращённая, шла в уездную земскую управу – потому что уполномоченному нужны подводы, а подводы наряжает управа, и нарядить их без числа и места нельзя.

– Итого, – сказал Ольхин, – четыре канцелярии знают заранее, и в каждой сидит от двух до девяти человек.

– Уездную можно убрать?

– Нельзя. Уполномоченный поедет на своих ногах.

Миша сидел над листом до трёх часов ночи.

Он выписал все четыре канала и против каждого – что можно сделать, чтобы проверить, не выдавая, что проверяешь.

Со своей канцелярией было проще всего: Бабин составлял маршрут один и один запирал черновик, и если утечка шла отсюда, то её источник – сам Бабин, а в это Миша не верил и знал, что не верить – не доказательство. Он всё равно вписал его в список.

Оставались два настоящих: канцелярия Ордынцева и уездная управа.

И вот тут он просидел час, не двигаясь.

Потому что первая мысль, пришедшая в голову, была: не граф. Никогда. Он в мае девяносто второго вооружил меня против собственного мнения, он в июле девяносто третьего съел кузьмину кашу до дна, он подал на меня записку, предупредив за четыре дня, и он в этом споре не желает оказаться правым.

А вторая мысль была: всё это не есть доказательство.

Миша встал и прошёлся по комнате.

Он думал о том, что если он сейчас исключит канцелярию Ордынцева из проверки, то сделает ровно то, за что полтора года ест губернаторов: выведет за скобки того, кому доверяет лично. И что доверие – это именно то чувство, которым в России закрыто больше дел, чем взятками.

И что если он поставит ловушку и она сработает на графе, ему придётся идти с этим к отцу.

Он сел и вписал канцелярию товарища председателя в список наравне с прочими.

Наутро он позвал Бабина.

– Никанор Степанович. Маршрут на май вы составите в двух видах.

Бабин моргнул.

– В каких?

– В разных, – сказал Миша. – Числа разные, склады разные, направления разные. Оба будут подлинные, оба за моей подписью, оба запечатаны при вас.

– И куда?

– Первый – в канцелярию его сиятельства, как всегда. Второй – в уездную управу, тоже как всегда.

Бабин очень медленно побледнел.

– Ваше высочество, – сказал он. – Это ведь…

– Да.

– А если сойдётся на графе?

– Тогда сойдётся на графе, – сказал Миша.

Глава 20

– Это законно, – сказал Ольхин.

– Вы уверены?

– Уверен. – Он положил оба листа рядом. – Вы вправе назначать проверки когда угодно и куда угодно. Вы никому не обязаны сообщать, что назначили две. Вы никого не обманываете, потому что оба маршрута подлинные и оба будут исполнены.

– А если он не поедет? Тот, кто утечёт?

– Тогда вы съездите дважды и потеряете полтораста рублей, – сказал Ольхин. – Больше вы не теряете ничего.

Он подвинул третий лист.

– Возражение у меня одно, и оно существенное. Если это сработает, вы узнаете, из какой канцелярии ушло. Вы не узнаете, кто именно.

– Почему?

– Потому что в канцелярии его сиятельства девять человек, а в уездной управе четырнадцать, – сказал Ольхин. – Утечка укажет на комнату. На человека укажет что-нибудь другое, и вот его-то у вас нет.

Маршруты составлял Бабин, один, при закрытой двери, и оба вышли настоящими.

Первый: двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого мая, Козлов, склады второй и третий, приёмка партии крупы и соли.

Второй: восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого мая, Лебедянь, пристанционный склад, приёмка муки.

Оба Миша подписал при Бабине. Оба запечатали при Бабине. Первый ушёл в канцелярию товарища председателя, как уходил двадцать два месяца подряд. Второй – в уездную управу, вместе с требованием подвод.

Свидетелей Миша просил у Бурмина.

Ревизия к тому времени кончилась, но двое из четверых оставались в Петербурге, дописывая приложения, и Бурмин выслушал просьбу с непроницаемым лицом.

– Ваше высочество, вы просите казённых чиновников участвовать в ловле.

– Я прошу их присутствовать при исполнении договорного пункта.

– Это одно и то же.

– Это не одно и то же, – сказал Миша. – Терентий Львович, я могу поехать туда со своими людьми, и они увидят то же самое. И мне не поверят, потому что это мои люди, и правильно не поверят. Мне нужны двое, которые мне не подчинены и которых нельзя заподозрить в услужливости.

Бурмин думал минуты две.

– Фаворского и Костенецкого, – сказал он. – На четыре дня, с предписанием от меня, за подписью и с указанием основания: проверка порядка приёмки по замечанию седьмому.

Он поднял палец.

– И запомните. Они будут смотреть на вашу приёмку, а не на его склад. Если ваш человек в чём-нибудь ошибётся, они запишут и это, и я это напечатаю в дополнении.

– Согласен.

Ехать вызвался Аркадий.

– Вам туда нельзя, – сказал Миша.

– Мне туда нужно.

Он стоял, как стоял в апреле, у окна.

– Ваше высочество, я две недели думал, кем мне быть. Придумал.

– Ну?

– Я поеду по предписанию, – сказал Аркадий. – За своей фамилией. И подпишу акт наравне с ревизорами.

– Ты писец без чина.

– А в акте не чин пишут, а кто присутствовал, – сказал Аркадий. – Викентий Павлович смотрел, он говорит, можно.

Он помолчал.

– Я, ваше высочество, полтора года был человеком, которого нет. Теперь буду тем, кто расписался. Не так весело, зато один раз в жизни пригодится.

* * *

Движение началось в ночь на одиннадцатое мая – за сутки до первой объявленной даты и за неделю до второй.

Ждали с восьмого.

Федот привёз своих в Козлов порознь, разными поездами, и разместил не в гостинице, а на квартире у артельного старосты, с которым разгружал вагоны в девяносто втором. Ревизоры приехали открыто, остановились в гостинице и два дня демонстративно ничего не делали.

В четверть первого ночи со стороны товарной пошли подводы.

До этого было трое суток ожидания, и они оказались хуже всего.

Восьмого не случилось ничего. Девятого пришли вагоны, их разгрузили на товарной обыкновенным порядком, и товар лёг в пакгауз, и это тоже было обыкновенно, потому что товар всегда лежит в пакгаузе. Десятого не случилось ничего.

К вечеру десятого Федот сказал вслух то, о чём молчали двое суток.

– А ежели он просто возит?

– То есть?

– То есть ежели он всегда так возит, ваше высочество, – сказал Федот. – Держит на станции, а к сроку подаёт. Оно и дешевле: на складе сторожа корми, а на станции казна стережёт.

Миша сидел на чужой квартире, при свече, и понимал, что этот вопрос у него не сегодняшний.

Он думал о нём с апреля и не нашёл ответа. Если обоз придёт двенадцатого, к назначенному часу, – значит, поставщик исправен и всё это стоило Попечительству ста пятидесяти рублей и его собственной репутации перед Ордынцевым.

– Тогда мы ошиблись, – сказал он. – И тогда я напечатаю, что ошибся, и это будет уже третий раз.

Федот крякнул и пошёл спать.

Подвод было восемнадцать. Шли не таясь – таиться в Козлове ночью незачем, – с фонарями, обыкновенным обозом, каким возят с вокзала.

Федот подождал, пока первая свернёт к складу.

– Пора.

Замок открыл сам приказчик, потому что четвёртый пункт договора он знал наизусть и понимал, что упираться хуже.

Склад был пуст.

Не совсем пуст: у ворот, как в мае девяносто второго года, стояли три ряда мешков, и Фаворский с Костенецким пересчитали их при фонарях – сто шестьдесят два мешка при подлежащих приёмке тысяче четырёхстах.

Дальше, за перегородкой, было пусто на две трети сарая, и в углу лежала прошлогодняя рогожа.

Акт писали на бочке.

Писал Костенецкий, писал сорок минут, и в акте было указано: час, состав присутствующих, состояние замка, число мешков у ворот, состояние задней половины, отсутствие товара, подлежащего приёмке по договору, и то, что в это самое время к воротам подходил обоз в восемнадцать подвод.

Приказчик подписать отказался, что было отмечено отдельной строкой за подписью четверых.

Потом сели ждать.

Обоз стоял на улице четыре часа.

Возчики сперва ругались, потом перестали, потом развели костерок у забора и стали греться, потому что ночь была холодная. К двум часам двое уснули на мешках. Кто-то принёс из дому квасу.

Никто из них не понимал, чего ждут, и никому не объясняли.

Приказчик выходил к обозу трижды. Первый раз – сразу, и вернулся быстро. Второй раз – около двух, и стоял со старшим долго, и было видно, как они оба то и дело оборачиваются на открытые ворота, где при фонаре сидели на бочке двое чужих и писали.

В третий раз он вышел в половине пятого, когда уже светало.

Он сказал старшему четыре или пять слов.

Обоз тронулся и ушёл обратно к вокзалу, и вся улица минуты три была занята разворачивающимися подводами, и Фаворский стоял в воротах и считал их вслух, по одной, отмечая карандашом.

– Вот это, – сказал он, – я тоже запишу.

* * *

Дальше работали бумаги, и работали три недели.

Восемнадцать подвод везли товар с товарной станции. Товар был снят с вагонов, пришедших девятого мая. Номера вагонов Фаворский взял в конторе не через знакомых, а официально, предъявив предписание Государственного контроля, и ему их выдали за полтора часа.

Восемь из восемнадцати номеров нашлись в апрельских ведомостях по станции Раненбург.

Там их предъявляли к осмотру благотворительному обществу Рязанской губернии – тому же самому, что и в апреле девяносто второго.

Ольхин запросил это общество отношением по форме, и общество ответило через одиннадцать дней, приложив свой акт приёмки от девятнадцатого апреля, подписанный их уполномоченным, с номерами вагонов и с указанием, что товар принят и оплачен.

– То есть они его приняли, – сказал Бремзе. – И оплатили. А через три недели он у нас.

– Значит, они его приняли на бумаге, – сказал Ольхин. – А в вагонах он и остался.

Свели всё за два года.

Тридцать четыре приёмки. Двадцать девять объявленных, пять внезапных. По объявленным – ни одной недостачи. По внезапным – три.

Двадцать один номер вагона, встречающийся дважды. Шесть – трижды.

Четыре благотворительных общества в трёх губерниях, каждое из которых полагало себя единственным покупателем.

Бремзе считал восемь дней и вывел сумму, которую потом заставил Мишу прочесть вслух дважды.

– Сорок одна тысяча двести рублей, – сказал он. – За двадцать два месяца, по одному нашему Попечительству. Это не украдено, ваше высочество, я обязан оговориться. Это уплачено за товар, который был предъявлен, но не был доставлен туда, куда предполагалось, а был предъявлен ещё раз.

– А по четырём обществам?

– Не считал и не буду, – сказал Бремзе. – У меня нет их книг.

* * *

Ордынцев приехал восьмого июня, в девятом часу утра, без доклада.

Он вошёл, положил на стол папку и остался стоять.

– Здесь переписка моего секретаря, – сказал он.

Миша не притронулся к папке.

– Ваше сиятельство…

– Извольте выслушать до конца, потом будете говорить, – сказал Ордынцев. – Я не спал и говорю плохо, так что перебивать не надо.

Он сел, не спросясь, и это тоже было впервые.

– Двадцать девятого мая мне доложили, что лебедянская приёмка прошла чисто, а козловская – вот так. Мне довольно было четверти часа, чтобы понять, что было сделано и зачем.

Он посмотрел на Мишу.

– И что я был в числе проверяемых.

– Были.

– Я не спрашиваю, отчего вы меня не исключили, – сказал Ордынцев. – Я знаю, отчего. Вы бы себе не позволили. Полтора года вы едите губернаторов ровно за то, что они выводят за скобки тех, кому лично верят.

Он потёр глаза.

– Тридцатого я велел подать мне все дела за май. Тридцать первого – за прошлый год. Второго июня я отпер стол Кубарева.

– Своего секретаря.

– Своего секретаря, – сказал Ордынцев. – При двух свидетелях, при письмоводителе и при курьере, и опись составили тут же. Я не хотел, чтобы это делали за меня.

Он подвинул папку.

– Извольте.

В папке лежало немного.

Копия маршрута от третьего мая, снятая рукой Кубарева, помимо всякой надобности, потому что подшитый экземпляр лежал в деле.

Три квитанции о переводах, полученных Модестом Ильичом Кубаревым от торгового дома в Ельце в течение прошлого года: сто пятьдесят, сто пятьдесят и двести рублей.

Расписка на восемьсот рублей карточного долга, от января девяносто третьего года.

И письмо, недописанное, которое он, видимо, не успел отправить и не решился уничтожить.

«Милостивый государь Гаврила Емельянович, спешу уведомить, что назначенное на 12-е переносится и что удобнее было бы»

Дальше не было.

– Он не запирался, – сказал Ордынцев. – Ни минуты. Он мне всё сказал в тот же день и очень удивился, что это преступление.

– Как это удивился?

– А вот так. – Граф усмехнулся без всякого веселья. – Он полагал, что оказывает поставщику услугу по благотворительной части. Что поставщику надо приготовиться, чтобы приёмка прошла гладко и никто не пострадал. Он мне это объяснял со слезами и совершенно искренне.

Он помолчал.

– Восемьсот рублей карточного долга, ваше высочество. Вот и весь заговор. Он не подлец. Он удобный.

Миша перечитывал недописанное письмо.

– Ваше сиятельство. Вы могли этого не приносить.

– Мог.

– Вы могли подождать обыска. Обыск был бы через неделю, у меня уже лежала бумага.

– Я знаю, что у вас лежала бумага, – сказал Ордынцев. – Викентий Павлович со мной советовался о форме, и правильно делал.

– Тогда зачем?

Граф долго молчал.

– Затем, что мой секретарь, – сказал он наконец. – Не ваш. Мой. Двадцать месяцев сидел у меня в углу, писал под мою диктовку и снимал копии, а я не заметил.

Он поднялся.

– Я в мае девяносто второго года объяснял вам, отчего правду следует докладывать, а не печатать. Я и сейчас так думаю. Только я тогда не предполагал, что первым, о ком придётся доложить, будет человек, сидевший от меня в трёх шагах.

* * *

Дело Миша не расширил.

Ему предлагали, и предлагали настойчиво.

Реутов предлагал взять шире: за маклером стоял торговый дом, за торговым домом – люди в трёх губерниях, и всё это можно было развернуть в такое, что читали бы полгода.

– Нет, – сказал Миша.

– Отчего?

– Оттого, что у меня доказано ровно три вещи. Склад был пуст. Вагоны предъявлялись дважды. Секретарь брал деньги и передавал числа. Всё прочее я знаю и доказать не могу.

– Так напишите, что предполагаете.

– И на другой день это назовут расправой, – сказал Миша. – Ефим Родионович, у меня противник умный. Если я вылезу за доказанное хоть на вершок, он немедленно объявит, что великий князь сводит счёты с купечеством и травит русского торгового человека. И это подхватят, потому что это удобно, и потому что отчасти похоже на правду.

Он сложил бумаги.

– Печатаем три вещи. Скучно, коротко и с номерами вагонов.

Губернатора он тоже не тронул, хотя Аркадий уверял, что маклер ходит к губернаторскому чиновнику особых поручений.

– Доказательства?

– Видели, что ходит.

– Мало.

Судебному следователю передали одиннадцать листов и сорок два приложения.

Кубарев сознался на первом допросе, как и графу. Приказчик – на третьем. Маклер отрицал всё и был отпущен за недостатком улик, что Миша, к общему удивлению, счёл правильным.

* * *

Федосеев приехал сам семнадцатого июня.

Он был всё в том же английском сюртуке, гладко выбрит и спокоен.

– Ваше высочество. Я привёз счёт.

Он положил на стол папку.

– Сорок одна тысяча двести. Ваш немец считает верно, я проверял, у него ошибка в девяносто рублей в мою пользу, я её поправил.

– Вы возвращаете?

– Возвращаю. – Федосеев сел. – Двенадцать тысяч сегодня, остальное до Покрова. Векселя при мне.

– Почему?

– Потому что если я стану судиться, я проиграю дороже, – сказал Федосеев. – У вас акт, подписанный казённым ревизором. У вас номера вагонов. У вас Кубарев, который поёт. Мне против этого сказать нечего, а тянуть – терять ещё год и репутацию.

Он говорил спокойно, как о поставке овса.

– Контракты вы у меня отбираете.

– Отбираю.

– Правильно делаете.

Миша посмотрел на него.

– Гаврила Емельянович, кто вам платил маклера?

– Не понимаю вопроса, – сказал Федосеев.

– Кто стоял выше вас.

– Никто, ваше высочество. Я сам по себе.

Он сказал это ровно и без всякого нажима, и Миша понял, что больше не услышит ни слова.

Уже у двери Федосеев остановился.

– Одно позвольте.

– Говорите.

– Прошлой зимой, в январе девяносто второго, в Козловском уезде было худо, – сказал он. – Комитетов было четыре, к февралю осталось полтора. Хлеб тогда возил я.

– Я помню. Вы мне это говорили в мае того года.

– Я к тому, – сказал Федосеев, – что вы меня сейчас убрали, и убрали по делу, я не спорю. А теперь извольте возить сами.

Он поклонился.

– Сын у меня в институте, – прибавил он неожиданно. – На втором курсе. Он вашей газеты выписывает два экземпляра и мне присылает.

* * *

Заказ раздробили на пять частей и отдали пятерым.

Двое были известные торговые дома, трое – мелкие, включая елецкую фирму, которую Ольхин проверял три недели и на которую в конце концов согласился.

Условия для всех пятерых были одинаковые: спецификация, приёмка по образцам Попечительства, право внезапной проверки, реестр закупок в печать и – впервые – порядок обжалования, написанный Ольхиным после свешниковского прошения.

Первая поставка пришла двадцать девятого июня.

Приёмка заняла четыре часа. Взвесили три мешка наугад из четырёхсот; недовес составил три четверти фунта на всю партию, то есть менее сотой доли допуска. Акт подписали трое, из них один не служил в Попечительстве.

Ничего не случилось. Хлеб приехал вовремя, был принят и отправлен в уезд.

Это была самая скучная страница за всё лето, и Бремзе, подписывая, сказал, что за неё-то и платят жалованье.

* * *

Отец принял его двадцать восьмого июня.

Он выслушал доклад целиком, ни разу не перебив, и потом задал два вопроса – про Кубарева и про то, кому отдали заказ.

– Ордынцев сам принёс?

– Сам, папа́. До обыска.

Отец кивнул.

– Он мне докладывал в среду. Полтора часа. – Он помолчал. – Он там про себя написал такое, чего я бы про него не написал.

Он подвинул к себе бумаги и не стал их читать.

– Теперь слушай меня, и это важнее всего, что ты мне сегодня рассказал.

– Слушаю.

– Ты порвал цепь, – сказал отец. – Хорошо. Умно порвал, чисто, без визга, и я тобой доволен, чего я тебе прямо говорю, потому что редко бывает.

Он поднял глаза.

– А теперь запомни. Разорвать плохую цепь – это полдела и даже не полдела. Двадцать девятого числа в Сычёвке всё равно надо, чтобы приехал хлеб.

– Он приехал.

– В этот раз приехал, – сказал отец. – Потому что ты пять месяцев готовил и посадил пятерых вместо одного. А обыкновенно бывает как? Разоблачили, прогнали, все довольны, газеты пишут, а через месяц выясняется, что возить некому, и берут обратно того же самого, только через племянника.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Я это видел четыре раза. Один раз сам так сделал.

– Когда?

– Не твоё дело, – сказал отец.

Он не встал.

Миша заметил это позже, уже выйдя, – и сперва не понял, что именно заметил.

Отец всегда вставал. За два года не было ни одного разговора, в котором он не поднялся бы, не дошёл до окна, не постоял бы там, глядя во двор, и не вернулся. Он делал это, когда думал, и делал это, когда сердился, и это было так же неизменно, как то, что он держал чашку всей ладонью снизу.

Сегодня он просидел весь разговор в кресле.

И один раз, в середине, попросил отворить окно, хотя в кабинете было прохладно.

Миша шёл по коридору Арсенального каре и думал об этом, и додумал только у себя, когда сел за стол.

Он вспомнил лейб-медика, и весенний вечер девяносто второго года, и то, как он выиграл в тот вечер и радовался, что взрослые в этом веке сговорчивее, чем принято считать.

И листок, на котором старик записал пять имён.

Николай. Георгий. Ксения. Михаил. Ольга.

Два года. Два года ежегодных записей, роста, веса, числа дней болезни – по пятерым, у которых ничего не болело.

А про шестого не было ни строки, потому что тот весело развёл руками и сказал, что мерить его нечего, он и так весь на виду, и все засмеялись.

И Миша тогда засмеялся тоже.