Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Товар не воровали. Товар ездил.

Один и тот же хлеб предъявляли к осмотру в апреле в Раненбурге, в мае в Козлове, а в июне предъявят где-нибудь ещё. Он ездит по железной дороге вслед за проверяющими и всюду успевает быть на месте к назначенному часу. Проверяющий приезжает и видит полный склад. Он видит настоящий хлеб, настоящий вес, настоящий сорт. Он подписывает приёмку и пишет в отчёте, что всё в порядке, и не врёт.

А потом хлеб уезжает.

– Аркадий. Как ты это достал?

– Через человека, – сказал Аркадий. – Который в конторе.

– Он подтвердит?

Аркадий помолчал.

– Нет, – сказал он.

– Почему?

– Потому что его за это со службы выгонят, ваше высочество. – Аркадий говорил без всякой обиды, объясняя очевидное. – Он мне их дал, потому что я ему три рубля дал и потому что он думает, что это для газеты. Он думает, я из газеты.

Миша положил листы на стол.

Вот они лежали перед ним – восемь номеров, две даты, две станции. Всё, что нужно. И ничего, чем можно воспользоваться.

Это добыто через подкуп конторщика. Заверить нельзя. Предъявить нельзя. Показать отцу – можно, отец поверит, и что дальше? Отец потребует официального подтверждения, официальное подтверждение запросят у управления дороги, управление дороги ответит через месяц, и ответит правду, потому что врать ему незачем, и правда будет та, что вагоны следовали по накладным, и всё сойдётся.

Сойдётся оно потому, что тут вообще ничего не нарушено. Купец возит собственный товар туда, куда хочет.

Миша встал и прошёлся.

– Матвей Карлович, – сказал он в соседнюю комнату.

Бремзе явился с пером.

– Запишите. Не в книгу. Заведите лист и запишите.

– Слушаю.

– О том, когда и куда поедет проверка, кто-то знает раньше проверки, – сказал Миша. – Дата, час и место известны заранее. Иначе это не работает.

Бремзе поднял на него глаза.

– Кто?

– Не знаю. И искать сейчас не буду, потому что найду не того. – Миша смотрел на карту с одной красной булавкой. – Просто запишите. С числом. Когда-нибудь пригодится.

Бремзе завёл лист, поставил дату и записал.

Он не спросил, зачем.

* * *

Отца он застал в субботу, после доклада.

– Ну, – сказал отец. – Слушаю. Только коротко, у меня Ордынцев в пятницу час говорил, я от него до сих пор не отдохнул.

– Он вам уже доложил?

– Доложил. Хвалил тебя, между прочим. – Отец усмехнулся. – Так, что я половину не понял, а вторую половину понял неправильно. Теперь ты рассказывай.

Миша рассказал.

Он рассказывал ровно то, что мог подтвердить бумагой, и ни слова сверх. Пустая задняя половина склада. Отказ подписать приёмку. Ссылка на два пункта договора. Товар через полтора суток. Вес сошёлся, сорт сошёлся, скидка три процента.

Про вагоны из Раненбурга он не сказал.

Он решил это по дороге и до последней секунды не был уверен, что выдержит. Сказать было мучительно легко: у отца сделалось бы лицо, и он бы стукнул по столу, и что-нибудь бы завертелось. А через месяц пришёл бы ответ управления дороги, из которого следовало бы, что великий князь Михаил Александрович поверил лакею, лакей поверил конторщику, а конторщик получил три рубля.

Один раз ему уже объяснили, что бывает с человеком, который приносит четыре с лишним раза.

– Три вопроса, – сказал отец, когда он замолчал.

– Слушаю.

– Сколько это стоило?

– Двести восемнадцать рублей сорок копеек. – Миша не заглядывал в бумажку. – Из них жалованье и прогоны Бабину сто шестьдесят, телеграммы двадцать девять с копейками, остальное мелочь.

– Сколько сберегли?

Миша помолчал.

– Нисколько, – сказал он.

Отец поднял брови.

– Мы получили товар, за который заплатим полную цену минус три процента. Мы ничего не сберегли. – Миша посмотрел на него. – Мы не потеряли одиннадцать тысяч четыреста рублей, которые заплатили бы за пустой склад. Это не то же самое, и я не хочу это называть сбережением, потому что тогда я через год буду считать сбережениями то, чего не было.

Отец смотрел на него довольно долго.

– Кто ответит? – спросил он.

– Никто.

– То есть?

– Никто, папа́, – сказал Миша. – Товар поставлен. Договор исполнен. Просрочка объяснена дорогой, и объяснена правдиво, там действительно стоял воинский. Купец сам скинул три процента. По бумагам Попечительство осталось поставщиком довольно.

– А по-твоему?

– А по-моему, если бы Бабин приехал в тот день, в который его ждали, склад был бы полон с утра, и мы бы ничего не заметили. – Миша сказал это ровно. – Он приехал на сутки раньше по ошибке. Вот и всё, что случилось.

Отец не стукнул по столу.

Он откинулся в кресле и долго молчал, глядя куда-то мимо, и лицо у него было тяжёлое и совсем не сердитое.

– Двести восемнадцать рублей, – сказал он наконец.

– Сорок копеек.

– И один пугливый чиновник.

– Он не пугливый, – сказал Миша. – Он боится. Это разное.

Отец хмыкнул.

Он поднялся, прошёл к окну, постоял и вернулся, и по дороге положил ладонь Мише на голову – коротко, тяжело, как кладут гирю.

– Продолжай, – сказал он.

И, садясь обратно:

– На юге там что-то. Пишут про Астрахань. Ты про это, наверное, не читал.

– Нет.

– И не читай, – сказал отец. – Каждую весну пишут.

* * *

Циркуляр лежал в дневной почте Попечительства, между отношением тамбовского губернатора и счётом за печать бланков.

Копия рассылки по ведомствам, серая бумага, мелкий шрифт. Врачебное отделение. О мерах предосторожности ввиду сведений о заболеваниях холерного свойства, отмеченных на путях со стороны Персии и Закаспийской области. Учреждениям и обществам, ведающим продовольственной помощью, надлежит доставить сведения о наличных запасах извести негашёной, кислоты карболовой и о числе годных к перевозке подвод.

Ни слова о том, что кто-то заболел в России.

Ни слова о том, что будет дальше.

Просто ведомство, которое исправно делает то, что положено делать весной, спрашивает у других ведомств, сколько у них извести.

Миша дочитал и поднял глаза на карту.

Карта была плохая, конторская, с продранным сгибом. Козловский уезд сидел на красной булавке. Через уезд шла железная дорога – двойная линия, аккуратно пропечатанная, единственное на этой карте, что было напечатано хорошо.

Он повёл по ней пальцем вниз.

Козлов. Грязи. Борисоглебск. Царицын. Дальше вниз, к Астрахани, к Каспию, к тем самым персидским путям, про которые серым мелким шрифтом сообщало врачебное отделение.

Одна линия. Та же самая, по которой ездят взад и вперёд восемь вагонов, всякий раз поспевая к назначенному часу.

У него было тридцать тысяч рублей, разложенных по пяти книгам, две комнаты, один граф, один бухгалтер, один лакей и один человек в Козлове, который приехал на сутки раньше, потому что боялся опоздать.

И один уезд.

Глава 6

– Тысяча двести пудов извести, – прочёл Бремзе. – Кислоты карболовой на четыреста рублей. Котлов чугунных двадцать. Полотна суровьём триста аршин. – Он поднял глаза. – Ваше высочество, я обязан спросить, по какому случаю.

– По случаю холеры.

– Холеры нет.

– Пока нет.

Бремзе положил лист.

– Я записываю расход по факту, – сказал он. – Факт – это то, что уже случилось. Того, что случится, я записать не могу, потому что не знаю, куда.

– В чрезвычайный.

– Чрезвычайный, – сказал Бремзе с отвращением, – я заводил под ваши настояния и до сих пор считаю его дурной приметой.

Ордынцев сидел в стороне и до сих пор молчал.

– Дело не в кошельке, – сказал он.

Он сегодня опять переставил кресло, и Миша опять это отметил.

– Дело в том, ваше высочество, что вы намерены закупить извести на целый уезд по случаю бедствия, которого нет. Допустим, вы правы и оно будет. Тогда через месяц найдётся человек, который спросит: а откуда, собственно, юный великий князь знал?

– Из циркуляра врачебного отделения.

– Циркуляр разослан по сорока учреждениям, – сказал Ордынцев. – Тридцать девять из них подошьют его в дело. Одно закупит извести на восемь тысяч рублей. Как вы думаете, о котором из сорока станут говорить?

Он развёл руками.

– В России тот, кто первым сказал о беде, обыкновенно и оказывается виноват. Это не злоба, это удобство. Виноватого ищут среди тех, кто уже назван.

Миша молчал.

Сказать было нечего, потому что сказать было нечего.

Он не мог объяснить, что в июне будет Астрахань, в июле Саратов и Хвалынск, что на Волге станут громить больницы, что к осени счёт пойдёт на сотни тысяч. Он знал это так же твёрдо, как знал число в октябре девяносто четвёртого, и это знание было ровно такой же величины и ровно так же бесполезно: его нельзя предъявить, на него нельзя сослаться, оно не считается.

Он тринадцатилетний мальчик, у которого есть предчувствие. В любом веке это стоит одинаково.

– Матвей Карлович, – сказал он. – Сколько стоит пуд извести в июне?

Бремзе не задумался.

– Двенадцать копеек с доставкой до станции. В Козлове, может, четырнадцать.

– А в сентябре?

– В сентябре дороже.

– Насколько?

Бремзе снял очки.

– Смотря по спросу.

– Вот именно, – сказал Миша. – Известь не портится. Она может лежать год, три года, десять лет, и с ней ничего не сделается, если держать её в сухом. Карболовая кислота не портится. Котлы не портятся. Полотно не портится.

Он положил ладонь на лист.

– Мы не покупаем помощь несуществующему бедствию. Мы покупаем известь по двенадцати копеек. Если ничего не случится, у Попечительства будет тысяча двести пудов дешёвой извести, мы раздадим её по школам и больницам и потеряем на этом рублей триста. Если случится – мы будем покупать её по сорок и не найдём.

Бремзе долго смотрел на него.

– Это, – сказал он наконец, – единственный разумный довод, который я слышал в этой комнате за месяц.

Он взял перо.

– Записываю не в чрезвычайный. Записываю в проектный, статьёй «запас несгораемых материалов». – Он подумал. – Известь, впрочем, гасится водой с большим шумом, но по бумаге пусть будет несгораемая.

Ордынцев поднялся.

– Я останусь при своём мнении, – сказал он. – Но возражать больше не стану, потому что довод денежный, а в денежных доводах я вам не судья.

У двери он обернулся.

– И всё-таки, ваше высочество. Откуда вы знаете?

– Ниоткуда, – сказал Миша. – Я боюсь.

Граф посмотрел на него.

– Это, – сказал он, – я как раз понимаю.

* * *

Позвали восьмерых. Приехали четверо.

Двое земских из Тамбовской губернии, которым Попечительство оплатило проезд и три дня в Петербурге; старик из городской санитарной части, пришедший, как выяснилось, исключительно из любопытства; и военный, присланный вместо начальника, который занят.

Через двадцать минут они переругались.

Спорили не о том, о чём Миша ожидал. О причинах никто и не заикнулся – Кох, разумеется Кох, кто же теперь спорит. Спорили о кордонах.

Военный доказывал, что уезд надо оцепить, и приводил примеры. Старик из санитарной части отвечал, что кордоны не держат ни одной болезни дольше недели, зато отлично держат хлеб, и что от кордонов бывают беспорядки. Один из земских кричал, что беспорядки бывают не от кордонов, а оттого, что народу ничего не объясняют. Второй земский молчал.

Миша слушал минут десять.

Потом он сделал то, чего в этой жизни не делал ни разу, и удивился, до чего легко это далось.

– Господа.

Они не услышали.

– Господа, – сказал он громче, и они услышали, замолчали, обернулись, и он увидел на четырёх лицах одно и то же выражение: ах да, тут мальчик.

– Я не прошу вас договориться, – сказал Миша. – У меня к вам другая просьба.

Он положил на стол чистый лист.

– Назовите то, что вы все четверо станете делать одинаково. Что бы вы ни думали о кордонах, о причинах и друг о друге. То, в чём вы не расходитесь.

Тишина продлилась довольно долго.

– Воду кипятить, – сказал наконец второй земский, тот, который молчал.

Ему было под пятьдесят, он был желчный, сутулый, в старом сюртуке и говорил так, будто ему заранее надоел собственный ответ.

– Осип Данилович Тарусов, – представился он с опозданием. – Козловского уезда.

– Дальше, Осип Данилович.

– Больного отделить. Отхожие места известью. Бельё кипятить или жечь. Посуду отдельно. О первом случае сообщать немедленно, а не когда третий.

– Шесть, – сказал старик из санитарной части. – И всё верно, между прочим. Тут спорить не о чем.

Миша записал.

Сигнал. Вода. Изоляция. Уборка. Запас. Сообщение.

– Я хотел бы, – сказал он, – чтобы это было напечатано на одном листе. Крупно. Шесть строк, без единого учёного слова. И чтобы этот лист лежал у каждого фельдшера, у каждого волостного писаря и в каждой школе Козловского уезда.

Военный хмыкнул.

– Печатайте. Читать некому.

– Грамотных в уезде примерно один из шести, – сказал Тарусов. – Но эти один из шести читают вслух, и слушают их внимательно, потому что больше слушать некого.

Он подался вперёд.

– Только вы, ваше высочество, не то делаете.

– А что надо?

– Ничего не надо. – Тарусов усмехнулся. – Я двадцать два года в уезде и знаю, чем это кончится. Вы построите барак. Хороший, чистый, с полами. Поставите туда врача и фельдшера.

– И?

– И в барак повезут. – Тарусов говорил ровно, глядя мимо. – Повезут не первого дня, повезут на третий, когда уже синий. Из барака он не вернётся, потому что на третий день уже не возвращаются. Потом второго. Потом третьего. И через неделю вся волость будет знать одну простую вещь: кого свезли в барак, тот помер. А кого не свезли, тот, глядишь, и выжил, у нас Матрёна вон выжила.

Он развёл руками.

– И станут прятать. Под лавку, на сеновал, к куме в соседнюю деревню. И повезут уже не на третий день, а на пятый, и тогда действительно помрут все, и тогда это будет уже чистая правда: в бараке морят.

– Что с этим делают?

– Ничего, – сказал Тарусов. – Двадцать два года ничего не делают.

Миша смотрел на исписанный лист.

Шесть строк. Все шесть верные. Все шесть бесполезные, если люди прячут больных, – а люди прячут больных, потому что не знают, сколько человек из барака вышло живыми.

Никто не знает. Потому что никто не считает. А если бы считали и говорили вслух, то через месяц было бы известно: из тех, кого привезли в первые сутки, выжило столько-то, а из тех, кого привезли на пятые, столько-то.

Он не сказал этого вслух.

Он записал на полях, мелко: «сколько вышло живыми».

* * *

Кузьма Липатович Громов выслушал задачу до конца, ни разу не перебив, и потом молчал секунд двадцать.

– Две копейки, – повторил он.

– Две копейки на человека в день. Считая топливо.

– Ваше высочество, – сказал Кузьма. – Дозвольте уточнить. Вы желаете обед или корм?

– Корм.

Кузьма закрыл глаза.

Он был грузный, багровый, с толстыми пальцами, и в этом дворце готовил двенадцать перемен для людей, которые их не доедали. Сейчас у него было лицо человека, которому предложили сыграть похоронный марш на скрипке кремонской работы.

– Что должно быть? – спросил он, не открывая глаз.

– Горячее. Один котёл. Без повара – чтобы сварила баба, которую поставили в первый раз. Хранится месяц без ледника. Везётся в мешках, а не в бочках. И чтобы человек, который три месяца ел лебеду, от этого не помер.

Кузьма открыл глаза.

– От сытной еды-то? – спросил он. – Помрёт, ваше высочество. Первые дни жиденькое надо, малыми порциями, и не наедаться. Это всякая деревенская баба знает, кто в голодный год живал.

– Значит, два меню. Первая неделя и дальше.

– Три, – сказал Кузьма. – Первая неделя, потом обычное, и отдельно для младенцев, там разговор особый.

Он придвинул к себе бумагу и вдруг стал совершенно другим человеком – быстрым, точным, с деловым, почти злым лицом.

– Пшено, – сказал он. – Пшено, ваше высочество, а не гречиха, что бы вам ни говорили. Дешевле, варится в одном котле, не пригорает у дуры. Постное масло. Соль. Капуста квашеная – обязательно, и не спорьте.

– Почему обязательно?

– Потому что цинга, – сказал Кузьма. – На третий голодный месяц у людей зубы шатаются. Я это в семьдесят третьем в Самарской мальчишкой видал. Капуста квашеная и лук. Дёшево, а людей держит.

Он писал.

– Хлеб отдельной статьёй, потому что хлеб они всё равно унесут домой, что бы вы им ни говорили, и это правильно, там ещё четверо.

– А чай?

Кузьма поднял голову.

– Чай – баловство. Чай в две копейки не влезет.

– Влезет, если без чая, – сказал Миша. – Кипяток. Просто горячая вода. Даром, сколько унесёт, весь день, кто придёт.

– Зачем?

– Затем, что врачи велели кипятить воду, а мужик кипятить не станет.

Он подошёл к столу.

– Кузьма Липатович, топливо стоит денег. У бабы в избе дрова считанные, и она не станет их жечь, чтобы вскипятить воду, которую пьют сто лет и не померли. Ей никто не докажет. А если в селе с утра до вечера стоит котёл и оттуда даром дают кипяток, она за ним придёт. Потому что даром.

Кузьма смотрел на него.

– То есть столовая ваша, – сказал он медленно, – не столько кормит, сколько поит.

– Да.

– А кормит для отвода глаз.

– Кормит по-настоящему, – сказал Миша. – Но приходят за кашей, а уносят кипяток.

Кузьма положил перо, вытер руки о фартук, которого на нём не было, и опять взял перо.

– Сделаю, – сказал он. – С двумя условиями.

– Слушаю.

– Первое. Первое меню, какое я составлю, съедят при мне все, кто в этом Попечительстве служит. Все. И граф. И немец с книжками. И вы.

– Согласен.

– Второе. – Кузьма выпрямился. – Первую кухню я ставлю сам. Поеду и поставлю. Потому что по бумаге, ваше высочество, каши не сваришь, а всё, что вы тут напишете, на месте выйдет наоборот.

Обедали в четверг, в задней комнате, впятером.

Пшённая каша на воде с постным маслом, чёрный хлеб, квашеная капуста и кружка кипятку.

Бремзе съел всё и заявил, что при цене в две с четвертью копейки расчёт неверен на четверть копейки и что по уезду за месяц это составит сумму, которую он назовёт письменно.

Аркадий съел две порции.

Ордынцев съел свою до конца, аккуратно, не сказав ни слова, положил ложку и промокнул губы платком.

– Отвратительно, – сказал он. – И совершенно достаточно. Я ел хуже в шестьдесят третьем.

* * *

Витте принял его через восемь дней и заставил ждать сорок минут в приёмной, что, как объяснил Ордынцев, следовало считать любезностью.

Кабинет был велик и завален. Министр путей сообщения оказался огромным, сутулым, в скверно сидящем сюртуке, с большими руками и южным выговором, который он не считал нужным прятать. Он не встал.

– Садитесь, ваше высочество. У меня двадцать минут, потом коллегия. Что вам угодно?

– Место в расписании, – сказал Миша.

Витте поднял голову.

– Как?

– Я пришёл не просить содействия, Сергей Юльевич. Содействие мне уже обещали три ведомства, и оно ничего не значит. Я прошу место в расписании.

Витте отодвинул бумаги.

– Говорите.

– Первое. Кодовое слово в телеграмме, по которому груз считается срочным. Одно слово. Не отношение, не предписание – слово, которое телеграфист на станции прочтёт и поймёт без чтения устава.

– Дальше.

– Второе. Пять вагонов, закреплённых за санитарными грузами на одном направлении. Не «по возможности предоставлять», а пять вагонов, которые стоят и ждут, даже когда никто не едет.

– Это убыток.

– Это убыток, – согласился Миша. – Небольшой и заранее известный. В отличие от того, который выйдет, если известь пойдёт две недели.

Витте молчал.

– Третье. Фамилия. Один человек на направлении, который отвечает за эти пять вагонов и которого можно назвать по фамилии. Сейчас мне на всякий вопрос отвечают «дорога», а «дорога» ни разу ещё ни за что не ответила.

– И четвёртое, – сказал Витте, – я угадаю сам. Вы хотите знать, сколько часов груз простоял на самом деле.

– Да.

– Этого вам не даст никто.

– Почему?

– Потому что тогда станет видно, – сказал Витте.

Он встал и прошёлся, и оказалось, что в кабинете ему тесно.

– Вы хоть понимаете, о чём просите? Приоритет – вещь простая. Дам его вам – завтра придёт военное ведомство, послезавтра почта, потом переселенческое управление. Через полгода приоритет будет у всех. Знаете, что это значит?

– Что его нет ни у кого.

Витте остановился.

– Ага, – сказал он.

Он вернулся к столу и сел на угол, что было ему явно привычнее кресла.

– Значит, так. Приоритет работает, пока его мало. Пять вагонов – это ничто, это меньше опечатки. Поэтому и может выйти. А если бы вы попросили пятьдесят, я бы вас выгнал.

– Я думал просить пятнадцать.

– И правильно, что не попросили, – сказал Витте. – Кто вас надоумил?

– Никто.

– Врёте.

– Никто, Сергей Юльевич. Я считал пропускную способность узла и понял, что пятнадцать не пройдут, а пять пройдут и никто не заметит.

Витте посмотрел на него долго и без всякой приветливости.

– Вам сколько лет?

– Тринадцать.

– Скверно, – сказал Витте.

Он не объяснил, что скверно, и Миша не спросил.

– Даю на тридцать суток. Одно направление – Москва, Рязань, Козлов. Слово будет. Фамилия будет Овсянников, он в Рязани, он сволочь, но обязательный. Пять вагонов будут стоять.

Он поднял палец.

– Взамен – сведения. Всё, что пройдёт по вашему слову: что, когда сдано, когда пришло, сколько стояло. По каждому вагону. Мне это нужнее, чем вам.

– Зачем?

– Затем, что я четвёртый месяц министр и до сих пор не знаю, сколько на самом деле стоит груз на моих дорогах, – сказал Витте буднично. – Мне докладывают среднее по управлению. Среднее по управлению, ваше высочество, – такая вещь, за которую надо вешать.

Он сгрёб бумаги обратно.

– И ещё одно, чтобы вы не обольщались. Код я вам дам. Начальников станций у меня по России тысячи. Треть про ваш код узнает и станет исполнять. Треть узнает и станет исполнять неправильно. А треть не узнает никогда, и вы будете стоять у них в тупике, и никакое высочайшее имя не поможет, потому что они его не читали.

– Что делать с третьей третью?

– Ездить, – сказал Витте. – Больше ничего не придумано.

У двери он окликнул:

– Ваше высочество.

Миша обернулся.

– В восемьдесят восьмом году я говорил одному человеку, что нельзя гнать тяжёлый состав двумя товарными машинами по такому пути, – сказал Витте. – Меня выслушали и посмеялись. Через месяц были Борки.

Он смотрел исподлобья.

– Так что я вас выслушал. Не потому, что вы великий князь.

* * *

– Шесть недель, – сказал Федот Макарович. – Шесть недель на коня не садились. Личико своё в зеркале видали? Зелёное личико.

– Федот Макарович, у меня дела.

– Дела у него.

Отставной боцман Балтийского флота Кочетов стоял в дверях, заслоняя их целиком, и выражал всей фигурой мнение флота о том, что делается на берегу.

– Я вас с семи лет вожу, – сказал он. – Вы у меня из гатчинской бухты ни разу не выходили, а теперь и на палубу не выходите. Так не бывает. Сгниёте.

– Федот Макарович.

– Слушаю.

– Вы поедете в Козлов.

Федот замолчал.

– С первой партией, – сказал Миша. – Двенадцать вагонов. Известь, котлы, полотно, крупа, пшено. Кузьма Липатович с вами, он ставит кухню. Ваше дело – довезти.

– А чьё дело мешать?

– Найдётся.

Федот подумал.

– Сколько людей даёте?

– Четырёх. Больше нет.

– Четырёх, – повторил Федот. – На двенадцать вагонов, через два узла, в холерное время. – Он крякнул. – Ну, значит, четырёх.

Он повернулся уходить и остановился.

– Ваше высочество. Вы бы всё-таки завтра проехались. Час. Я подержу.

Партия ушла шестнадцатого июня.

Первые двое суток всё шло так хорошо, что Миша перестал спать. Слово Витте работало: в Рязани состав приняли за сорок минут, Овсянников оказался действительно сволочью и действительно обязательным, вагоны прицепили без разговоров.

На третьи сутки пришла телеграмма.

ОДИННАДЦАТЬ ВАГОНОВ ПРОШЛИ ДВЕНАДЦАТЫЙ СТОИТ ИЗВЕСТЬ

Через час вторая:

ГРАФА НЕ ТА В НАКЛАДНОЙ ПИСАНО ИЗВЕСТЬ БЕЗ УКАЗАНИЯ НЕГАШЁНАЯ ТРЕБУЮТ ПЕРЕОФОРМИТЬ ПО МЕСТУ ОТПРАВЛЕНИЯ ТО ЕСТЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

Миша сидел над бланком.

Тысяча двести пудов негашёной извести, купленной по двенадцати копеек, стояли на путях под Рязанью, потому что человек, писавший накладную в Петербурге, написал «известь» вместо «известь негашёная». Негашёная идёт по особым правилам. Станционный смотритель был совершенно прав. Переписать бумагу можно было только там, где её выписали, то есть за шестьсот вёрст отсюда.

Код Витте не помогал. Код давал место в расписании. Он не давал права поставить одно слово.

Третья телеграмма пришла через двадцать минут и была не от Федота.

ПОЗВОЛЬТЕ ДОЛОЖИТЬ ЧТО ФЕДОТ МАКАРОВИЧ ГОВОРИТ СО СМОТРИТЕЛЕМ УЖЕ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА ГРОМКО ПРОШУ УКАЗАНИЙ СРОЧНО КУЗЬМА ГРОМОВ

Отца он застал в кабинете без доклада, чего никогда себе не позволял.

– Папа́. Мне надо поехать.

Отец поднял голову.

– Куда?

– К узлу. В Рязань или в Козлов, как выйдет. – Миша говорил быстро, боясь, что перебьют. – У меня двенадцатый вагон стоит из-за одного слова в накладной, и переписать его нельзя иначе как отсюда, а пока сюда и обратно – восемь суток. И это первый вагон первой партии. Дальше будет так же, только чаще.

– Пошли человека.

– Человек там уже есть. Двое. Смотритель прав по букве, и мой человек ничего не сделает, потому что он никто.

– А ты кто?

Миша остановился.

– Я тоже никто, – сказал он. – Но я никто, на которого посмотрят.

Отец отложил перо.

За окном шёл дождь, ровный и долгий, какой в июне бывает только на севере.

– На юге объявили, – сказал отец. – В Астрахани. Сегодня утром доложили.