Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Он готовился к бою.

Он приготовил четыре довода, два запасных и один на случай, если мать скажет, что это неприлично. Он продумал, в какой момент уступить в мелочи, чтобы получить главное. Он решил просить тысячу рублей и заранее согласился на пятьсот.

Боя не было. Была рассадка.

– Разумеется, – сказала мама́, не отрываясь от списка. – Ксения, где перо? Значит, так. Покровительство я беру на себя, иначе ты не получишь ни копейки и ни одного ответа на письмо. Графиня Стенбок даст, Апраксина даст непременно, потому что дала Стенбок, Воронцова даст мало и будет всем рассказывать, что дала много…

– Мама́, я хотел проверять.

– Ты будешь проверять, милый. Сначала будет чай.

Она отложила перо и посмотрела на него.

– Тридцать тысяч.

Миша моргнул.

– Что?

– Тридцать тысяч рублей, – повторила мама́. – Десять моих, остальное по подписке. Больше сразу не бери, будет заметно, а меньше брать не имеет смысла, на меньшее ты найдёшь одну кражу и не найдёшь второй.

Он сидел и молчал.

Он собирался просить тысячу. Он два дня решал, как обосновать тысячу, и придумал очень хорошее обоснование, и теперь оно лежало у него в голове совершенно ненужное, как зимнее пальто в мае.

– Ты думал, я стану торговаться? – спросила мама́.

– Немного.

– Я торгуюсь с портными. – Она вернулась к списку. – Ксения, перо.

Дальше сорок минут решали название.

Миша сидел и смотрел, как три женщины всерьёз, с карандашом, обсуждают, чем «вспомоществования» хуже «помощи» и не звучит ли «попечительство» слишком казённо для дам, которые должны раскрыть кошельки. Он двадцать лет просидел на совещаниях, где так же обстоятельно спорили о заглавии того, чего ещё не существовало, и был совершенно уверен, что уж в тысяча восемьсот девяносто втором году от этого свободны.

Не были.

– «Попечительство помощи», – постановила мама́. – Коротко и понятно.

– И полезных начинаний, – сказал Миша.

Мама́ подняла глаза.

– Это ещё зачем?

– Чтобы длиннее, – сказал Миша. – Солиднее выглядит на бланке.

Ксения фыркнула. Мама́ подумала, сочла довод убедительным и вписала.

Так, между графиней Стенбок и вопросом о том, ставить ли на бланке герб, тринадцатилетний мальчик получил право заниматься чем угодно на территории Российской империи, потому что слово «полезных» не означает ничего и означает всё сразу. Никто за столом этого не заметил. Спорили о гербе.

– А зачем тебе это? – спросила мама́ через полчаса, уже провожая его к двери.

Она спросила буднично, между делом, и он чуть не ответил.

– Я прочёл письмо, – сказал он. – У Агафьиной племянницы.

– И всё?

– И всё.

Мама́ посмотрела на него на секунду дольше, чем требовалось. Она была небольшого роста и смотрела снизу вверх, и это ничему не мешало.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда запомни одну вещь, и это единственное, что я тебе скажу серьёзно. Пока это благотворительность, тебе простят всё. Ошибки, деньги, глупости, даже скандал. – Она поправила ему воротник. – Как только это станет чем-нибудь другим, тебе не простят ничего. И начнут не с тебя.

– А с кого?

– С меня, – сказала мама́. – Иди, у меня в четыре Апраксина.

К вечеру у него были покровительница, название, печать в работе, список из сорока одной фамилии, чайный вечер в пользу и обязанность лично благодарить графиню Стенбок за двести рублей.

Права проверять у него по-прежнему не было.

Зато выяснилась вещь, до которой он своим умом не дошёл. Губернатор не станет отвечать ревизору. Губернатор ответит благотворительному обществу под покровительством её величества – ответит вежливо, в срок, и ещё спросит, не угодно ли чего.

Он просил лом. Ему выдали визитную карточку. Карточка работала лучше.

* * *

Граф приехал за двадцать минут до назначенного и скрывать этого не стал.

– Я рано, – сказал он от двери. – Прошу простить. В моём возрасте опаздывают только те, кому есть куда торопиться.

Ему было под шестьдесят, и он был из тех стариков, что не толстеют и не сутулятся, а просто высыхают и делаются легче. Сюртук сидел безупречно и был перелицован – Миша заметил это не сразу и потом весь разговор возвращался к этой мысли.

Он снял перчатки, сложил их одна на другую и, прежде чем сесть, передвинул кресло. Немного, на четверть оборота, так что Миша оказался у него слева.

«Не хочет сидеть напротив. Хочет сидеть рядом. Значит, будет говорить как старший с младшим, а не как проситель».

Миша отметил это и остался собой доволен.

За графом вошёл секретарь – молодой, гладкий, с папкой, – поклонился, сел в углу и раскрыл папку. Ни граф, ни Миша на него больше не смотрели.

– Ваше высочество составили запрос?

Миша подал лист.

Граф читал долго – как человек, которому за тридцать лет службы попадалось много бумаг, написанных прекрасно и не сработавших ни разу.

– Превосходно составлено, – сказал он наконец. – Ответа не будет.

– Почему?

– Потому что здесь просят сведения. – Ордынцев положил лист и разгладил его ладонью. – Губернатор не обязан давать сведения благотворительному обществу. Он обязан ответить на отношение по установленной форме. Форма скучная, ваше высочество, и в ней нет ни единого слова о правде. Зато на неё отвечают.

Он достал из бювара сложенный лист.

– Здесь три вопроса вместо ваших одиннадцати. На три вам ответят. На одиннадцать напишут, что затребованные сведения собираются.

Миша прочёл. Три вопроса были скучны, как расписание, и не оставляли ни одной щели.

– Кто ответит быстрее?

– Тамбовский. Человек аккуратный, любит, когда его бумаги читают в Петербурге. – Граф чуть подумал. – Пензенский не ответит вовсе. Он вам напишет, что польщён вниманием.

– Ваше сиятельство, мне нужен Тамбовский.

– Тем лучше.

Ордынцев взял со стола перо, обмакнул и, не спрашивая позволения, вычеркнул что-то в верхнем углу листа.

– И вот это уберите.

Миша наклонился. Вычеркнуто было его собственное имя.

– Почему?

– Потому что ваше имя на бумаге портит сведения, – сказал граф.

Он положил перо.

– Извольте рассудить. Приходит отношение от Попечительства за подписью правителя канцелярии. Скучная бумага, третья за неделю. Отвечать на неё будет столоначальник, отвечать будет лениво и врать будет лениво. Ленивое враньё, ваше высочество, всегда рассыпается: в нём не сходятся даты, потому что их никто не сверял.

– А если моё имя?

– А если ваше имя, то отвечать будет сам губернатор, и он посадит трёх человек на два дня, и они сведут вам всё так, что вы сорок лет проищете и не найдёте.

Он сказал это спокойно, без всякого торжества, просто сообщая, как устроен мир.

Миша молчал. Ему было немного стыдно и очень интересно.

– Ваше сиятельство, – сказал он. – Вы сейчас научили меня прятаться от собственной власти.

– Я научил вас получать сведения. – Ордынцев вынул из внутреннего кармана небольшую книжечку в потёртом переплёте, что-то вписал туда карандашом и убрал. – Это разные вещи, но пока пусть будут одним.

Миша посмотрел на книжечку.

«Расходы записывает. Или чужие обещания. Скорее расходы – у него сюртук перелицован».

– Теперь дозвольте и мне спросить. – Граф сложил руки на коленях. – Что вы намерены делать с тем, что найдёте?

– Доложить государю.

– Прекрасно. А потом?

Миша помолчал.

– Потом, – сказал он, – я хотел бы это напечатать. Обе цифры. Рядом.

В углу секретарь перевернул лист.

Ордынцев не удивился и не рассердился.

– Где напечатать?

– Где угодно. В листке. Пусть хоть в уездном.

– Зачем?

– Затем, что если это прочтут в уезде, то в следующий раз волостной писарь будет составлять список, зная, что список могут напечатать.

Граф некоторое время смотрел на него, и Миша впервые не смог понять, что у него в лице.

– Ваше высочество, – сказал Ордынцев наконец. – Я не возражаю против правды. Я возражаю против её тиража.

Он собрал перчатки.

– Доложенная правда исправляется. Напечатанная – обсуждается. А обсуждать станут не хлеб. Обсуждать станут, годится ли ещё власть, при которой хлеба не оказалось. Волостной писарь ваш от этого честнее не сделается, а вот двадцать миллионов человек прочтут, что в России воруют хлеб у голодных, и с этим потом жить не мне и не вам.

– Я подумаю, ваше сиятельство.

– Разумеется, – сказал Ордынцев и поднялся.

У двери он обернулся.

– Государь велел мне быть при вас, а не над вами. Я это исполню буквально. Всё, что вам можно, я вам устрою вдвое быстрее, чем вы устроите сами. Всё, чего нельзя, я вам скажу прямо и заранее.

– А если я всё-таки сделаю то, чего нельзя?

– Тогда я доложу государю, – сказал граф. – Тоже прямо и заранее.

Он поклонился и вышел совершенно спокойным.

Секретарь закрыл папку, поклонился отдельно и вышел следом.

Миша так и не спросил, как его зовут.

* * *

Матвей Карлович Бремзе прибыл с пятью бухгалтерскими книгами под мышкой.

Книги он купил сам, на свои, накануне, ещё не будучи никуда назначенным. Первой записью в первой книге значилась стоимость пяти книг.

– Тридцать тысяч рублей, – сказал он, ставя их на стол одну на другую. – Это не деньги, ваше высочество. Это повод.

– Повод к чему?

– К беспорядку. – Он открыл верхнюю. – Единая сумма всегда расходуется на то, что случилось последним.

Дальше он объяснил, как будет. Текущий, проектный, научный, стратегический и чрезвычайный. Переброска между ними только записью, за подписью, с указанием причины, потому что причина, написанная на бумаге, обыкновенно оказывается глупее, чем та же причина, произнесённая вслух.

Против чрезвычайного кошелька он возражал по существу.

– Чрезвычайное, ваше высочество, случается преимущественно у тех, кто дурно считает.

– А у тех, кто считает хорошо?

– У тех оно тоже случается, – согласился Бремзе. – Но записано заранее.

Миша слушал этого сухого человека в очках и испытывал чувство, близкое к нежности.

Он знал его. Он знал его лично, только тот носил свитер, ставил в углу листа красное и говорил «денег нет» тем же тоном, каким сообщают о погоде. Он трижды спасал проект, который Миша чуть не угробил вдохновением, и ни разу за это не был поблагодарён.

Сто тридцать лет разницы, а порода не изменилась ни на волос. Мише захотелось пожать ему руку, чего делать было решительно нельзя.

– На первый опыт потребуется тысяч пять, – сказал он.

– Пять тысяч рублей – не сумма, ваше высочество. Это дурная привычка.

Бремзе обмакнул перо.

– С чего начнём?

– С четырёх рублей.

Перо остановилось.

– Простите?

– Я должен четыре рубля лакею Аркадию, – сказал Миша. – Три он потратил в начале мая, рубль на карту.

– На каком основании?

– На таком, что без него я бы не знал про вагоны.

Бремзе снял очки.

– Ваше высочество, – сказал он, – я не спрашиваю, стоило ли оно того. Я спрашиваю, по какой статье это записать. Если я запишу «лакею», ко мне через год придёт ревизор и спросит, отчего Попечительство содержит чужую прислугу. Если я запишу «пособие», это будет ложь, а ложь в первой книге я вести не стану.

Он подумал.

– Расходы по собиранию сведений, – сказал он наконец. – Отдельной строкой, с указанием, что именно собрано. Я заведу лист. Не за что уцепиться, но по крайней мере правда.

Он записал.

Так, четвёртой строкой в первой книге, ниже стоимости самих книг, в Российской империи появилась расходная статья на добывание сведений, и стоила она четыре рубля.

– Теперь второе, – сказал Бремзе, закрывая книгу. – Вам нужен человек в уезде.

– Граф предлагает своего.

– Не берите. – Бремзе сказал это без всякого выражения. – Человек графа будет докладывать графу, и это не подлость, а служба. Вам нужен человек, которому докладывать некому.

– Такие есть?

– Один в приёмной, – сказал Бремзе. – Я велел ему прийти к трём. Он пришёл в половине третьего и сидит.

Никанор Степанович Бабин оказался маленький, узкоплечий, лет под тридцать, в вычищенном до блеска и совершенно потерявшем цвет сюртуке. Войдя, он поклонился три раза подряд и, кажется, забыл, зачем пришёл.

– Служили? – спросил Миша.

– В Государственном контроле, ваше высочество. Четыре года и семь месяцев.

– Отчего ушли?

Бабин посмотрел в пол.

– По несогласию.

– С кем?

– С ведомостью, – сказал Бабин.

Он произнёс это тихо и с таким выражением, будто признавался в чём-то неприличном.

– Там была ошибка на четыреста шестьдесят два рубля, – прибавил он. – Мне сказали, что это несущественно. Я сказал, что это существенно. Мне сказали ещё раз. – Он помолчал. – Я не подписал.

– И что?

– И ничего. Подписал другой.

Миша посмотрел на него.

– Никанор Степанович. Представьте, что вы приехали в уезд и проверяете склад. У вас не сходится на четыреста пудов. И тут к вам подходит губернатор – не исправник, а губернатор – и говорит, что всё сошлось и что вы, вероятно, устали с дороги.

Бабин побледнел.

Он бледнел долго, всерьёз, и было видно, что он представил себе эту сцену целиком, со всеми подробностями, и что она ему страшна.

– Что вы напишете? – спросил Миша.

– Что не сходится на четыреста пудов, ваше высочество, – сказал Бабин.

И тут же торопливо прибавил:

– Прошу простить.

* * *

Гаврила Емельянович Федосеев приехал в четверг, к назначенному часу, минута в минуту.

Миша ждал бороду и поддёвку.

Вошёл человек лет пятидесяти в тёмном английском сюртуке, гладко выбритый, с коротко стриженной седеющей головой и спокойным доброжелательным лицом хорошего врача. Он поклонился ровно так, как следовало, сел ровно тогда, когда предложили, и положил перед собой папку.

– Ведомость я привёз, – сказал он. – Дозволите?

В папке лежала опись. Не записка, не предложение – готовая опись, отпечатанная на машинке, с колонками и итогами.

Мука ржаная, крупа гречневая, соль, известь негашёная, мыло простое. Количество, сорт, цена за пуд, цена с доставкой до станции Козлов, цена с доставкой до волости.

Миша читал и чувствовал, как у него холодеет затылок.

Это была хорошая ведомость. Не «приличная для купца» – хорошая. Лучше всего, что он видел за три недели, включая сводку Особого комитета.

– У вас пишущая машина?

– Вторую весну, – сказал Федосеев. – И телефон в конторе. Ваше высочество не поверит, сколько времени она сберегает. Приказчики сперва плевались, теперь без неё не могут.

– Гаврила Емельянович, – сказал Миша. – Прежде чем мы станем говорить о цене. Три условия.

– Слушаю.

– Первое. В договоре подробная спецификация. Вес, сорт, помол, содержание сора. Не «мука ржаная», а какая именно.

– Пишите, – сказал Федосеев.

– Второе. Наличие товара на складе в Козлове подтверждается до платежа, а не после. Наш человек считает мешки.

– Пусть считает. Дозвольте только приказчика при нём, чтобы не спорили потом.

– Третье. Право внезапной проверки. В любой день, без предупреждения, любого склада, куда пойдёт наш товар.

Федосеев кивнул.

– Согласен.

– Вы даже не подумали.

– А чего думать. – Купец улыбнулся впервые за разговор, и улыбка вышла хорошая, открытая. – Ваше высочество, я торгую двадцать шестой год. У меня половина уезда на подряде. Меня проверяли и земство, и казна, и духовное ведомство, и всякий раз оказывалось, что у меня в порядке. Я к проверке всегда готов, у меня и бумага заготовлена.

Он сказал это без вызова, буднично, и Миша не нашёл, что ответить.

– Одно позволю себе, – прибавил Федосеев. – Когда думаете проверять?

В углу секретарь графа перевернул лист.

– Не знаю, – сказал Миша.

– Я к тому, чтобы приказчика на месте держать. Он у меня в разъездах, а если знать заранее, я его посажу в Козлове, и вашему человеку не придётся ждать.

– Я не знаю, – повторил Миша.

Это была правда. Он действительно не знал, потому что Бабин ещё не составил маршрут, и от того, что он сказал правду, ему почему-то стало легче.

Федосеев кивнул и не настаивал.

Уже поднявшись, он сказал:

– Позвольте одно слово, ваше высочество, не по делу.

– Говорите.

– Прошлой зимой, в январе, в Козловском уезде было худо. – Он говорил ровно, без нажима. – Комитетов было четыре. К февралю осталось полтора. Люди хорошие, благородные, деньги собрали, а как встал вопрос, кто в мороз поедет на станцию и будет три дня ругаться из-за вагонов, – так и разъехались.

Он застегнул сюртук.

– Хлеб тогда возил я. За деньги, само собой, я не благодетель. Но возил я.

И вышел.

Миша сидел и смотрел на закрывшуюся дверь, и ему нечем было это крыть, потому что это была правда, и он это знал.

– Ваше высочество.

В дверях стоял Прохор.

– В шесть верховая. В семь ужин. В восемь у государыни вечер в пользу, вам велено быть и благодарить графиню Стенбок. В девять урок с господином Гейденом, перенесённый с понедельника. – Он выдержал паузу. – Понедельничный урок был перенесён на среду, среда перенесена на сегодня.

– Прохор Саввич, я не успею.

– Не успеете, – согласился Прохор. – Я взял на себя смелость перенести графиню Стенбок на завтра.

– Её можно переносить?

– Её нельзя, – сказал Прохор. – Но я перенёс.

Он оглядел комнату.

Комнат теперь было две. Во второй, бывшей гардеробной, стояли стол, шкаф и Бремзе. На столе лежали пять книг, отношение к тамбовскому губернатору в трёх экземплярах, договор с Федосеевым, лист расходов по собиранию сведений и маршрутное предписание за подписью правителя канцелярии, в котором не было ни слова о великих князьях.

За неполные две недели Попечительство помощи и полезных начинаний произвело больше бумаги, чем личная канцелярия великого князя Михаила Александровича за всю его жизнь.

Вечером у мама́ было людно, светло и пахло цветами.

Графиня Стенбок сказала, что находит начинание умилительным. Апраксина сказала, что молодой человек далеко пойдёт. Кто-то за спиной, кому Миша так и не увидел лица, сказал вполголоса соседке, что это прелестная детская забава и что дай бог продержаться до осени.

Миша поблагодарил за двести рублей.

В четверть двенадцатого, уже у себя, он получил записку от Бабина, доставленную с нарочным, потому что Никанор Степанович не доверял утренней почте.

«Выехал сего числа поездом в 10 ч. 40 м. Прибытие в Козлов ожидаю послезавтра. Предписание при мне. Прошу простить за беспокойство».

Глава 5

Первая телеграмма пришла на сутки раньше, чем должна была, и уже одним этим напугала.

Её принесли в двадцать минут девятого утра, когда Миша ещё не спустился. Прохор положил бланк на стол молча, тем особым движением, каким кладут то, что не хотелось бы приносить.

ПРИБЫЛ СЕГОДНЯ ШЕСТЬ УТРА ВМЕСТО ЗАВТРА ПРОШУ ПРОСТИТЬ ПОШЁЛ НА СКЛАД

Миша прочёл дважды.

– Он должен был приехать завтра.

– Так точно, – сказал Прохор.

– Почему он приехал сегодня?

Ответа Прохор не знал и знать не мог, и Миша задал этот вопрос не ему, а бланку.

Ответ выяснился только через неделю, в письменном докладе, и оказался таков: Никанор Степанович Бабин, рассчитывая маршрут, заложил на пересадку в Москве четыре часа сверх расписания, потому что боялся опоздать, и ещё три часа сверх того – на случай, если что-нибудь. Ничего не случилось. Он приехал за сутки, простоял ночь на вокзале в Козлове, потому что стучаться в гостиницу в час ночи ему было неловко, и в шесть утра пошёл на склад, поскольку сидеть на вокзале дальше уже не имело смысла.

Так была найдена первая ложь в этом романе – человеком, который боялся опоздать.

Вторая телеграмма пришла в четверть двенадцатого.

СКЛАД ОСМОТРЕН ЧАСТИЧНО У ВОРОТ ТРИ РЯДА МЕШКОВ ЗАДНЯЯ ПОЛОВИНА ЗАПЕРТА КЛЮЧ У ХОЗЯИНА В РЫБИНСКЕ ЖДУ УКАЗАНИЙ

Миша сел.

Три ряда мешков у ворот. Он видел это так ясно, как если бы стоял там: сумрачное нутро пакгауза, полоса света из отворённых створок, аккуратная кладка в три ряда, дальше темнота и дощатая перегородка.

Он взял лист и стал выписывать, чего именно он не знает.

Не знает, сколько мешков в ряду. Не знает, что за перегородкой – пусто ли, или там другой товар, или там тот же товар, но не тот сорт. Не знает, чей вообще склад: Федосеева или арендованный. Не знает, кто такой приказчик и сколько ему платят.

Список вышел длинный, и это было единственное, чем он мог сейчас заняться.

Между второй телеграммой и третьей прошло четыре часа.

Четыре часа он ничего не мог сделать. Совершенно ничего: ни поехать, ни позвонить, ни отдать распоряжение быстрее, чем идёт бланк по проводу и потом ползёт от станции с рассыльным. Он ходил из угла в угол по двум своим комнатам, выходил, возвращался, брал земский сборник и не читал его, и в какой-то момент поймал себя на том, что стоит у окна и смотрит в сторону Петербурга, как будто оттуда что-нибудь видно.

В другой жизни у него в кармане лежала машинка, которая соединяла его с любым человеком в мире за четыре секунды. Он двадцать лет ругался, что связь плохая.

Третья телеграмма:

ПРИКАЗЧИК ПРЕДЛАГАЕТ ОБЕД ОТКАЗАЛСЯ

Четвёртая, через два часа:

ПРИКАЗЧИК ГОВОРИТ ЧТО В ГОСУДАРСТВЕННОМ КОНТРОЛЕ ОБО МНЕ ПОМНЯТ ХОРОШО ПРОШУ УКАЗАНИЙ

Миша долго смотрел на эти двенадцать слов.

Никто ничем не угрожал. Приказчик уездного склада сказал заезжему чиновнику приятную вещь: что о нём хорошо помнят на прежней службе. Ни один суд в мире не нашёл бы тут ничего.

А Бабин, который сидел там один, без денег, без чина, без права вскрыть замок и без единого человека, к кому обратиться, услышал именно то, что было сказано, и не побежал, и не смолчал, и потратил четыре слова из двенадцати на то, чтобы передать это дословно.

– Прохор Саввич.

– Слушаю.

– Сколько стоит слово в телеграмме до Козлова?

– Пять копеек, ваше высочество. С почтовой доставкой на месте семь.

Миша посчитал.

«Прошу простить» – четырнадцать копеек. Бабин писал «прошу простить» в каждой второй телеграмме.

* * *

Ордынцев приехал в тот же вечер, не дожидаясь приглашения, и снова передвинул кресло.

– Мне доложили, – сказал он. – Ваш человек в Козлове со вчерашнего дня и уже успел отказаться от обеда. Это, между прочим, ошибка.

– Отказаться от обеда?

– Обедать с приказчиком следовало. За обедом говорят лишнее. – Граф сел. – Но он у вас честный, а честные обедать с подозреваемыми не умеют, это надо принять как расход.

Он положил перед собой перчатки.

– Теперь по существу. Что вы намерены делать?

– Вскрыть заднюю половину склада.

– Нет.

– Ваше сиятельство…

– Выслушайте до конца, – сказал Ордынцев, – я обещал говорить прямо и заранее, вот я и говорю. Извольте по порядку.

Он загнул палец, и Миша с неудовольствием отметил, что жест ровно отцовский.

– Вскрыть замок на чужом складе вы не можете. Это чужое имущество. Тот, кто вскроет, пойдёт под суд, и это будет ваш Бабин, а не вы, потому что вас под суд не отдадут, а его отдадут за два дня.

Второй палец.

– Полиция. На каком основании? Заявления о преступлении нет. Похищенного нет. Товар вам не принадлежит.

– Как не принадлежит? У нас договор.

– Договор о поставке. – Ордынцев смотрел спокойно. – Товар станет вашим в момент приёмки. Приёмки не было. Стало быть, вы просите полицию защитить вас от кражи имущества, которое вам не принадлежит и за которое вы не платили.

Третий палец.

– Исправник. Он подчинён губернатору. Губернатор подписывал те самые донесения, из-за которых вы всё это затеяли. Вы, ваше высочество, хотите послать человека проверять его собственную подпись.

Четвёртый.

– Опечатать. Не имеете права. Телеграфировать губернатору напрямую – можете, ответ придёт дней через шесть, и за эти шесть дней в задней половине склада будет всё, что вам угодно, включая птичье молоко.

Он развёл руками.

– Вот, собственно, и весь ваш выбор. Ждать и не шуметь.

В комнате было тихо.

Миша сидел, глядя в стол, и в голове у него медленно, тяжело, как проворачивается заржавевшее, шло одно и то же слово.

Не принадлежит.

Товар вам не принадлежит, потому что вы за него не платили.

– Ваше сиятельство.

– Да?

– Мне не надо ничего вскрывать, – сказал Миша.

Он поднял голову.

– Мне надо не платить.

Ордынцев не ответил.

– По договору наличие подтверждается до платежа, – сказал Миша, и голос у него пошёл быстрее, чем следовало. – Приёмка по спецификации. Вес, сорт, помол, содержание сора. Бабин не подписывает приёмку – значит, ничего не принято. Значит, мы ничего не должны. И это не мы обвиняем Федосеева, это Федосеев не исполнил договор, и объясняться придётся ему.

– Продолжайте.

– И право внезапной проверки. Он сам на него согласился, вы при этом были. Мне не нужен исправник, чтобы войти на склад. Мне нужен пункт четвёртый.

Он остановился.

Ордынцев смотрел на него, и лицо у него было не то, что четверть часа назад.

Оно не было ни злым, ни испуганным. Оно было такое, какое бывает у человека, который только что услышал собственную мысль, дошедшую до конца без него.

– Это законно, – сказал он.

– Да.

– Это совершенно законно. – Граф помолчал. – И я должен был сказать вам это сам.

Он подвинул перчатки на вершок и опять подвинул обратно.

– Телеграфируйте, – сказал он. – Приёмку не подписывать, платёж задержать, ссылаться на пункт второй и четвёртый договора, тон вежливый, ни одного обвинения. Пусть ваш Бабин напишет, что не может подтвердить наличие, и всё. Не «нет товара», а «не могу подтвердить». Разница огромная.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Ордынцев поднялся. – Вы получите свой хлеб, ваше высочество. Вы его получите послезавтра, и он будет отменного качества, и вес сойдётся до фунта.

– А потом?

– А потом ничего, – сказал граф. – Вы ничего не докажете. Вы получите то, за что заплатите. Он получит свои деньги там, где вы не смотрите. И в бумагах будет написано, что Попечительство осталось довольно поставщиком.

Он взял шляпу.

– В пятницу я докладываю государю о ходе дела. Изложу как есть, включая сегодняшнее. Вы, полагаю, захотите доложить сами и раньше.

– Захочу.

– Правильно, – сказал Ордынцев. – Я бы на вашем месте тоже захотел.

Телеграмма ушла в тот же вечер. Бремзе, записывая расход, вслух отметил, что тридцать одно слово по пять копеек – рубль пятьдесят пять, и что если бы Никанор Степанович не извинялся, вышло бы дешевле.

* * *

Ответ пришёл наутро.

ПРИЁМКУ НЕ ПОДПИСАЛ СОСЛАЛСЯ ПУНКТ ВТОРОЙ ЧЕТВЁРТЫЙ ПРИКАЗЧИК ТЕЛЕГРАФИРОВАЛ ХОЗЯИНУ ПРОШУ ПРОСТИТЬ

Федосеев приехал через день, в четверг, к назначенному часу, минута в минуту, и был огорчён.

Огорчение он выражал ровно, без театра: сел, положил папку, извинился первым делом и назвал вещи своими именами.

– Виноват, ваше высочество. Не в том виноват, в чём вы думаете, а виноват.

– В чём же?

– Понадеялся на дорогу. – Он раскрыл папку. – Вот накладные. Товар шёл из Ельца, отправлен девятого. Должен был стать в Козлове двенадцатого. Стал двадцатого, потому что на узле держали воинский, и всё, что не воинское, стояло шесть суток. Такое каждую весну.

Он подвинул бумаги через стол. Бумаги были в порядке.

– Мне бы вам о том сказать заранее, – прибавил Федосеев. – Я не сказал. Понадеялся, что успеет. Тут вина моя, спорить не стану.

– У вас на складе три ряда мешков у ворот.

– Три и есть, – согласился Федосеев спокойно. – Остаток от мартовской партии, я его в тот же склад свалил, чтобы не гонять порожняк. Ваш человек их считать не стал, и правильно, что не стал, они не по нашему договору.

Он говорил так просто, что возразить было нечего, и всё, что Миша выстроил за двое суток, начало оседать, как оседает сугроб в оттепель: медленно, необратимо и без единого звука.

– Товар будет в двое суток, – сказал Федосеев. – И позвольте: за просрочку я с вас цену снимаю. Три процента со всей партии. Не в оправдание, а по-купечески, так положено.

– Не надо.

– Надо, – сказал Федосеев. – Ваше высочество, вы человек молодой, дозвольте одно объяснить. Если я нынче с вас за свою же просрочку возьму полную цену, вы это запомните на двадцать лет. А я тут двадцать лет и собираюсь работать.

Он поклонился и уехал.

Товар пришёл через сутки с половиной.

СКЛАД ПОЛОН ВЕС СХОДИТСЯ СОРТ СХОДИТСЯ ПОМОЛ СХОДИТСЯ СОР В НОРМЕ ПРИЁМКУ ПОДПИСАЛ ПРОШУ УКАЗАНИЙ ЧТО СЧИТАТЬ ВЕРНЫМ

Миша сидел над этим бланком дольше, чем над всеми предыдущими.

«Прошу указаний что считать верным».

Шесть слов, тридцать копеек. Никанор Степанович Бабин, губернский секретарь в отставке, стоял в Козлове посреди полного склада, где всё сошлось до фунта, и не понимал, обманули его или он сам себе всё выдумал, и спрашивал об этом по проводу, потому что спросить было больше не у кого.

В тот же день пришло письмо от Георгия.

Конверт был толстый, надписанный размашисто, с кляксой у самого края. Миша распечатал его и на пятнадцать минут перестал быть тем, кто занимается складами.

Георгий писал, что доехал, что в Абастумане сыро и скучно, что горы он видел уже все и они ему надоели, что при нём состоят доктор, два лакея и человек, назначения которого он до сих пор не выяснил. Что ножик отличный и что он им уже испортил себе палец, разрезая переплёт.

Дальше шло вот что:

«Тут мне на днях объявили, что теперь меня будут описывать по форме, как лошадь, и прислали из Петербурга бумагу с графами. Рост. Вес. Что болело. Сколько дней лежал. Я спросил, чья это выдумка, – мне ответили, что высочайшее повеление. Мишка, это ведь ты? Это ты, я по слогу вижу, там в конце написано „и прошлогоднее хранить рядом“, а такого ни один лейб-медик сам не напишет.

Заполнил. Не думай, я не сержусь, мне даже смешно. Знаешь, что смешно? Доктор мой, когда я его спросил, лучше мне или хуже, чем в марте, сказал, что значительно лучше. Слово в слово то же, что тот, на вокзале.

Ты его тогда спросил – на сколько. Я стоял на подножке и слышал.

Так вот, я его тоже спросил. И он мне тоже не ответил.

Пиши про дом».

Миша прочёл письмо два раза, сложил его и убрал в ящик, к земскому сборнику.

Пять имён на листке у лейб-медика. Николай, Георгий, Ксения, он сам и Ольга.

Он выиграл тот вечер. Он это помнил – как обрадовался, как шёл по коридору и думал, что взрослые в этом веке сговорчивее, чем принято считать. Теперь у Георгия каждый год будут писать рост, вес и число дней. Через три года можно будет положить рядом четыре листа и увидеть.

Отца в этом списке не было.

Он сидел и думал об этом, и мысль была очень простая и очень поздняя: он не настоял. Он даже не попробовал настоять. Ему сказали «меня мерить нечего», все засмеялись, и он засмеялся тоже.

– Ваше высочество.

Аркадий стоял в дверях, красный, запыхавшийся, с чем-то под мышкой.

– Про вагоны, – сказал он. – Вы велели узнать, откуда пришли те восемь.

– И что?

– А то, что я узнал больше.

Он положил на стол свёрнутые трубкой листы. Копии грузовых ведомостей, снятые от руки, чужим корявым почерком, кое-где с кляксами.

– Вот номера тех восьми вагонов, что в Козлове стояли. – Аркадий ткнул пальцем. – А вот эти же номера. Апрель, первая неделя. Станция Раненбург, Рязанской губернии.

– Что значит те же?

– То и значит. Тот же груз, те же вагоны, те же пломбы. Их в Раненбурге предъявляли к осмотру благотворительному обществу. Другому. Не нашему.

Миша взял листы.

Он читал их, и всё, что оседало вчера, вставало обратно – только теперь оно было не подозрением, а чем-то другим, гораздо худшим и гораздо спокойнее устроенным.