Текст книги "Мишкина Империя (СИ)"

Автор книги: Виктор Туманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Первое: школьная печь.

Их поставили за зиму сорок одну, все разные, потому что покупали у кого придётся. Кузьма клялся, что одна греет вдвое против другой при тех же дровах, а Вера Андреевна писала, что у неё дров на два часа.

Испытывать: сколько дров на то, чтобы поднять воздух в помещении известного объёма на известное число градусов, и за сколько часов остывает.

– Это можно, – сказал Менделеев. – Это неделя работы и термометры.

Второе: керосиновая лампа.

Школа в Сычёвке зимой темнеет в три часа. Ламп покупали по семи копеек за фитиль и по рублю за лампу, и половина коптила так, что дети выходили с чёрными ноздрями.

Испытывать: сила света в свечах, расход керосина в час на одну свечу света, копоть, устойчивость на столе.

– Вот это дельно, – сказал Менделеев с неожиданным жаром. – Вы, ваше высочество, не понимаете, до какой степени это дельно. Лампу в России жгут в каждом доме, и никто никогда не мерил, сколько она даёт света на золотник керосина. Никто.

Третье: мыло.

Тут спорить было не о чем: серый кусок из козловского склада лежал в третьем ящике с июля.

Испытывать: содержание жирных кислот, воды и наполнителя, пена, сколько кусок держится в мытье.

Четвёртое: кровать для барака.

Простая, железная, чтобы мылась раствором и не гнила, чтобы держала взрослого, чтобы стояла ровно на неровном полу и чтобы её мог перенести один человек.

– Тут испытание простое, – сказал Кулябко. – Ставите и садитесь.

Пятое: посуда.

Кузьма настоял на нём и настоял грубо.

– Полуда, – сказал он. – Ваше высочество, я вам одну вещь скажу, и вы её потом всю жизнь помнить будете. Котёл лудят оловом. Олово дорого. Кто побогаче – лудит чистым, а кто победнее – олово со свинцом мешает, потому что свинец втрое дешевле и лудится легче.

– И?

– И варят в этом кашу детям, – сказал Кузьма. – Каждый день. Три года.

В комнате стало тихо.

– Вы это знаете или предполагаете? – спросил Миша.

– Я это в семьдесят девятом видел, – сказал Кузьма. – В трактире. Хозяин сам хвалился, что дёшево вылудил.

Менделеев, которому это передали письменно, ответил через день, и ответ был короткий:

«Свинец в полуде определяю в два дня. Присылайте котлы, все, какие есть, и непременно те, что уже в деле, а не новые. Д. М.».

* * *

Ушаков приехал сам двадцатого июня.

Ему было под семьдесят. Он был плотный, седой, в отличном сюртуке, с медалями, и вошёл он не как проситель, а как человек, которого не поняли.

– Ваше высочество. Я к вам с одним словом.

– Слушаю, Флегонт Мартынович.

– Я двор снабжаю сорок первый год, – сказал Ушаков. – Отец мой двадцать восемь. Дед начал в тридцать девятом. За сто с лишним лет ни единой рекламации.

– Я это читал в вашем письме.

– А теперь мне пишут, – Ушаков достал сложенный лист, – что приёмка будет по вашим гирям, поверенным в казённом Депо, с указанием числа поверки в акте.

– Пишут.

– То есть мне не верят.

Миша помолчал.

– Флегонт Мартынович, вам верят. Гире вашей не верят.

– Гиря моя клеймёная.

– Клеймёная, – сказал Миша. – И легче на полтора фунта, и это не ваша вина, это палатка. А вторые два фунта – коромысло, ножи сточены за сорок лет.

Ушаков смотрел на него.

– Вы меня, стало быть, обмерщиком считаете.

– Я вас считаю человеком, который сорок лет получал лишних одиннадцать копеек с мешка и не знал об этом, – сказал Миша. – Так же, как не знали мы. Я вам за прошлое ни копейки не предъявлю, у меня и права нет. Я говорю про будущее.

Старик долго молчал.

Потом он сложил письмо и убрал в карман.

– Ваше высочество, – сказал он. – Я вам вот что скажу, и вы уж не обессудьте.

– Говорите.

– Сто лет России хватало моей фамилии, – сказал Ушаков. – Спросите на любом рынке, спросите у любого повара, спросите в четырёх ведомствах: Ушаковская мука – и всё, и никаких удостоверений. Фамилия и есть удостоверение, и лучшего тут никогда не требовалось.

Он поклонился.

– А ваша бумажка с числом поверки – она сегодня есть, а завтра её напишет всякий. И тогда, ваше высочество, спрашивать станет не с кого.

Глава 17

Первым делом от него потребовали чертёж.

Он этого не ожидал и потому потерял две недели.

– Ваше высочество, пришлите чертёж, – писал управляющий петербургского заведения Свешникова, вежливо и с недоумением. – Без чертежа мы затрудняемся понять, чего именно от нас желают.

То же самое, разными словами, ответили ещё шестеро.

– Они не понимают, – сказал Ольхин. – И не притворяются.

– Что тут не понять?

– Всё. – Ольхин положил перед ним пачку ответов. – Ваше высочество, в России казённый заказ устроен так: ведомство берёт образец, снимает с него чертёж и объявляет торги на изготовление по чертежу. Кто дешевле, тот и делает. А образец, с которого сняли чертёж, обыкновенно принадлежит тому, кто в этом ведомстве свой.

– То есть побеждает не лучший, а тот, кто чертёж дал.

– Тот, кто дал чертёж, побеждает всегда, – сказал Ольхин. – Он один умеет делать по нему дёшево. Прочие подгоняются и разоряются.

Задание переписывали трижды, и окончательный вид оно приняло к середине июня.

Оно было на полутора страницах и не содержало ни одного чертежа.

Печь для школьного помещения объёмом в шесть кубических саженей должна поднять воздух от двух градусов мороза до четырнадцати тепла не долее чем за три часа, израсходовав не свыше двух пудов сухих берёзовых дров. Через восемь часов после протопки в помещении должно быть не менее одиннадцати градусов. Топит женщина без обучения. Печь должна выдержать протопку сырыми дровами и протопку с закрытой раньше времени вьюшкой. Дверца и колосник должны сменяться без разборки. Срок службы – не менее десяти лет.

– А кто чинить будет? – спросил Кулябко, читая.

– Тот, кто поставил, – сказал Миша.

– А если он в Петербурге, а печь в Сычёвке?

– Значит, пришлёт человека.

Кулябко пожал плечами и стал читать дальше.

Разослали одиннадцати мастерским: две в Петербурге, две в Москве, Тула, Нижний, Харьков, Елец, Козлов и две малые, о которых написали земские управы.

Ответили девять. Явились с образцами шесть.

* * *

Шифровал Бремзе.

Он отнёсся к этому с той же серьёзностью, с какой относился к деньгам, и в первый же день поссорился с двумя членами комиссии.

Образцы принимали во дворе, у сарая, куда никого не пускали. Каждую печь ставили на телегу, обмеряли, взвешивали и увозили в испытательную под номером. Номера тянули жребием. Список – кто под каким – Бремзе запер в железный ящик и ключ носил при себе.

– Матвей Карлович, вы это серьёзно?

– Совершенно, – сказал Бремзе. – Ваше высочество, я вам напомню один случай. В августе прошлого года вы разложили разницу в восемьдесят семь человек на четыре части и весь уезд читал, что вы честно считаете. Теперь представьте, что кто-нибудь скажет: он и цифры свои так же считает, как печи выбирал.

Испытательную построили за десять дней – тесовый сруб на шесть кубических саженей, с двойной дверью, с восемью термометрами по углам и посередине, на разной высоте.

Термометры были поверены в Главной палате. На каждом висела бирка с числом поверки, и Кулябко сличил их между собой прежде, чем повесить.

Дрова взвешивали на попечительских гирях, тех самых, из шести комплектов.

– Сухие берёзовые, – говорил Кулябко, отмеряя. – Из одной поленницы, из одного ряда. Я вчера велел перевесить весь ряд и разложить по два пуда. Двадцать четыре кучки.

Топили шесть дней подряд, по одной печи в день, с утра.

Записывали каждые четверть часа: восемь показаний, время, сколько дров подложено, закрыта ли вьюшка. К вечеру заносили в таблицу. Ночью топку не поддерживали и снимали показания в шесть, в восемь и в десять утра – это и была кривая остывания.

На третий день приехал Менделеев.

Он приехал без предупреждения, обошёл сруб кругом, потрогал термометры, посмотрел таблицы и просидел в испытательной четыре часа, ничего не говоря.

– Одно замечание, – сказал он, уезжая. – У вас все восемь термометров показывают разное, и вы берёте среднее.

– А как надо?

– Так и надо, – сказал Менделеев. – Только записывайте не среднее, а все восемь. Через год вы посмотрите на восемь чисел и узнаете что-нибудь, чего сейчас не знаете. А из среднего вы уже никогда ничего не вынете, оно съедено.

* * *

С посудой вышел скандал.

Испытывать котлы взялись инженеры из комиссии – двое, оба серьёзные, оба с приборами. Они предложили нагрузить, измерить прогиб, определить теплопроводность днища и сделать химический разбор полуды.

Кузьма выслушал и сказал, что это всё хорошо, а он будет варить.

– Кузьма Липатович, мы же испытываем котёл, а не кашу.

– Вы испытываете котёл, – согласился Кузьма. – А я испытываю котёл на кухне.

Он забрал все шесть образцов и увёз их в лебедянскую столовую, где кухней с зимы заправляла баба Аксинья, женщина сильная, немолодая и не питавшая почтения ни к чему.

Инструкцию он ей дал следующую.

Беречь не велено. Мыть песком. Ставить на огонь, не дожидаясь, пока просохнет. Кашу на ночь не выскребать, оставлять до утра. Если тяжело – волочить. Если пригорело – отскребать чем попало.

– Это варварство, – сказал старший инженер, когда узнал.

– Это кухня, – сказал Кузьма.

Через три недели он привёз котлы обратно.

Один, самый лёгкий и красивый, московского литья, треснул по шву на одиннадцатый день. Второй, тоже московский, был цел, но полуда сошла пятнами до чугуна, и по этим пятнам уже пошла ржавчина.

Третий, елецкий, тяжёлый, неуклюжий, с толстым дном и с ручками, приваренными грубо, был весь в царапинах, закопчён до черноты и совершенно исправен.

– Как это понимать? – спросил инженер.

– А так, – сказал Кузьма, – что вы меряете, как оно ломается. А я меряю, как его ломают.

Он поставил елецкий котёл на стол.

– Вот этот тяжёл, и Аксинья на него ругалась четыре дня. А потом привыкла и стала волочить, и он волочение держит. А ваш красивый она подняла, донесла и уронила, потому что он ей по руке, а нести три сажени.

Три котла Менделеев взял на разбор полуды.

Ответ пришёл через девять дней и был приложен к делу целиком, потому что Ольхин настоял.

В двух образцах свинца в полуде не нашлось вовсе. В третьем – двадцать три сотых, что было немного, но было.

Третий оказался тем самым, который треснул.

* * *

Лампами занялись в августе, и это оказалось самым весёлым делом за всё лето.

Ламп набрали одиннадцать: четыре с петербургских складов, три из Москвы, две немецкие, привезённые для сравнения, и две уездные, купленные Аркадием в Козлове по рублю двадцать – те самые, что стояли в школах.

Мерить взялись двумя вещами: весами и жирным пятном.

Фотометр устроил Кулябко за полтора дня, и стоил он девяносто копеек.

Это был лист хорошей бумаги, посередине которого капнули маслом и растёрли пятно величиной с гривенник. Лист поставили на ребро посреди длинного стола, обитого чёрным. С одной стороны стояла испытуемая лампа, с другой – свеча.

Свеча была не всякая. Свечи привезли из Главной палаты, дюжину, все из одной отливки, и Кулябко жёг их по одной, отмечая время, потому что свеча к концу горит иначе, чем в начале.

– Смотрите, ваше высочество, – сказал он. – Вот пятно. Оно жирное, и оттого пропускает свет лучше, чем бумага вокруг. Если светить на него с одной стороны – пятно кажется тёмным. Если с другой – светлым.

Он двигал свечу вдоль стола.

– А вот теперь.

Пятно исчезло.

Оно не потускнело и не поблекло – оно перестало существовать, и лист сделался ровным, и Миша минуты две ловил себя на том, что ищет его глазами.

– Значит, с обеих сторон освещено поровну, – сказал Кулябко. – Теперь меряем расстояния. Свеча в трёх футах, лампа в двенадцати. Двенадцать на двенадцать – сто сорок четыре. Три на три – девять. Делим: шестнадцать. Стало быть, в вашей лампе шестнадцать свечей.

– И всё?

– И всё, – сказал Кулябко с некоторым торжеством. – Девяносто копеек, ваше высочество. Бумага, масло и линейка.

Керосин мерили весами.

Лампу заправляли, взвешивали, жгли ровно два часа и взвешивали снова, и Бремзе выводил золотники в час, а потом делил на свечи.

Вот тут и вышло то, ради чего всё затевалось.

Лучшая по свету оказалась немецкая: двадцать две свечи. И она же оказалась худшей по расходу – на одну свечу света она сжигала вдвое против московской.

Уездная, купленная Аркадием за рубль двадцать, давала шесть свечей, коптила и на одну свечу тратила больше немецкой.

А лучшей по расходу вышла московская, ценой в два рубля сорок, дававшая четырнадцать свечей и жравшая меньше всех, – при том, что стояла она хуже прочих и опрокидывалась, если задеть локтем.

– То есть, – сказал Миша, глядя в таблицу, – в школе, где горит четыре лампы по шести часов, разница между уездной и московской составляет…

– Одиннадцать рублей керосина в год, – сказал Бремзе. – При цене ламп в рубль двадцать против двух сорока.

– За сколько окупается?

– За семь недель.

Менделеев, которому послали таблицу, ответил через три дня.

Он не поздравлял и не хвалил. Он писал, что просит немедленно сообщить, чем именно мерили силу света, и что если это фотометр Бунзена, то пусть пришлют устройство и лист, потому что он желает видеть, какой бумагой пользовались.

В постскриптуме стояло:

«Одиннадцать ламп – это ничто. Мне нужно двести. Я четверть века говорю, что мы не знаем, во что нам обходится свет, и мне отвечают, что это не наука. Присылайте свои одиннадцать, с них и начнём».

* * *

Сводили итоги в конце июля, и на это ушло два дня.

Печей осталось четыре: две отпали сразу, одна не дала четырнадцати градусов за три часа, вторая треснула на протопке сырыми дровами на второй день.

Из четырёх лучшими по теплу вышли номер второй и номер шестой.

Номер второй разогревал быстрее – четырнадцать градусов за два часа сорок минут. Красивый показатель, и все члены комиссии в первый день были за него.

Номер шестой разогревал за два часа пятьдесят пять минут, то есть хуже.

Зато к утру, через восемь часов, во втором номере было девять с половиной градусов, а в шестом – тринадцать.

И дров второй жёг вдвое.

Считал Бремзе.

Он считал не цену печи. Он считал десять лет.

– Номер второй, – читал он. – Цена двадцать восемь рублей. Дров при козловских ценах на зимний сезон – тридцать шесть рублей. За десять лет триста шестьдесят. Колосник переменить дважды, дверца один раз, с работой – четырнадцать. Итого четыреста два.

Он перевернул страницу.

– Номер шестой. Цена сорок один рубль. Дров двадцать четыре рубля в сезон, за десять лет двести сорок. Колосник один раз, пять рублей. Итого двести восемьдесят шесть.

Он поднял голову.

– Разница на одной печи – сто шестнадцать рублей. На сорока одной, поставленных за прошлую зиму, – четыре тысячи семьсот пятьдесят шесть. На шестидесяти одной школе уезда – семь тысяч.

– А на первой цене?

– А на первой цене номер второй дешевле на тринадцать рублей, – сказал Бремзе. – Именно поэтому его и покупают везде.

Была ещё протопка с закрытой раньше времени вьюшкой, и это оказалось решающим.

Топила Аксинья, привезённая Кузьмой за особую плату и отдельно проинструктированная закрыть вьюшку рано, как делают все и как делать нельзя.

Номер второй дал в помещение угар, отчего испытание прервали и сруб проветривали два часа.

Номер шестой тоже дал, но меньше, и по причине, которую объяснили только потом: у него дымоход шёл на один оборот длиннее и заслонка сидела так, что до конца не закрывалась, как бы её ни двигали.

– Это нарочно? – спросил Миша.

Ящик открыли на другой день, при всех, и список зачитали вслух.

Номер второй – заведение Свешникова, Петербург. Медали трёх выставок, поставщик учебного ведомства, тридцать восемь лет.

Номер шестой – мастерская Сысоева, город Елец. Четыре работника.

Егор Пантелеевич Сысоев приехал через неделю. Ему было сорок с небольшим, он был в новом сюртуке, купленном явно для этого случая, и первые двадцать минут не садился.

– Егор Пантелеевич, скажите мне про заслонку.

Сысоев вздрогнул.

– Про какую?

– Которая до конца не закрывается.

Он помолчал.

– Виноват, – сказал он.

– В чём?

– Я её нарочно так делаю, – сказал Сысоев. – Ваше высочество, я школьные печи ставлю восьмой год, по уездам. Их топят бабы, у которых пятеро на руках. Она закроет и уйдёт. А потом ребятишки. Я на второй год работы двоих чуть не уморил и с тех пор так и делаю. Дров чуть больше уходит, зато не закроешь наглухо.

– Вы это в бумагах указывали?

– Нет.

– Почему?

– А кто ж такое пишет, – сказал Сысоев с искренним удивлением. – Это ж недостаток. Написать, что у меня заслонка не затворяется, – да меня со смеху с торгов сгонят.

Первую серию заказали в шестьдесят печей.

Сысоев побледнел и сказал, что делает четыре в месяц.

– Значит, будете делать двадцать.

– Ваше высочество, у меня четверо работников и одна вагранка.

– Сколько нужно?

Он считал полчаса, вслух, сбиваясь, на обороте своей же расписки, и вышло у него две тысячи двести рублей – на вторую вагранку, на расширение сарая и на восемь человек.

Аванс дали в две тысячи двести, под условие Ольхина, которое тот выговорил и записал: оборудование, купленное на аванс, остаётся у Сысоева при любом исходе.

– Зачем это? – спросил Миша.

– Затем, что если он не справится, у него отберут всё, и мы получим разорённого мастера и никаких печей, – сказал Ольхин. – А так мы получим разорённого мастера с двумя вагранками, который через год встанет.

* * *

Записка пошла по Петербургу в августе.

Она не была напечатана и не была подписана, и ходила в списках, и в этом была её сила: печатное можно опровергнуть, а список нельзя, потому что его нет.

В ней с прискорбием сообщалось, что Императорское попечительство, учреждение почтенное и полезное, в последнее время устраивает раздачу казённых, по существу, заказов помимо всякого установленного порядка. Что состязание производится по правилам, придуманным самим учреждением. Что образцы шифруются, отчего никто не может знать, кто и как их оценивал. Что победителями оказываются лица, дотоле никому не известные, из глухой провинции. И что старинные заведения, снабжавшие Россию по сорока лет, устраняются юношей тринадцати лет, окружённым людьми без имени и без чина.

– Кто писал? – спросил Миша.

– Не Свешников, – сказал Ольхин.

– Почему вы уверены?

– Потому что Свешников написал сам, отдельно, и написал умнее.

Свешниковское прошение пришло по всей форме, через министерство народного просвещения, и было составлено человеком, который отлично знал, что делает.

Никодим Тарасович не жаловался на решение. Он не оспаривал ни одной цифры и, напротив, свидетельствовал своё уважение к тщательности испытаний.

Он спрашивал одно: каким порядком заинтересованное лицо может обжаловать результат состязания, к кому обращается, в какой срок и кто рассматривает.

– И что? – спросил Миша.

Ольхин молчал дольше обычного.

– Никак, – сказал он. – Ни к кому. Ни в какой срок. Никто.

– То есть?

– В нашем положении о состязании нет порядка обжалования, – сказал Ольхин. – Я его не написал. Виноват.

Он сказал это ровно, без тени самобичевания, как сообщают о неверной дате.

– Ваше высочество, он прав. Полностью. Вы придумали правила, вы их применили, вы объявили победителя, и обжаловать это нельзя нигде, потому что вы никому не подчинены в этой части. Это ровно то самое, в чём вы весь год обвиняете других.

Миша сидел и смотрел на прошение.

– Пишите порядок, – сказал он.

– Пишу с четверга.

Придворная часть кампании была шумнее и глупее.

Обиженных оказалось больше, чем Миша предполагал, и обижены они были не за Свешникова, а вообще: за то, что мальчик, которому четырнадцати нет, второй год что-то устраивает, кому-то платит, кого-то проверяет и о чём-то печатает; за то, что у него сидит немец с книгами, костромской надворный советник и дьяконский сын из уездной типографии; и за то, что ни один из них не имеет никакого отношения к порядочному обществу.

Ксения принесла эту сплетню в готовом виде, как приносила всё.

– Про тебя говорят, – сообщила она за завтраком, – что ты раздаёшь заказы своим любимцам, и что любимцы у тебя из Ельца.

– Кто говорит?

– Все, – сказала Ксения с наслаждением. – И ещё говорят, что тебя надоумил Витте, и что Витте на этом что-то имеет.

Отец, не поднимая головы, спросил:

– А ты им что?

– А я говорю, что Мишка бы Витте и полтинника не доверил, – сказала Ксения.

* * *

Печи развозили в сентябре.

Первые шестнадцать поставили до Покрова, чтобы успеть к холодам. Одну из них – восьмую по счёту – поставили в Сычёвке, в школе, потому что Миша распорядился начинать с тех, где хуже.

Вера Андреевна писала в октябре.

Письмо было деловое и подробное: топится с двадцать шестого, дров на протопку уходит вдвое меньше прежнего, к утру в классе одиннадцать градусов, дети сидят без шуб, чернила не мёрзнут.

В конце был постскриптум:

«Ещё раз благодарю. Я четвёртую зиму пишу вам всем, что у меня холодно, и это первый год, когда мне отвечать нечего».

В ноябре пришло второе письмо, короче.

«Ваше высочество, у нас лопнул колосник. Печь не топится третий день. Мороз двенадцать. Занятий не было в понедельник и вторник, распустила по домам.

Я справлялась в управе. Управа пишет, что чинить надлежит поставщику. Поставщик в Ельце, это триста вёрст. Я написала ему сама, ответа нет.

Пишу вам, потому что больше не знаю, кому».