Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Юрий Розин
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 13
Я вернулся к прилавку и сразу схватился за часы.
«Лада. Варе. Сейчас.»
[Говорю. Она в классе, у нее лепка. Она уже встала. Бежит.]
– Из училища до нас двадцать минут на извозчике, если найдет сразу, – сказала Зоя и положила ленту под кассу, чтобы не потерялась. – Ты успеешь трижды надеть шубу и трижды снять. Сядь, Петя. Рожать не тебе.
[Как только Варя войдет, идем обратно в Грозов. Расписание подождет. Кто не хочет ехать, выходите на крыльцо.]
На крыльцо вышел только Леонид Карпович.
– Я останусь. Кто-то должен объяснить заказчикам, что барон уехал по семейному делу.
Ася вышла из коридора уже в пальто, с тяжелой сумкой. За ней шла Даша.
– Ты пойдешь со мной, – сказала ей Ася, не останавливаясь. – Мне нужна помощница: воду носить, подавать. Одевайся.
– Я никогда не была… где рожают.
– Все когда-то там были.
– Ась, если что, у Лары точно будут и акушерки, и врачи. Николай все-таки граф, – сказал я.
– А наложить чары для облегчения боли или для остановки кровотечений они смогут? – резко переспросила Ася. Я решил не лезть и поднял руки. – То-то!
Даша побежала наверх, а навстречу ей по лестнице спустился Сема с горячей кастрюлей, завернутой в полотенце.
– Бульон, – сказал он мне. – Я думал суп варить, но для Лары после родов будет лучше просто бульончик попить.
Он поставил кастрюлю на прилавок, Зоя молча переставила ее на стул.
Варя вбежала через четверть часа, в пальто нараспашку, с папкой под мышкой.
– Я здесь! – выдохнула она.
Окна погасли.
Почти час мы ждали в первом зале. Потом за окнами показались канал и горбатый мост, и Варя первой поспешила к двери.
* * *
В гостиной на первом этаже дома горели все лампы, какие были, и Николай ходил от окна к двери и обратно, а граф Ростовцев сидел в кресле у камина с газетой, которую держал на коленях вверх ногами. Наверху ходили, что-то говорила повитуха, ровно и неразборчиво, иногда ее голос становился громче, и тогда Николай останавливался посреди комнаты и прислушивался.
– Сколько еще? – спросил он меня, когда остановился в четвертый раз.
– Не знаю, Коля. С первым обычно долго. Может, до утра.
– Ты откуда знаешь?
– Просто знаю.
Он хотел еще что-то спросить, но не стал и снова пошел к окну.
– Сядь, – сказала Варя с дивана, где сидела с ногами, в Ларином платке. – Ты протрешь дорожку, Лара потом увидит и будет ругаться.
– Пусть ругается, – буркнул Николай.
– Сядь, Коля.
Он сел на край дивана, рядом с ней, просидел минуту, и снова встал.
Даша пробежала через гостиную на кухню с пустым кувшином и назад с полным, держа его обеими руками. Она была очень бледная, но бегала быстро.
Сема вышел из кухни с подносом и поставил его на стол так, что лампы качнулись.
– Ешьте все. – Он посмотрел на Николая, на графа. – Вы с утра ничего не ели, по лицам видно. Николай, вам особенно, ночь длинная.
– Сема, я не могу.
– А вы через не могу.
– Меня в свое время выгнали в сад, – сказал старый граф от камина, не поднимая глаз от газеты. – Когда ты рождался. В июле. Я два часа ходил вокруг дома, и на втором часу садовник спросил, не потерял ли я чего, а я так растерялся, что кивнул и мы минут пять искали непонятно что. Ешь, Николай, силы тебе еще понадобятся, и немало.
Николай сел и стал есть, кажется, даже не чувствуя вкуса.
– Варя, может, поднимешься? – сказал я. – Ларе…
– Оставь ее, – сказал Николай, не глядя на сестру. – Хочет тут сидеть, пусть сидит.
Варя ничего не сказала и подтянула платок выше.
Ася спустилась на несколько ступенек и сказала сверху:
– Все хорошо. Нужна еще горячая вода, Даша сейчас спустится. Коля, наверх не ходи. Все хорошо, слышишь?
И ушла наверх.
Под утро, когда за окном уже серело, сверху раздался крик. Не Ларин, ее воплей мы наслушались, тоненький и сердитый.
Николай застыл посреди гостиной и не двигался, и граф в кресле поднял наконец глаза от газеты.
Лекарь вышел на площадку лестницы, в рубашке с закатанными рукавами, и сказал оттуда, не тратя слов:
– Девочка. Мать в порядке. Через полчаса можно будет…
Николай кинулся наверх, не дослушав.
Через где-то час Николай спустился с дочкой на руках. Нес ее очень осторожно. Таким я его еще не видел. Он прошел мимо меня и мимо графа и остановился перед Варей, показал ей первой. Варя встала с дивана и взяла малышку из его рук.
Она держала ее долго и молчала. Никто ее не торопил. Я стоял рядом и знал, о чем она думает, но вслух об этом не говорят, тем более при брате.
Потом она отдала ее обратно, и следующим чести подержать малышку удостоился дедушка, но у графа она быстро заплакала и тот ее отдал. Четвертым стал я.
Я взял ее привычно: руки неожиданно помнили. Когда-то, в другой жизни, я так же держал свою дочь, такую же маленькую и очень недовольную тем, что весь ее мир перевернулся с ног на голову. Девочка открыла темные глаза и глянула будто бы прямо на меня, хотя я и знал, что пока что это невозможно.
[Какая прелесть!]
Чуть позже я стоял в дверях спальни на втором этаже и смотрел, как повитуха меняет белье на постели. Лара, бледная, с мокрыми волосами, сидела в кресле у окна и держала дочь, хотя было видно, что она вот-вот заснет.
– Как ты? – спросил я, подходя и садясь перед ней на корточки.
– Устала, – улыбнулась она.
– Счастлива?
– Конечно. Посмотри на нее.
– Она чудесная, – кивнул я. – Как ее зовут?
– Имя? – Лара как будто бы впервые об этом задумалась, хотя я знал, что они с Николаем много это обсуждали. – Соня, – сказала она, наконец. – Ее зовут Соня.
Колыбель мы с Семой привезли, когда Лара уже вставала и понемногу ходила по дому. Сема нес ее один, я только придерживал в дверях. В детской мы поставили ее у окна, и она тихонько закачалась.
Сделал я ее из темного иберийского ореха. Никаких контуров, просто дерево, и никакой машинной обработки, только руки и инструменты. В изголовье были вырезаны птицы, а по всей колыбельке тянулись узоры листьев и веточек.
Николай положил дочь в колыбель и качнул. Потом еще и еще.
– Тише, – сказал я с усмешкой. – Она не телега. – Можно качнуть один раз и позволить качаться самой. Я сделал так, чтобы она долго качалась.
– Я же просил никаких контуров, – чуть нахмурился Николай.
– Никаких контуров, чистая физика.
Я остановил колыбель ладонью, после чего плавно качнул один раз, и из-за довольно высокого центра тяжести она продолжила плавно качаться сама и дальше.
Лара встала, подошла, наклонилась к изголовью и долго смотрела на птиц.
– Варюш, нарисуешь мне таких же птиц в детской на стене? Пусть смотрит.
– Нарисую, конечно, – кивнула Варя.
* * *
Соню принесли в Лавку утром, когда Лавка уже стояла в Грозове. Всю дорогу она кричала, и в санях, и на крыльце, а на пороге вдруг замолчала. Николай даже остановился и растерянно на нее посмотрел.
– Вот! – сказала Лара, входя за ним. – Я же говорила. Дом ее успокоит. Я всегда думала, что это особенное место.
[Маленькая. Вот она какая. Я ее ждала с осени. Первое пополнение нашей большой семьи. Петя, я сейчас расплачусь…]
Варя улыбнулась.
Зоя вышла из-за прилавка и деловито заглянула в одеяло. Сема стоял у нее за спиной и боялся дышать.
Люльку, в которой ее привезли, поставили на прилавок. Хоня обошел люльку кругом, спрыгнул на пол, залез под прилавок и улегся прямо под ней. Оттуда он не вылез, пока Соню не унесли.
Даже Лиза приблизилась к зрителю, теперь уже изображенная не в полный рост, а по пояс, лишь бы рассмотреть малышку. В общем, прибавку все оценили по высшему разряду. И я знал, что детство у Сони будет просто чудесное.
* * *
Ася позвала меня снизу, и по голосу я понял, что дело срочное.
Она стояла у стола в лаборатории и держала Дашу за запястье, там, где была ее метка. Даша стояла смирно. На столе между ними лежали разобранные травы и мел.
– Ее метку кто-то прощупывает, – сказала Ася, не отпуская. – Прямо сейчас.
– Что это значит?
– Что ее ищут. – Она отпустила запястье, взяла мел и, пока говорила, начала вести круг по столешнице, прямо по травам. – Ритуалом поиска. Так ищут северные, это их стиль. Даша под кулоном, кулон ее прячет, вот они и давят на единственное, что нащупали, на мою метку.
– Кто?
– Не знаю. – Ася замкнула круг и положила в него три медных стержня. – Ее мать была колдуньей, как и ее брат, редчайший случай, и если это ковен ее матери, то они в своем праве.
– В каком праве?
– Она по нашим правилам их. – Ася подняла голову. – У колдунов ребенка может учить только тот, кому позволил его ковен. Дяде никто не позволял. Он учил ее сам, урывками, а потом пропал. Значит, она до сих пор принадлежит ковену матери, и они могут прийти и забрать ее. И ни стража, ни двор им слова не скажут.
Даша вся съежилась и прижала руку с меткой к груди.
[Кулон держит. Пока.]
– Сколько у нас времени? – спросил я.
– Не знаю. – Ася смотрела на стержни в кругу, не на меня. – Сегодня второй раз. В первый я подумала, что показалось.
Ночью я спустился в мастерскую приготовить верстак: утром я собирался переделывать Дашин кулон. На галерее я увидел свет из гостевой: дверь стояла открытой, и в двери, спиной ко мне, стоял Илья.
Я остановился у перил.
Даша стояла у кровати в пальто, а на кровати лежал ее застегнутый саквояж.
– Ты что делаешь? – спросил Илья.
– Я уеду. – Она говорила быстро. – Они придут сюда. За мной. Если меня тут не будет, они не придут, им тут нечего будет брать. Я поеду куда-нибудь, где меня никто не знает, и буду…
– Куда?
– Не знаю. Куда-нибудь.
Илья молча прошел в комнату, взял саквояж, убрал его обратно в шкаф и закрыл дверцу. Потом сказал, не оборачиваясь:
– Одну тебя найдут. А здесь Петр Алексеевич, Ася, Сема. Если ты до сих пор не поняла, как они сильны… как мы сильны, то ты ничего не понимаешь. Да и куда ты пойдешь ночью одна, когда тебя ищут?
– Это ты не понимаешь. Они придут сюда, Илья. Сюда, к вам.
– Пусть приходят. В этот дом никто чужой не войдет. – Он наконец повернулся к ней. – Если утром опять увижу собранный саквояж, запру его в испытательной камере.
Даша села на кровать.
– Ты всегда так? – спросила она.
– Как?
– Без… Просто уносишь.
– Да, – сказал Илья. – Сними пальто. Ты остаешься.
[Не входи. Он справится.]
Я и не собирался, и пошел вниз. С лестницы я слышал, как Илья вышел, прикрыл дверь, постоял и ушел к себе.
* * *
Утром я снял с Даши кулон и потом две ночи его переделывал. Работа была тонкая, но ничего нового.
[Здесь рвется. Вот здесь, на третьем узле. Держу.]
«Вижу.»
На третье утро Даша пришла в мастерскую по моему зову. Я надел ей кулон и застегнул цепочку. С виду он был все тот же.
– Теперь он тебя не только прячет лучше, но и путает следы, – сказал я. – Кто ищет, увидит тебя сразу во множестве мест по городу, которые будут постоянно меняться. Даже если они выйдут на Екатеринград, это отсрочит обнаружение.
– Надолго?
– Кто знает? – пожал я плечами. – Надеюсь, достаточно надолго, чтобы мы нашли их сами.
Утром еще через пару дней Ася сказала, войдя в нашу комнату:
– Дашу он больше не трогает. Видимо понял, что слишком долго отметать все варианты. Но он пошел по другому пути, по крови. Родня у нее в столице, одна тетка. И ее я не могу защитить. Скорее всего на нее уже вышли.
Письмо от тетки Леонид Карпович принес в тот же день. Тетка писала крупно и неровно: о Дарье спрашивал какой-то господин, она ему сказала, где Дарья, а теперь не знает, правильно ли сделала.
Я поехал один. Тетка, Клавдия Ивановна, жила в центре, в доходном доме, в двух комнатах на третьем этаже. На окнах стояла герань, пахло тестом. Ей было около пятидесяти, лицом она была похожа на Дашу, только суше. Она открыла мне дверь, вытирая руки в муке о фартук.
– Барон. – Она знала меня, мы договаривались о том, что Даша будет жить и работать в Лавке. Вид у нее был усталый. – Садитесь, я… я не ждала так скоро. Я только написала.
– Кто приходил, Клавдия Ивановна?
– Господин. – Она села напротив, на самый край стула, и руки положила на колени. – В хорошем пальто, с тростью. Назвался Сергеем Павловичем, по матери Дарьи родня, троюродный, что ли. Называл имена, места, чтобы доказать: сестру мою покойную, деревню, где она родилась. Принес конфет. Спрашивал, как Дарья, здорова ли, учится ли, я сказала, что при деле. Он очень обрадовался.
– Он что-то у вас взял?
– Взял? – Она не поняла. – Ничего он не брал, что у меня брать. Попросил только на память что-нибудь ее, если осталось. У нее гребень остался в комоде, деревянный, она его еще девочкой…
– И вы отдали?
– Отдала. – Клавдия Ивановна замолчала, и вдруг до нее дошло. – Я что-то сделала не так? Барон. Скажите. Я ей не мать, мы с ней не ладили, она у меня в углу сидела со своими свечками, и я… Ей плохо будет из-за этого? Из-за гребня?
– Будет труднее. Но вы не виноваты, вы же не знали. Он оставил какую-то информацию о себе?
– Адрес для писем. Сказал, если что понадобится. Вот. – Она достала из-за часов на комоде бумажку, сложенную вчетверо, и подала не глядя. – Барон. У нее ведь все будет в порядке?
– Будет, – кивнул я. – Обещаю.
Она кивнула в ответ.
* * *
Через пару знакомых по адресу на почте я довольно быстро вышел на контору недалеко от Плотины, с вывеской «Справки о родословных и наследствах».
Одна комната, стол, шкаф с папками до потолка, два стула для посетителей. На столе стояла открытая коробка тех же конфет, что он принес тетке. Лыткин, так звали хозяина, встал нам навстречу: мягкий, вежливый человек лет сорока, с очень белыми руками, это скорее всего было какое-то заболевание, в сюртуке, с перстнем без камня.
– Прошу. Садитесь, господа. – Он покосился на Сему, который остался стоять у двери и теперь загораживал ее целиком. – Чем могу?
– Я по поводу девочки, – сказал я. – Той, что живет в доме у пруда.
– Что вы имеете в виду? – он сделал вид, что не в курсе.
– Не увиливайте, я разговаривал с ее теткой, – нахмурился я. – Кто ищет девочку? Явно не вы, ее отслеживают через колдовство, а вы не колдун. Но вы забрали гребень. Значит вы знаете тех, кто ее ищет. Я уже знаю почти все, отпираться нет смысла.
Он нахмурился.
– А вам она зачем понадобилась? Я чего-то не знаю? У меня уже есть контракт, я не собираюсь с вами делиться, кем бы вы ни были, и ваш охранник-шкаф меня не пугает!
– Стоп. Чем вы торгуете? – спросил я, когда он остановился.
– А вы?.. – он ахнул и хлопнул себя по лбу.
– Вы уже все сказали, – усмехнулся я. – Для справки, я – работодатель той девочки, барон Петр Воронов.
– Твою мать… – прошипел Лыткин. – Я торгую сведениями. Только сведениями, барон, я не колдун и не держу девочек в подвале. – Он улыбнулся. – Есть дети, которых учили без права, и они нигде не записаны, ничьи. Я нахожу таких, и приношу ковенам весть. Мне платят как вестнику.
– Что-то не похожа нынешняя ситуация на обычную работу вестника, – покачал я головой. – Ее выслеживают с таким тщанием, что даже колдунья шестого ранга не может полностью ее спрятать, да и не думаю, что вестник стал бы ходить по теткам и красть гребни.
– Иногда детей хотят получить не по правилам, – он закатил глаза. – Чтобы не выглядеть совсем уж подозрительно, я продаю информацию дважды: один раз легитимным ковенам, и второй – тем, кто реально заказал. Я продал информацию о девочке двум ковенам. И второй хочет получить ее слишком сильно, настолько, что они предложили такую цену, от какой не отказываются.
Сема у двери переступил с ноги на ногу.
– Что за второй ковен? – спросил я.
– Я не спрашивал, – Лыткин развел руками. – Знаю только, что тоже с севера.
– Давайте список.
– Простите?
– Всех девочек, которых вы продавали, и всех покупателей. Сейчас.
– Я не совсем… – Он посмотрел на меня и понял, что я не шучу. – Барон, это моя контора и мои бумаги. У вас нет права…
Сема шагнул к шкафу. Шкаф был заперт, но Сему это не остановило: он дернул дверцу, и она отошла вместе с замком и куском косяка. Сема аккуратно прислонил ее к стене.
– Петр Алексеевич, – сказал он, глядя на полки, – что мне искать?
– Лучше ответьте, иначе то же самое может случиться с вашей рукой, – улыбнулся я елейной улыбкой.
Лыткин сидел и не двигался.
– Третья полка, синяя тетрадь, – сказал он наконец, ровно. – Там все. И покупатели тоже.
– Начало неплохое, – сказал я и взял тетрадь. – Но вы едете с нами.
Он посмотрел на Сему, на выломанную дверцу. Потом встал, надел пальто и взял трость.
Посланница ковена пришла утром, прямо под открытие. Вошла, закрыла за собой дверь и остановилась на пороге. Высокая, лет сорока, в сером дорожном пальто, в платке и перчатках. Хоня на прилавке прижал уши.
– Ирина Михайловна Корх, – сказала она, окая по-северному. – Я от ковена Седых Стариц. Мне сказали, здесь живет Дарья Корнилова, дочь нашего ковена. Я пришла за ней.
Глава 14
– Хозяин.
– Понятно. Но вы не колдун, и говорить мне не с вами. – Она посмотрела на Асю, которая стояла рядом со мной. – С вами. Вы колдунья, правила знаете. Девочка принадлежит ковену матери, а учили ее без позволения. Ссориться я не хочу. Я пришла за своим.
Ася молчала. За ее спиной стояла Даша и смотрела в пол.
– Откуда ковен узнал, где она? – спросил я.
– Нам принесли весть, – ответила Корх. – По правилам, через вестника. Вестнику заплачено.
– Вот он, ваш вестник. – Я кивнул на лестницу, где Сема держал приведенного из испытательной комнаты, где он ночевал, Лыткина, за плечо, не сильно, как держат в толпе ребенка. – Сергей Лыткин. Он продал весть о Даше вам и еще одному северному ковену, он не знает, какому, и, я так понимаю, отношения к Даше он никакого не имеет. Кстати, а можно увидеть какие-нибудь доказательства того, что вы из «хорошего» ковена?
– Говорить, похоже, мне все-таки придется с вами.
– Придется, – кивнул я.
Она снова посмотрела на Асю.
– Можно с вами наедине?
Ася поймала мой кивок и показала на дверь комнаты переговоров. Они ушли туда, вернулись через пять минут. О том, что там происходило, я собирался расспросить Лавку потом.
– Она не врет, – подытожила Ася.
– Хорошо. Вернемся к нашим баранам. Лыткин Дашу продал еще одному покупателю. Тот бы ее тихо забрал, а все подумали бы на вас. Он мне сам это рассказал. И, кажется, очень гордился.
Корх долго молча смотрела на меня. Потом пошла к лестнице.
Сема отпустил плечо Лыткина раньше, чем она подошла, и отступил. Корх взяла Лыткина за правую руку, за кисть, и провела по тыльной стороне его ладони большим пальцем, один раз, сверху вниз. Он вскрикнул. На коже осталась тонкая темная черта, вроде ожога.
– Мы не торгуем людьми, – сказала она ему тихо. – Не покупаем и не продаем. А нас сделали ширмой. Теперь тебя узнает любой из нас, в любом городе. Носи это с позором.
Она отпустила руку. Лыткин держал ее перед собой и смотрел на черту, и Сема снова взял его за плечо, теперь крепче.
– Он не колдун, – сказал я ей. – Знак ваш пусть носит, но судить его будет корона. Сегодня же за ним приедут.
– Берите. – Корх вернулась к прилавку. – Он мне больше не нужен. Но девочка нужна.
[Молчи. Она скажет сама. Я вижу.]
– Девочку вы не возьмете, – сказала Ася.
Сказала негромко и спокойно.
– Не возьму? – Корх смотрела на нее без злости. – По какому праву?
– По общим правилам. Даша моя ученица. Я беру ее здесь и сейчас. А ученицу колдуньи пятого ранга и выше ковен забрать не может. У меня шестой.
Корх долго смотрела на Асю.
– Шестой. В ваши годы. – Она протянула Асе руку, и Ася ее пожала. – Тогда я ее забрать не могу. Скажу ковену, что девочка учится у вас. С вами никто связываться не станет.
Даша за спиной Аси чуть не села на пол, ноги ее не держали.
– Ирина Михайловна. – Я достал из-под прилавка синюю тетрадь; страницу со вторым покупателем я переписал еще ночью. – Это его тетрадь. Тут все девочки, которых он продавал, и кому. Возьмите, вам нужнее. Проверьте, какие данные тут настоящие, а какие – фальшивка.
Она взяла тетрадь, открыла, прочла первую страницу и закрыла.
– Я их найду. – Она убрала тетрадь под пальто. – Спасибо вам, барон.
Она ушла. Хоня успокоился, только когда ее шаги стихли на улице.
Марк забрал Лыткина днем. Вечером я нашел Асю в лаборатории. Она стирала меловой круг и складывала стержни в коробку. На меня она не посмотрела.
– Я ее взяла, – сказала она. – Теперь назад не отыграешь.
– Знаю.
– А я не знаю, смогу ли. – Она положила в коробку последний стержень. – Я ведь знаю только, как учила Аглая. Пока интересно, учит. Стало неинтересно, бросает. Я другого не видела, Петя. Боюсь, что и я так же.
Она закрыла коробку и только тогда посмотрела на меня.
– Ты сегодня встала за нее против целого ковена, – сказал я. – Аглая бы так не сделала. Значит, ты уже не такая, как она.
– А если я устану? Учить, объяснять, быть мудрой и понимающей, как ты.
– Тогда скажешь мне. Вместе что-нибудь придумаем.
Ася помолчала, потом взяла со стола мел и сунула в карман.
Наверху, в столовой, все уже сидели за столом, дожидаясь ужина. Даша вошла вскоре после нас и с порога начала:
– Простите, я не знала, что так получится, я не…
– Стоп, – сказала Ася. – Вот тебе первый урок, колдовство потом. Не извиняйся, если не виновата. Ни передо мной, ни перед кем.
Даша стояла в дверях и молчала. Видно было, что ей опять хочется извиниться.
– Садись, – сказала Ася. – Теперь ты официально часть этого дома. Привыкай.
Сема внес пирог. Яблочный, в высокой форме, тот самый, который Даша пекла к Новому году.
– По Дашиному рецепту, – сказал он. – Это за ученицу.
Зоя молча подвинула тарелки.
[У меня в доме две колдуньи. Такого еще не было.]
Даша села, и Сема положил ей первый кусок. Никто не начинал есть, пока она не взяла вилку.
* * *
Магограф застучал в девятом часу, когда я сидел над чертежом дверей для малой канцелярии и пытался понять, зачем двору четыре двери там, где хватило бы двух.
[Петя, тебе лента идет. Из Новограда.]
Из Новограда мне писали редко. Сема каждый месяц получал оттуда письма от матери, длинные, на трех листах, с приписками отца на полях, но магограммы в Лавку из Новограда не приходили, по-моему, ни разу. Я отложил карандаш и пошел в комнату магографа.
Аппарат еще стучал. Лента ползла из щели, подрагивая, и ложилась кольцами на поднос. Я дождался, пока стук оборвется, и оторвал ее.
Подписано было: Лука Матвеич Жаров. Я не сразу вспомнил, но потом память все-таки подтянулась: ратуша, купель, зеленая вода, из которой я вылез, не чувствуя рук, и широкий краснолицый человек в купеческом сюртуке, который первым подошел ко мне после обряда и с порога перешел на «ты».
Хлеботорговец из Новограда, лет шестидесяти, зеленый камень в перстне на толстом пальце. Он звал меня в Новоград, не по делам Ложи, а просто так, пирогов поесть. Я обещал, но прошло три года, я был в Новограде один раз, по делу, и до него не доехал, хотя от трактира Петровых до его улицы было, как я теперь понимал, минут десять ходу.
«Петр. Банк, с которым я работаю двадцать лет, не продлевает мне кредит. Причин не называют. А знакомый человек из того же банка советует по-родственному быть весной в определенный день в отъезде, тогда, говорит, все уладится. Думаю, ты понимаешь, что это значит. Лука».
Я прочел это два раза. Что это значит, я понимал. Ему говорили не появляться в день голосования.
[Я прочла и не поняла. А если человека в тот день просто не будет? Ну уехал, и что? Я понимаю, что это важно, но не понимаю, чем. Мы с тобой читали про Ложу, но в правила выборов я, признаться, тогда не вникала.]
Я сел на стул у аппарата. Объяснять было лучше вслух, вслух самому становилось яснее.
– Голосующих в книге рода триста восемьдесят семь человек. Чтобы стать главой, мне нужно сто девяносто четыре. Больше половины всех, кто в книге, а не больше половины тех, кто проголосовал. Разницу понимаешь?
[Понимаю. Если человек не пришел, он не просто не голосовал. Он как бы против.]
– Да. Пришел и голосовал против, или не пришел вовсе, для счета это, в общем, одно и то же. А вот если пришел, но не проголосовал, то как бы за. Так старейшины придумали, чтобы на бумаге выглядело по-честному.
[Это как? Пришел и молчишь?]
– Да. Странно, но так. Вроде как «воздержался». Голос тайный, шифрованный, имени на нем нет, кто как голосовал, не узнает никто, и я тоже. Голосуют либо здесь, в столице, на съезде, либо у себя в городе, у старшего из Смарагдовых. У старшего есть машинка, она передает голос сюда по закрытой линии. И все разом, в один час, где бы ты ни был.
[А если в городе нет старшего?]
– Тогда ехать в ближний, где есть.
[И Луку «по-родственному» попросили не появляться.]
– Иначе ему закроют кредит, на котором держится его дело.
Я сложил ленту вдвое. Голос купить нельзя: он тайный, и тот, кто его купил, никогда не узнает, что получил за свои деньги. Но пустой стул купить можно. Неявка видна всем, и платить за нее уже вполне резонно. И это было умно. Тихо, технически законно и подло.
У кого в этой стране есть деньги, чтобы покупать пустые стулья десятками, потому что Лука Жаров явно не был единственным, и причину это делать, я знал. И это были не старейшины.
Они жили в этом же городе, и один из них, помнится, обещал мне, что я пожалею. Но у меня в руках была одна лента от одного человека, которому ничего не сказали прямо. Лента ничего не доказывала.
[Это они? Те двое?]
– Я не знаю.
[Петя.]
– Думаю, что да, Лада. Но думать и знать разное, и если я приду с этим к старейшинам, мне скажут, что у меня разыгралось воображение, и будут правы. Сначала надо понять, кто давит и на скольких. Потом будем думать, кто.
[А потом мы ответим.]
– Потом, – сказал я.
Она замолчала. Это было не согласие, я ее знал. Это было «ладно, я подожду, но я запомнила».
Я сел к аппарату и отбил Луке ответ. Тоже коротко.
«Лука Матвеич. Ни на что не соглашайся и ничего не подписывай. Запиши, кто, когда и что именно тебе сказал, слово в слово, с датой. Кредит я тебе найду. Про тот день поговорим отдельно. Петр».
Аппарат отстучал последнее слово и затих. Я сидел еще минуту, глядя на пустую щель, из которой больше ничего не ползло, и думал, что на пироги мне надо было ехать еще два года назад.
Список я вел с ноября. Обычная тетрадь в коленкоре, по странице на букву, по строке на каждого. Имя, город. У тех, о ком я что-то знал, еще и чем человек живет: Лука торговал хлебом, Ртищев служил в столице по какому-то ведомству, Куницын сидел в Верхневолжске, братья Рогожины гнали лес и так далее.
Правда, таких строк, с третьим столбцом, было меньше половины. Но вечером я все равно разложил тетрадь на столе и стал ставить карандашом кружки.
– Свое дело, – бормотал я вслух, в том числе Лавке. – Торговля, завод, подряд, лавка… У кого свое дело, у того почти наверняка кредит, заем или что-то такое. А где кредит, там возможность надавить.
[Это догадка.]
– Другого сейчас у меня просто нет.
[Ладно. Смотри. Тех, кто точно за, я считаю так: кто сам к тебе приходил, кто писал, кого Лазарев успел объехать, и они не отказались, кто тогда, на ритуале, руку искренне жал, и ты их помнишь.]
– По грубым подсчетам выходит около ста двадцати, – за три года, хотя моими заказчиками они становились не так часто, я так или иначе встретился с немалым числом Смарагдовых, куда большим, чем можно было ожидать.
[Против, по тому, что ты про них знаешь, человек семьдесят. Далеко, за границей, в таких местах, откуда к полудню не доедешь, человек шестьдесят. Остается около ста сорока. Вот они и решают.]
– Да. И если из них купят половину, мне нужны будут почти все остальные.
[Петя. А Луке кредит вернут? Вот пройдут выборы, он придет голосовать, а дальше что? Банк ведь не сам по себе передумал. Я к тому, что если ты попросишь людей идти, то за это заплатят они, не ты. Это надо понимать, прежде чем просить.]
– Я понимаю.
Утром Лавка ушла в Грозов. Там, через час после открытия, Зоя заглянула ко мне в мастерскую: ко мне пришла дама.
Аделаида Кирилловна Верещагина сидела в комнате бесед, прямая, как линейка, в темном платье с изумрудной брошью на груди, и смотрела на меня своими странными, очень молодыми глазами.
В мою первую зиму в Грозове, на собрании Ложи, она подошла ко мне с бокалом и за полчаса рассказала про всех, кто был в зале: кто чей, кто кому должен, кто с кем не разговаривает с позапрошлого года.
Про Грозовскую Грань я тогда узнал от нее больше, чем от графа Залесского. Она была старшей Смарагдовых в Грозове, и это значило, что машинка на голосовании стояла у нее.
– Спасибо, что пришли, Аделаида Кирилловна, – вежливо кивнул я.
– Не за что, – кивнула она. – Я не буду отнимать у вас утро, Петр Алексеевич. Вы написали, есть ли у меня какая-то информация о выборах, что я сочту странной?
– Точно так. Аделаида Кирилловна, вы переписываетесь со старшими соседних городов?
– Со всеми, с кем стоит.
– Мне надо знать, случалось ли такое, что кто-то из рода внезапно сообщал, что его не будет на месте в день выборов?
Она не переспросила, зачем. Она открыла сумочку и достала два конверта.
– Все-таки я подумала не зря. Это пришло на прошлой неделе. Одно из Верхневолжска, другое из Белоречья. Я их принесла, потому что они странные, и я два дня думала, кому их показать. Как вы и сказали, оба пишут, что в тот день приехать не смогут. У одного крупная сделка за границей, как раз в эти числа, никак не перенести. У другой дочь в дальнем городе родит в те дни, и она должна быть при ней. Оба извиняются. Оба очень вежливо. Но я знаю их обоих. У первого отродясь не было дел за границей. А дочь второй должна родить только в конце июня.
– Понятно, – я нахмурился. – А есть что-то про долги?
– Про какие долги?
– Про кредиты. Про банк. Пишут что-нибудь?
Она посмотрела на меня чуть дольше, чем надо было для ответа.
– Петр Алексеевич. Про долги пишут только в банк. Мне такое не сообщают.
– Я знаю.
– Тогда зачем вы спросили?
– На всякий случай, – вздохнул я. – Сейчас была бы полезна любая информация.
Она чуть усмехнулась одними губами и убрала конверты.
– Я вас попрошу об одном, – сказал я. – Собирайте такие письма. Не только те, которые вы сочтете подозрительными, вообще все, что касаются выборов и внезапной смены планов или еще чего. Только тихо. Если по городам пойдет слух, что барон Воронов считает, кто не придет, те, кто не придет, перестанут даже извиняться.
– Это я могу, Петр Алексеевич.
Она встала. Я встал за ней.
– И вот что, – сказала она уже у двери, не оборачиваясь, застегивая перчатку. – За Грозов не переживайте. Грозов придет весь.
– Благодарю, – я кивнул и улыбнулся.
* * *
Столичных Смарагдовых в книге рода было десятка четыре. Адреса я знал не все, но те, у кого в моей тетради стоял кружок, нашлись легко: у чьего дела есть вывеска, того найти несложно.
Я выбрал десятерых самых подходящих под профиль, и пошел по ним с рабочими поводами. Кому накопитель в лавку, кому защиту на контору, у кого купить товар.



























