444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ) » Текст книги (страница 9)
Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 06:00

Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Юрий Розин

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Я вернулся к прилавку и сразу схватился за часы.

«Лада. Варе. Сейчас.»

[Говорю. Она в классе, у нее лепка. Она уже встала. Бежит.]

– Из училища до нас двадцать минут на извозчике, если найдет сразу, – сказала Зоя и положила ленту под кассу, чтобы не потерялась. – Ты успеешь трижды надеть шубу и трижды снять. Сядь, Петя. Рожать не тебе.

[Как только Варя войдет, идем обратно в Грозов. Расписание подождет. Кто не хочет ехать, выходите на крыльцо.]

На крыльцо вышел только Леонид Карпович.

– Я останусь. Кто-то должен объяснить заказчикам, что барон уехал по семейному делу.

Ася вышла из коридора уже в пальто, с тяжелой сумкой. За ней шла Даша.

– Ты пойдешь со мной, – сказала ей Ася, не останавливаясь. – Мне нужна помощница: воду носить, подавать. Одевайся.

– Я никогда не была… где рожают.

– Все когда-то там были.

– Ась, если что, у Лары точно будут и акушерки, и врачи. Николай все-таки граф, – сказал я.

– А наложить чары для облегчения боли или для остановки кровотечений они смогут? – резко переспросила Ася. Я решил не лезть и поднял руки. – То-то!

Даша побежала наверх, а навстречу ей по лестнице спустился Сема с горячей кастрюлей, завернутой в полотенце.

– Бульон, – сказал он мне. – Я думал суп варить, но для Лары после родов будет лучше просто бульончик попить.

Он поставил кастрюлю на прилавок, Зоя молча переставила ее на стул.

Варя вбежала через четверть часа, в пальто нараспашку, с папкой под мышкой.

– Я здесь! – выдохнула она.

Окна погасли.

Почти час мы ждали в первом зале. Потом за окнами показались канал и горбатый мост, и Варя первой поспешила к двери.

* * *

В гостиной на первом этаже дома горели все лампы, какие были, и Николай ходил от окна к двери и обратно, а граф Ростовцев сидел в кресле у камина с газетой, которую держал на коленях вверх ногами. Наверху ходили, что-то говорила повитуха, ровно и неразборчиво, иногда ее голос становился громче, и тогда Николай останавливался посреди комнаты и прислушивался.

– Сколько еще? – спросил он меня, когда остановился в четвертый раз.

– Не знаю, Коля. С первым обычно долго. Может, до утра.

– Ты откуда знаешь?

– Просто знаю.

Он хотел еще что-то спросить, но не стал и снова пошел к окну.

– Сядь, – сказала Варя с дивана, где сидела с ногами, в Ларином платке. – Ты протрешь дорожку, Лара потом увидит и будет ругаться.

– Пусть ругается, – буркнул Николай.

– Сядь, Коля.

Он сел на край дивана, рядом с ней, просидел минуту, и снова встал.

Даша пробежала через гостиную на кухню с пустым кувшином и назад с полным, держа его обеими руками. Она была очень бледная, но бегала быстро.

Сема вышел из кухни с подносом и поставил его на стол так, что лампы качнулись.

– Ешьте все. – Он посмотрел на Николая, на графа. – Вы с утра ничего не ели, по лицам видно. Николай, вам особенно, ночь длинная.

– Сема, я не могу.

– А вы через не могу.

– Меня в свое время выгнали в сад, – сказал старый граф от камина, не поднимая глаз от газеты. – Когда ты рождался. В июле. Я два часа ходил вокруг дома, и на втором часу садовник спросил, не потерял ли я чего, а я так растерялся, что кивнул и мы минут пять искали непонятно что. Ешь, Николай, силы тебе еще понадобятся, и немало.

Николай сел и стал есть, кажется, даже не чувствуя вкуса.

– Варя, может, поднимешься? – сказал я. – Ларе…

– Оставь ее, – сказал Николай, не глядя на сестру. – Хочет тут сидеть, пусть сидит.

Варя ничего не сказала и подтянула платок выше.

Ася спустилась на несколько ступенек и сказала сверху:

– Все хорошо. Нужна еще горячая вода, Даша сейчас спустится. Коля, наверх не ходи. Все хорошо, слышишь?

И ушла наверх.

Под утро, когда за окном уже серело, сверху раздался крик. Не Ларин, ее воплей мы наслушались, тоненький и сердитый.

Николай застыл посреди гостиной и не двигался, и граф в кресле поднял наконец глаза от газеты.

Лекарь вышел на площадку лестницы, в рубашке с закатанными рукавами, и сказал оттуда, не тратя слов:

– Девочка. Мать в порядке. Через полчаса можно будет…

Николай кинулся наверх, не дослушав.

Через где-то час Николай спустился с дочкой на руках. Нес ее очень осторожно. Таким я его еще не видел. Он прошел мимо меня и мимо графа и остановился перед Варей, показал ей первой. Варя встала с дивана и взяла малышку из его рук.

Она держала ее долго и молчала. Никто ее не торопил. Я стоял рядом и знал, о чем она думает, но вслух об этом не говорят, тем более при брате.

Потом она отдала ее обратно, и следующим чести подержать малышку удостоился дедушка, но у графа она быстро заплакала и тот ее отдал. Четвертым стал я.

Я взял ее привычно: руки неожиданно помнили. Когда-то, в другой жизни, я так же держал свою дочь, такую же маленькую и очень недовольную тем, что весь ее мир перевернулся с ног на голову. Девочка открыла темные глаза и глянула будто бы прямо на меня, хотя я и знал, что пока что это невозможно.

[Какая прелесть!]

Чуть позже я стоял в дверях спальни на втором этаже и смотрел, как повитуха меняет белье на постели. Лара, бледная, с мокрыми волосами, сидела в кресле у окна и держала дочь, хотя было видно, что она вот-вот заснет.

– Как ты? – спросил я, подходя и садясь перед ней на корточки.

– Устала, – улыбнулась она.

– Счастлива?

– Конечно. Посмотри на нее.

– Она чудесная, – кивнул я. – Как ее зовут?

– Имя? – Лара как будто бы впервые об этом задумалась, хотя я знал, что они с Николаем много это обсуждали. – Соня, – сказала она, наконец. – Ее зовут Соня.

Колыбель мы с Семой привезли, когда Лара уже вставала и понемногу ходила по дому. Сема нес ее один, я только придерживал в дверях. В детской мы поставили ее у окна, и она тихонько закачалась.

Сделал я ее из темного иберийского ореха. Никаких контуров, просто дерево, и никакой машинной обработки, только руки и инструменты. В изголовье были вырезаны птицы, а по всей колыбельке тянулись узоры листьев и веточек.

Николай положил дочь в колыбель и качнул. Потом еще и еще.

– Тише, – сказал я с усмешкой. – Она не телега. – Можно качнуть один раз и позволить качаться самой. Я сделал так, чтобы она долго качалась.

– Я же просил никаких контуров, – чуть нахмурился Николай.

– Никаких контуров, чистая физика.

Я остановил колыбель ладонью, после чего плавно качнул один раз, и из-за довольно высокого центра тяжести она продолжила плавно качаться сама и дальше.

Лара встала, подошла, наклонилась к изголовью и долго смотрела на птиц.

– Варюш, нарисуешь мне таких же птиц в детской на стене? Пусть смотрит.

– Нарисую, конечно, – кивнула Варя.

* * *

Соню принесли в Лавку утром, когда Лавка уже стояла в Грозове. Всю дорогу она кричала, и в санях, и на крыльце, а на пороге вдруг замолчала. Николай даже остановился и растерянно на нее посмотрел.

– Вот! – сказала Лара, входя за ним. – Я же говорила. Дом ее успокоит. Я всегда думала, что это особенное место.

[Маленькая. Вот она какая. Я ее ждала с осени. Первое пополнение нашей большой семьи. Петя, я сейчас расплачусь…]

Варя улыбнулась.

Зоя вышла из-за прилавка и деловито заглянула в одеяло. Сема стоял у нее за спиной и боялся дышать.

Люльку, в которой ее привезли, поставили на прилавок. Хоня обошел люльку кругом, спрыгнул на пол, залез под прилавок и улегся прямо под ней. Оттуда он не вылез, пока Соню не унесли.

Даже Лиза приблизилась к зрителю, теперь уже изображенная не в полный рост, а по пояс, лишь бы рассмотреть малышку. В общем, прибавку все оценили по высшему разряду. И я знал, что детство у Сони будет просто чудесное.

* * *

Ася позвала меня снизу, и по голосу я понял, что дело срочное.

Она стояла у стола в лаборатории и держала Дашу за запястье, там, где была ее метка. Даша стояла смирно. На столе между ними лежали разобранные травы и мел.

– Ее метку кто-то прощупывает, – сказала Ася, не отпуская. – Прямо сейчас.

– Что это значит?

– Что ее ищут. – Она отпустила запястье, взяла мел и, пока говорила, начала вести круг по столешнице, прямо по травам. – Ритуалом поиска. Так ищут северные, это их стиль. Даша под кулоном, кулон ее прячет, вот они и давят на единственное, что нащупали, на мою метку.

– Кто?

– Не знаю. – Ася замкнула круг и положила в него три медных стержня. – Ее мать была колдуньей, как и ее брат, редчайший случай, и если это ковен ее матери, то они в своем праве.

– В каком праве?

– Она по нашим правилам их. – Ася подняла голову. – У колдунов ребенка может учить только тот, кому позволил его ковен. Дяде никто не позволял. Он учил ее сам, урывками, а потом пропал. Значит, она до сих пор принадлежит ковену матери, и они могут прийти и забрать ее. И ни стража, ни двор им слова не скажут.

Даша вся съежилась и прижала руку с меткой к груди.

[Кулон держит. Пока.]

– Сколько у нас времени? – спросил я.

– Не знаю. – Ася смотрела на стержни в кругу, не на меня. – Сегодня второй раз. В первый я подумала, что показалось.

Ночью я спустился в мастерскую приготовить верстак: утром я собирался переделывать Дашин кулон. На галерее я увидел свет из гостевой: дверь стояла открытой, и в двери, спиной ко мне, стоял Илья.

Я остановился у перил.

Даша стояла у кровати в пальто, а на кровати лежал ее застегнутый саквояж.

– Ты что делаешь? – спросил Илья.

– Я уеду. – Она говорила быстро. – Они придут сюда. За мной. Если меня тут не будет, они не придут, им тут нечего будет брать. Я поеду куда-нибудь, где меня никто не знает, и буду…

– Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь.

Илья молча прошел в комнату, взял саквояж, убрал его обратно в шкаф и закрыл дверцу. Потом сказал, не оборачиваясь:

– Одну тебя найдут. А здесь Петр Алексеевич, Ася, Сема. Если ты до сих пор не поняла, как они сильны… как мы сильны, то ты ничего не понимаешь. Да и куда ты пойдешь ночью одна, когда тебя ищут?

– Это ты не понимаешь. Они придут сюда, Илья. Сюда, к вам.

– Пусть приходят. В этот дом никто чужой не войдет. – Он наконец повернулся к ней. – Если утром опять увижу собранный саквояж, запру его в испытательной камере.

Даша села на кровать.

– Ты всегда так? – спросила она.

– Как?

– Без… Просто уносишь.

– Да, – сказал Илья. – Сними пальто. Ты остаешься.

[Не входи. Он справится.]

Я и не собирался, и пошел вниз. С лестницы я слышал, как Илья вышел, прикрыл дверь, постоял и ушел к себе.

* * *

Утром я снял с Даши кулон и потом две ночи его переделывал. Работа была тонкая, но ничего нового.

[Здесь рвется. Вот здесь, на третьем узле. Держу.]

«Вижу.»

На третье утро Даша пришла в мастерскую по моему зову. Я надел ей кулон и застегнул цепочку. С виду он был все тот же.

– Теперь он тебя не только прячет лучше, но и путает следы, – сказал я. – Кто ищет, увидит тебя сразу во множестве мест по городу, которые будут постоянно меняться. Даже если они выйдут на Екатеринград, это отсрочит обнаружение.

– Надолго?

– Кто знает? – пожал я плечами. – Надеюсь, достаточно надолго, чтобы мы нашли их сами.

Утром еще через пару дней Ася сказала, войдя в нашу комнату:

– Дашу он больше не трогает. Видимо понял, что слишком долго отметать все варианты. Но он пошел по другому пути, по крови. Родня у нее в столице, одна тетка. И ее я не могу защитить. Скорее всего на нее уже вышли.

Письмо от тетки Леонид Карпович принес в тот же день. Тетка писала крупно и неровно: о Дарье спрашивал какой-то господин, она ему сказала, где Дарья, а теперь не знает, правильно ли сделала.

Я поехал один. Тетка, Клавдия Ивановна, жила в центре, в доходном доме, в двух комнатах на третьем этаже. На окнах стояла герань, пахло тестом. Ей было около пятидесяти, лицом она была похожа на Дашу, только суше. Она открыла мне дверь, вытирая руки в муке о фартук.

– Барон. – Она знала меня, мы договаривались о том, что Даша будет жить и работать в Лавке. Вид у нее был усталый. – Садитесь, я… я не ждала так скоро. Я только написала.

– Кто приходил, Клавдия Ивановна?

– Господин. – Она села напротив, на самый край стула, и руки положила на колени. – В хорошем пальто, с тростью. Назвался Сергеем Павловичем, по матери Дарьи родня, троюродный, что ли. Называл имена, места, чтобы доказать: сестру мою покойную, деревню, где она родилась. Принес конфет. Спрашивал, как Дарья, здорова ли, учится ли, я сказала, что при деле. Он очень обрадовался.

– Он что-то у вас взял?

– Взял? – Она не поняла. – Ничего он не брал, что у меня брать. Попросил только на память что-нибудь ее, если осталось. У нее гребень остался в комоде, деревянный, она его еще девочкой…

– И вы отдали?

– Отдала. – Клавдия Ивановна замолчала, и вдруг до нее дошло. – Я что-то сделала не так? Барон. Скажите. Я ей не мать, мы с ней не ладили, она у меня в углу сидела со своими свечками, и я… Ей плохо будет из-за этого? Из-за гребня?

– Будет труднее. Но вы не виноваты, вы же не знали. Он оставил какую-то информацию о себе?

– Адрес для писем. Сказал, если что понадобится. Вот. – Она достала из-за часов на комоде бумажку, сложенную вчетверо, и подала не глядя. – Барон. У нее ведь все будет в порядке?

– Будет, – кивнул я. – Обещаю.

Она кивнула в ответ.

* * *

Через пару знакомых по адресу на почте я довольно быстро вышел на контору недалеко от Плотины, с вывеской «Справки о родословных и наследствах».

Одна комната, стол, шкаф с папками до потолка, два стула для посетителей. На столе стояла открытая коробка тех же конфет, что он принес тетке. Лыткин, так звали хозяина, встал нам навстречу: мягкий, вежливый человек лет сорока, с очень белыми руками, это скорее всего было какое-то заболевание, в сюртуке, с перстнем без камня.

– Прошу. Садитесь, господа. – Он покосился на Сему, который остался стоять у двери и теперь загораживал ее целиком. – Чем могу?

– Я по поводу девочки, – сказал я. – Той, что живет в доме у пруда.

– Что вы имеете в виду? – он сделал вид, что не в курсе.

– Не увиливайте, я разговаривал с ее теткой, – нахмурился я. – Кто ищет девочку? Явно не вы, ее отслеживают через колдовство, а вы не колдун. Но вы забрали гребень. Значит вы знаете тех, кто ее ищет. Я уже знаю почти все, отпираться нет смысла.

Он нахмурился.

– А вам она зачем понадобилась? Я чего-то не знаю? У меня уже есть контракт, я не собираюсь с вами делиться, кем бы вы ни были, и ваш охранник-шкаф меня не пугает!

– Стоп. Чем вы торгуете? – спросил я, когда он остановился.

– А вы?.. – он ахнул и хлопнул себя по лбу.

– Вы уже все сказали, – усмехнулся я. – Для справки, я – работодатель той девочки, барон Петр Воронов.

– Твою мать… – прошипел Лыткин. – Я торгую сведениями. Только сведениями, барон, я не колдун и не держу девочек в подвале. – Он улыбнулся. – Есть дети, которых учили без права, и они нигде не записаны, ничьи. Я нахожу таких, и приношу ковенам весть. Мне платят как вестнику.

– Что-то не похожа нынешняя ситуация на обычную работу вестника, – покачал я головой. – Ее выслеживают с таким тщанием, что даже колдунья шестого ранга не может полностью ее спрятать, да и не думаю, что вестник стал бы ходить по теткам и красть гребни.

– Иногда детей хотят получить не по правилам, – он закатил глаза. – Чтобы не выглядеть совсем уж подозрительно, я продаю информацию дважды: один раз легитимным ковенам, и второй – тем, кто реально заказал. Я продал информацию о девочке двум ковенам. И второй хочет получить ее слишком сильно, настолько, что они предложили такую цену, от какой не отказываются.

Сема у двери переступил с ноги на ногу.

– Что за второй ковен? – спросил я.

– Я не спрашивал, – Лыткин развел руками. – Знаю только, что тоже с севера.

– Давайте список.

– Простите?

– Всех девочек, которых вы продавали, и всех покупателей. Сейчас.

– Я не совсем… – Он посмотрел на меня и понял, что я не шучу. – Барон, это моя контора и мои бумаги. У вас нет права…

Сема шагнул к шкафу. Шкаф был заперт, но Сему это не остановило: он дернул дверцу, и она отошла вместе с замком и куском косяка. Сема аккуратно прислонил ее к стене.

– Петр Алексеевич, – сказал он, глядя на полки, – что мне искать?

– Лучше ответьте, иначе то же самое может случиться с вашей рукой, – улыбнулся я елейной улыбкой.

Лыткин сидел и не двигался.

– Третья полка, синяя тетрадь, – сказал он наконец, ровно. – Там все. И покупатели тоже.

– Начало неплохое, – сказал я и взял тетрадь. – Но вы едете с нами.

Он посмотрел на Сему, на выломанную дверцу. Потом встал, надел пальто и взял трость.

Посланница ковена пришла утром, прямо под открытие. Вошла, закрыла за собой дверь и остановилась на пороге. Высокая, лет сорока, в сером дорожном пальто, в платке и перчатках. Хоня на прилавке прижал уши.

– Ирина Михайловна Корх, – сказала она, окая по-северному. – Я от ковена Седых Стариц. Мне сказали, здесь живет Дарья Корнилова, дочь нашего ковена. Я пришла за ней.

Глава 14

– Хозяин.

– Понятно. Но вы не колдун, и говорить мне не с вами. – Она посмотрела на Асю, которая стояла рядом со мной. – С вами. Вы колдунья, правила знаете. Девочка принадлежит ковену матери, а учили ее без позволения. Ссориться я не хочу. Я пришла за своим.

Ася молчала. За ее спиной стояла Даша и смотрела в пол.

– Откуда ковен узнал, где она? – спросил я.

– Нам принесли весть, – ответила Корх. – По правилам, через вестника. Вестнику заплачено.

– Вот он, ваш вестник. – Я кивнул на лестницу, где Сема держал приведенного из испытательной комнаты, где он ночевал, Лыткина, за плечо, не сильно, как держат в толпе ребенка. – Сергей Лыткин. Он продал весть о Даше вам и еще одному северному ковену, он не знает, какому, и, я так понимаю, отношения к Даше он никакого не имеет. Кстати, а можно увидеть какие-нибудь доказательства того, что вы из «хорошего» ковена?

– Говорить, похоже, мне все-таки придется с вами.

– Придется, – кивнул я.

Она снова посмотрела на Асю.

– Можно с вами наедине?

Ася поймала мой кивок и показала на дверь комнаты переговоров. Они ушли туда, вернулись через пять минут. О том, что там происходило, я собирался расспросить Лавку потом.

– Она не врет, – подытожила Ася.

– Хорошо. Вернемся к нашим баранам. Лыткин Дашу продал еще одному покупателю. Тот бы ее тихо забрал, а все подумали бы на вас. Он мне сам это рассказал. И, кажется, очень гордился.

Корх долго молча смотрела на меня. Потом пошла к лестнице.

Сема отпустил плечо Лыткина раньше, чем она подошла, и отступил. Корх взяла Лыткина за правую руку, за кисть, и провела по тыльной стороне его ладони большим пальцем, один раз, сверху вниз. Он вскрикнул. На коже осталась тонкая темная черта, вроде ожога.

– Мы не торгуем людьми, – сказала она ему тихо. – Не покупаем и не продаем. А нас сделали ширмой. Теперь тебя узнает любой из нас, в любом городе. Носи это с позором.

Она отпустила руку. Лыткин держал ее перед собой и смотрел на черту, и Сема снова взял его за плечо, теперь крепче.

– Он не колдун, – сказал я ей. – Знак ваш пусть носит, но судить его будет корона. Сегодня же за ним приедут.

– Берите. – Корх вернулась к прилавку. – Он мне больше не нужен. Но девочка нужна.

[Молчи. Она скажет сама. Я вижу.]

– Девочку вы не возьмете, – сказала Ася.

Сказала негромко и спокойно.

– Не возьму? – Корх смотрела на нее без злости. – По какому праву?

– По общим правилам. Даша моя ученица. Я беру ее здесь и сейчас. А ученицу колдуньи пятого ранга и выше ковен забрать не может. У меня шестой.

Корх долго смотрела на Асю.

– Шестой. В ваши годы. – Она протянула Асе руку, и Ася ее пожала. – Тогда я ее забрать не могу. Скажу ковену, что девочка учится у вас. С вами никто связываться не станет.

Даша за спиной Аси чуть не села на пол, ноги ее не держали.

– Ирина Михайловна. – Я достал из-под прилавка синюю тетрадь; страницу со вторым покупателем я переписал еще ночью. – Это его тетрадь. Тут все девочки, которых он продавал, и кому. Возьмите, вам нужнее. Проверьте, какие данные тут настоящие, а какие – фальшивка.

Она взяла тетрадь, открыла, прочла первую страницу и закрыла.

– Я их найду. – Она убрала тетрадь под пальто. – Спасибо вам, барон.

Она ушла. Хоня успокоился, только когда ее шаги стихли на улице.

Марк забрал Лыткина днем. Вечером я нашел Асю в лаборатории. Она стирала меловой круг и складывала стержни в коробку. На меня она не посмотрела.

– Я ее взяла, – сказала она. – Теперь назад не отыграешь.

– Знаю.

– А я не знаю, смогу ли. – Она положила в коробку последний стержень. – Я ведь знаю только, как учила Аглая. Пока интересно, учит. Стало неинтересно, бросает. Я другого не видела, Петя. Боюсь, что и я так же.

Она закрыла коробку и только тогда посмотрела на меня.

– Ты сегодня встала за нее против целого ковена, – сказал я. – Аглая бы так не сделала. Значит, ты уже не такая, как она.

– А если я устану? Учить, объяснять, быть мудрой и понимающей, как ты.

– Тогда скажешь мне. Вместе что-нибудь придумаем.

Ася помолчала, потом взяла со стола мел и сунула в карман.

Наверху, в столовой, все уже сидели за столом, дожидаясь ужина. Даша вошла вскоре после нас и с порога начала:

– Простите, я не знала, что так получится, я не…

– Стоп, – сказала Ася. – Вот тебе первый урок, колдовство потом. Не извиняйся, если не виновата. Ни передо мной, ни перед кем.

Даша стояла в дверях и молчала. Видно было, что ей опять хочется извиниться.

– Садись, – сказала Ася. – Теперь ты официально часть этого дома. Привыкай.

Сема внес пирог. Яблочный, в высокой форме, тот самый, который Даша пекла к Новому году.

– По Дашиному рецепту, – сказал он. – Это за ученицу.

Зоя молча подвинула тарелки.

[У меня в доме две колдуньи. Такого еще не было.]

Даша села, и Сема положил ей первый кусок. Никто не начинал есть, пока она не взяла вилку.

* * *

Магограф застучал в девятом часу, когда я сидел над чертежом дверей для малой канцелярии и пытался понять, зачем двору четыре двери там, где хватило бы двух.

[Петя, тебе лента идет. Из Новограда.]

Из Новограда мне писали редко. Сема каждый месяц получал оттуда письма от матери, длинные, на трех листах, с приписками отца на полях, но магограммы в Лавку из Новограда не приходили, по-моему, ни разу. Я отложил карандаш и пошел в комнату магографа.

Аппарат еще стучал. Лента ползла из щели, подрагивая, и ложилась кольцами на поднос. Я дождался, пока стук оборвется, и оторвал ее.

Подписано было: Лука Матвеич Жаров. Я не сразу вспомнил, но потом память все-таки подтянулась: ратуша, купель, зеленая вода, из которой я вылез, не чувствуя рук, и широкий краснолицый человек в купеческом сюртуке, который первым подошел ко мне после обряда и с порога перешел на «ты».

Хлеботорговец из Новограда, лет шестидесяти, зеленый камень в перстне на толстом пальце. Он звал меня в Новоград, не по делам Ложи, а просто так, пирогов поесть. Я обещал, но прошло три года, я был в Новограде один раз, по делу, и до него не доехал, хотя от трактира Петровых до его улицы было, как я теперь понимал, минут десять ходу.

«Петр. Банк, с которым я работаю двадцать лет, не продлевает мне кредит. Причин не называют. А знакомый человек из того же банка советует по-родственному быть весной в определенный день в отъезде, тогда, говорит, все уладится. Думаю, ты понимаешь, что это значит. Лука».

Я прочел это два раза. Что это значит, я понимал. Ему говорили не появляться в день голосования.

[Я прочла и не поняла. А если человека в тот день просто не будет? Ну уехал, и что? Я понимаю, что это важно, но не понимаю, чем. Мы с тобой читали про Ложу, но в правила выборов я, признаться, тогда не вникала.]

Я сел на стул у аппарата. Объяснять было лучше вслух, вслух самому становилось яснее.

– Голосующих в книге рода триста восемьдесят семь человек. Чтобы стать главой, мне нужно сто девяносто четыре. Больше половины всех, кто в книге, а не больше половины тех, кто проголосовал. Разницу понимаешь?

[Понимаю. Если человек не пришел, он не просто не голосовал. Он как бы против.]

– Да. Пришел и голосовал против, или не пришел вовсе, для счета это, в общем, одно и то же. А вот если пришел, но не проголосовал, то как бы за. Так старейшины придумали, чтобы на бумаге выглядело по-честному.

[Это как? Пришел и молчишь?]

– Да. Странно, но так. Вроде как «воздержался». Голос тайный, шифрованный, имени на нем нет, кто как голосовал, не узнает никто, и я тоже. Голосуют либо здесь, в столице, на съезде, либо у себя в городе, у старшего из Смарагдовых. У старшего есть машинка, она передает голос сюда по закрытой линии. И все разом, в один час, где бы ты ни был.

[А если в городе нет старшего?]

– Тогда ехать в ближний, где есть.

[И Луку «по-родственному» попросили не появляться.]

– Иначе ему закроют кредит, на котором держится его дело.

Я сложил ленту вдвое. Голос купить нельзя: он тайный, и тот, кто его купил, никогда не узнает, что получил за свои деньги. Но пустой стул купить можно. Неявка видна всем, и платить за нее уже вполне резонно. И это было умно. Тихо, технически законно и подло.

У кого в этой стране есть деньги, чтобы покупать пустые стулья десятками, потому что Лука Жаров явно не был единственным, и причину это делать, я знал. И это были не старейшины.

Они жили в этом же городе, и один из них, помнится, обещал мне, что я пожалею. Но у меня в руках была одна лента от одного человека, которому ничего не сказали прямо. Лента ничего не доказывала.

[Это они? Те двое?]

– Я не знаю.

[Петя.]

– Думаю, что да, Лада. Но думать и знать разное, и если я приду с этим к старейшинам, мне скажут, что у меня разыгралось воображение, и будут правы. Сначала надо понять, кто давит и на скольких. Потом будем думать, кто.

[А потом мы ответим.]

– Потом, – сказал я.

Она замолчала. Это было не согласие, я ее знал. Это было «ладно, я подожду, но я запомнила».

Я сел к аппарату и отбил Луке ответ. Тоже коротко.

«Лука Матвеич. Ни на что не соглашайся и ничего не подписывай. Запиши, кто, когда и что именно тебе сказал, слово в слово, с датой. Кредит я тебе найду. Про тот день поговорим отдельно. Петр».

Аппарат отстучал последнее слово и затих. Я сидел еще минуту, глядя на пустую щель, из которой больше ничего не ползло, и думал, что на пироги мне надо было ехать еще два года назад.

Список я вел с ноября. Обычная тетрадь в коленкоре, по странице на букву, по строке на каждого. Имя, город. У тех, о ком я что-то знал, еще и чем человек живет: Лука торговал хлебом, Ртищев служил в столице по какому-то ведомству, Куницын сидел в Верхневолжске, братья Рогожины гнали лес и так далее.

Правда, таких строк, с третьим столбцом, было меньше половины. Но вечером я все равно разложил тетрадь на столе и стал ставить карандашом кружки.

– Свое дело, – бормотал я вслух, в том числе Лавке. – Торговля, завод, подряд, лавка… У кого свое дело, у того почти наверняка кредит, заем или что-то такое. А где кредит, там возможность надавить.

[Это догадка.]

– Другого сейчас у меня просто нет.

[Ладно. Смотри. Тех, кто точно за, я считаю так: кто сам к тебе приходил, кто писал, кого Лазарев успел объехать, и они не отказались, кто тогда, на ритуале, руку искренне жал, и ты их помнишь.]

– По грубым подсчетам выходит около ста двадцати, – за три года, хотя моими заказчиками они становились не так часто, я так или иначе встретился с немалым числом Смарагдовых, куда большим, чем можно было ожидать.

[Против, по тому, что ты про них знаешь, человек семьдесят. Далеко, за границей, в таких местах, откуда к полудню не доедешь, человек шестьдесят. Остается около ста сорока. Вот они и решают.]

– Да. И если из них купят половину, мне нужны будут почти все остальные.

[Петя. А Луке кредит вернут? Вот пройдут выборы, он придет голосовать, а дальше что? Банк ведь не сам по себе передумал. Я к тому, что если ты попросишь людей идти, то за это заплатят они, не ты. Это надо понимать, прежде чем просить.]

– Я понимаю.

Утром Лавка ушла в Грозов. Там, через час после открытия, Зоя заглянула ко мне в мастерскую: ко мне пришла дама.

Аделаида Кирилловна Верещагина сидела в комнате бесед, прямая, как линейка, в темном платье с изумрудной брошью на груди, и смотрела на меня своими странными, очень молодыми глазами.

В мою первую зиму в Грозове, на собрании Ложи, она подошла ко мне с бокалом и за полчаса рассказала про всех, кто был в зале: кто чей, кто кому должен, кто с кем не разговаривает с позапрошлого года.

Про Грозовскую Грань я тогда узнал от нее больше, чем от графа Залесского. Она была старшей Смарагдовых в Грозове, и это значило, что машинка на голосовании стояла у нее.

– Спасибо, что пришли, Аделаида Кирилловна, – вежливо кивнул я.

– Не за что, – кивнула она. – Я не буду отнимать у вас утро, Петр Алексеевич. Вы написали, есть ли у меня какая-то информация о выборах, что я сочту странной?

– Точно так. Аделаида Кирилловна, вы переписываетесь со старшими соседних городов?

– Со всеми, с кем стоит.

– Мне надо знать, случалось ли такое, что кто-то из рода внезапно сообщал, что его не будет на месте в день выборов?

Она не переспросила, зачем. Она открыла сумочку и достала два конверта.

– Все-таки я подумала не зря. Это пришло на прошлой неделе. Одно из Верхневолжска, другое из Белоречья. Я их принесла, потому что они странные, и я два дня думала, кому их показать. Как вы и сказали, оба пишут, что в тот день приехать не смогут. У одного крупная сделка за границей, как раз в эти числа, никак не перенести. У другой дочь в дальнем городе родит в те дни, и она должна быть при ней. Оба извиняются. Оба очень вежливо. Но я знаю их обоих. У первого отродясь не было дел за границей. А дочь второй должна родить только в конце июня.

– Понятно, – я нахмурился. – А есть что-то про долги?

– Про какие долги?

– Про кредиты. Про банк. Пишут что-нибудь?

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем надо было для ответа.

– Петр Алексеевич. Про долги пишут только в банк. Мне такое не сообщают.

– Я знаю.

– Тогда зачем вы спросили?

– На всякий случай, – вздохнул я. – Сейчас была бы полезна любая информация.

Она чуть усмехнулась одними губами и убрала конверты.

– Я вас попрошу об одном, – сказал я. – Собирайте такие письма. Не только те, которые вы сочтете подозрительными, вообще все, что касаются выборов и внезапной смены планов или еще чего. Только тихо. Если по городам пойдет слух, что барон Воронов считает, кто не придет, те, кто не придет, перестанут даже извиняться.

– Это я могу, Петр Алексеевич.

Она встала. Я встал за ней.

– И вот что, – сказала она уже у двери, не оборачиваясь, застегивая перчатку. – За Грозов не переживайте. Грозов придет весь.

– Благодарю, – я кивнул и улыбнулся.

* * *

Столичных Смарагдовых в книге рода было десятка четыре. Адреса я знал не все, но те, у кого в моей тетради стоял кружок, нашлись легко: у чьего дела есть вывеска, того найти несложно.

Я выбрал десятерых самых подходящих под профиль, и пошел по ним с рабочими поводами. Кому накопитель в лавку, кому защиту на контору, у кого купить товар.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю