444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 06:00

Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Юрий Розин

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Четвертую пластину Илья зажал сам, без подсказки, и зажал правильно: не за край, где контур выходит к клемме, а за глухую сторону. Я заметил это краем глаза и ничего не сказал. Щуп шел по латуни ровно, линия ложилась туда, куда я ее вел по памяти, хотя образца на столе не было.

Верещагина увезла машинку в Грозов наутро после починки, но той ночи, что она простояла у меня в мастерской, мне хватило: я мог бы положить этот контур с закрытыми глазами, и, честно говоря, где-то после шестой копии примерно так и делал.

– Шаг тут восемь десятых? – спросил Илья, не поднимая головы. – На прошлой был восемь, а здесь, по-моему, уже плывет.

– Восемь. Это у тебя рука плывет. Ты опять о своей дороге думаешь?

Он не стал отпираться. Рука у него, впрочем, была крепкая, лучше моей в его годы, и мысли о постороннем ей не мешали. Вслух я сказал только, чтобы он подал мне следующую пластину.

[Петя. А если такую найдут раньше времени? Ну, у кого-нибудь в городе. Это ведь ты ее сделал, а не Ложа.]

– Пока на ней нет печатей, это просто ящик. Вещь из моей мастерской, я такие могу хоть на продажу ставить. А как Явский с Парской приложат кольца, это уже не моя вещь, это вещь старейшин. Подлогом ее назвать будет некому.

[Тогда я бы их у себя держала. В стене, у себя. А в последний день разослать разом, чтобы никто не успел.]

– Нет. Они должны лежать у старших в городах, у кого машинки стоят, а речь может идти в том числе и о городах за границей, что нужно учитывать. Мы должны отправлять машинки в самые дальние точки первым делом. А если машинки простоят у кого-нибудь слишком долго, их могут найти подкупленные Навским и Устюговым слуги или еще кто. Так что все постепенно и по очереди.

Лавка не стала спорить, но я почувствовал, что ей это не нравится. Мне самому, по правде, не очень нравилось отдавать свою работу за просто так, но это было неизбежно, с учетом обстоятельств.

Илья положил передо мной пластину и сел точить щуп. Готовую копию я закрыл и поставил к стене, к трем другим.

Так прошло несколько дней. По утрам я торговал в Грозове, а после перехода, в столице, мы с Ильей закрывались в мастерской и до вечера клали контуры. Когда очередная партия была готова, я ехал к Явскому за печатями, возвращался и отправлял. Сначала в самые дальние города, чтобы дошло к сроку, потом в ближние.

Каждый ящик уходил запечатанным, с письмом от старейшин: запас, хранить до дня выборов. Старший города получал ящик и письмо и ничего больше. Что внутри и кто это сделал, ему знать было незачем, и если их собственные машинки останутся рабочими, то и использовать было не нужно.

Первую партию я привез к Явскому сам, на извозчике, четыре ящика. Парская уже сидела у него.

Печать была устроена просто. В крышку каждого ящика я заранее врезал латунную бляху, Явский грел над свечой палочку зеленой мастики, капал на бляху и прикладывал кольцо. Потом то же делала Парская, рядом, на палец правее. Мастика пахла жженым сахаром.

– Сколько еще будет партий? – спросила Парская, когда они закончили. – И когда.

– Не уверен, нужно покрыть все города, где есть риски мухлежа, а это… – я вздохнул, – много городов. Как успеем, в общем.

– Хорошо. – Она сняла кольцо, протерла его платком и надела обратно. – Жгутову о ящиках ни слова. Пока не придет день голосования.

– Любовь Ильинична, – начал Явский, но она на него даже не посмотрела.

– Это мое условие, Петр Алексеевич.

– Я и не собирался спорить, – пожал я плечами. – Мне он тоже не особо нравится, не переживайте.

Собственно, спорить тут было не с чем. Будет даже лучше, если Жгутов узнает тогда, когда возразить будет уже нечем.

* * *

Вечером накануне выборов я в последний раз открыл тетрадь со списком голосующих. Не потому что в ней могло что-то поменяться, просто руки сами к ней тянулись.

[Сто девяносто четыре. Если все, кого ты обошел, придут, и если половина тех, кому ты писал, не соврала, и если… в общем, гарантий никаких.]

– Да… – протянул я. – Впритык.

[Если честно, я бы на такое не поставила ни копейки. Извини.]

– Да чего там.

Я закрыл тетрадь. На том берегу пруда зажглось первое окно, рано, еще было светло. А внизу хлопнула дверь, и по голосам я понял, что это не клиент, и пошел вниз.

Ася стояла в первом зале в дорожном, с саквояжем у ног, а Сема уже тащил мимо нее два мешка в сторону лифта, даже не сняв шапки. Обоих обветрило, Сема загорел пятнами, Ася похудела. Я обнял сначала ее, потом его, вместе с мешками.

– Про ковен расскажу после выборов, – сказала Ася. – Там длинно, и там надо будет еще работать. Возможно, тебе в том числе.

– Что-нибудь срочное?

– Нет. Ковен матери Даши их уже неслабо прижал, так что они задрали лапки и легли: «Мы белые-пушистые, ничего не знали», – и так далее. Так что пока что это более чем терпит. Но кто их знает, что будет, когда первый испуг пройдет.

– Хозяюшка, у тебя там Даша что-то пекла? – спросил Сема. – Я с порога чую, что не просто с яблоком. С чем еще?

[С яблоком и с брусникой. Ей Лара показала рецепт.]

– О-о-о! Надо будет оценить! – сказал он с удовольствием и ушел наверх, откуда вскоре загремело.

Ужинали наверху вчетвером. Илья с Дашей поужинали до нас и разошлись, Зоя сказала, что сыта, и ушла к себе. За столом остались те, кто знал, что будет со мной, если завтра не выйдет.

Никто об этом не говорил, впрочем. Ася подкладывала Семе пирог и говорила, что в дороге он две недели ел что попало, Сема не спорил и ел. Варя ела мало.

– Завтра стол накрою, – сказал Сема, отодвигая тарелку. – Горячее, рыбу, пироги. На всех, кто придет.

Я кивнул. Варя положила вилку.

– Во сколько ты вернешься?

– Не знаю. Голосуют в полдень, потом считают. Если все хорошо, то еще обряд. Но в любом случае скорее всего к вечеру.

– Это не ответ. Мне нужен час.

– К семи.

– Хорошо. – Она посмотрела на меня твердо. – К семи я жду тебя здесь. Дольше я ждать не буду, я поеду туда.

– Туда нельзя, Варь.

– Значит, к семи.

Больше она об этом не сказала ни слова и до конца ужина говорила с Асей про Дашину учебу, а я смотрел на нее и думал, что, если ничего не получится, то ради нее я выберусь оттуда в любом случае и мы подадимся в бегство.

Сема ушел мыть посуду, Ася за ним. Мы с Варей остались у окна. Лавка подождала, пока на лестнице стихнет.

[Петя. Завтра я тебя не увижу и не услышу. Я на это согласилась, ты меня знаешь. Но пообещай мне одно. Чем бы оно ни кончилось, первой узнаю я. Не Варя. Я.]

Варя на меня посмотрела, она это слышала тоже.

– Раз мы связаны, ты узнаешь первой в любом случае, – улыбнулся я.

* * *

Разбудила меня Лавка раньше, чем я просил.

[Петя, вставай. Магограф. Тебе пишут из Белоречья.]

Было начало восьмого, за окном цвела яблоня у соседского забора, и Сема возился на кухне: он, как обещал, встал в пять, чтобы начать готовить праздничный ужин.

Ленту я прочел стоя. Старший Грани из Белоречья писал коротко: ночью машинка в его доме перестала работать, он вскрыл запас, присланный старейшинами, и будет голосовать по нему, о случившемся извещает наследника и старейшин. Пока я читал, магограф застучал опять. Верхневолжск. Другой почерк, та же история, и тоже ночью.

[Два. Петя, два! Ты говорил, что они пойдут по городам, и они пошли, и у них ничего не вышло! Я бы сейчас прыгала, если бы умела.]

– Погоди прыгать. Это те, кто написал. Кто не написал, мы узнаем в полдень.

Но она была права, и я чувствовал то же самое, просто не говорил этого вслух. Поломки происходили повсюду, но там, где происходили, старший ночью открывал ящик с двумя печатями. А Жгутов сейчас сидел где-то над такой же лентой и впервые читал слово «запас».

Третья лента, из Москова, пришла, пока я одевался. Я убрал все три в карман, спустился в первый зал и там, у прилавка, снял часы.

В крышке часов был рубин Яхонтовых, и о том, чей это камень, в Ложе Смарагдовых знать никому не стоило. Кот Хоня лежал на углу прилавка. Я положил часы ему под лапу.

– Сторожи, – строго сказал ему я.

Он боевито мявкнул.

Дверь открылась. Солнце на крыльце было уже по-майски теплым. Я вышел, и за спиной она закрылась тоже сама.

Изумрудный дом стоял в старом центре, в переулке за Плотиной, и я проезжал мимо него, наверное, раз двадцать, не зная, что это он. Три этажа темного камня, ставни с уличной стороны не открывались так давно, что краска на них была одного цвета со стеной.

Свой дом у рода в столице был всегда, старейшины его содержали, но без главы в нем почти не бывали, и большой зал открывали только на съезд. Я вошел в дверь, которую мне открыл человек с изумрудным камнем в оправе очков, и поднялся по лестнице один. Так было положено: тот, за кого голосуют, входит последним, к самому открытию голосования, а что говорят о нем в зале до этого, его не касается.

В голове было тихо. Я привык к этой тишине за двадцать минут на извозчике, но в зале она стала еще заметнее: много людей, много голосов, и ни одного внутри. Ощущения, что я иду на плаху, не было, но мысли о возможном исходе занимали разум, тут было ничего не поделать.

Зал занимал весь второй этаж, в два света, с окнами под потолком, и в их лучах стояла пыль. Людей было человек двести, все стояли, стульев почти не было. А посреди пола, вровень с паркетом, был вмурован камень.

Темный, шириной в два шага, с пятигранной выемкой, такой же, что и у грозовского камня, у которого меня окунали в купель. Паркет расходился от него, как круги по воде.

Гул от дверей пошел на убыль, но не сразу, волной. А потом через зал ко мне пошел человек, и я узнал его раньше, чем он дошел: красное лицо, купеческий сюртук, зеленый камень в перстне на толстом пальце. Лука Матвеич Жаров, новоградский хлеботорговец.

– Приехал, – сказал он и обнял меня при всех, крепко, пахло от него дорогой и хлебом. – Ты рад, это я вижу.

– Рад, Лука Матвеич. Жаль, что не удалось выбраться на пироги.

– Пироги никуда не делись. Выиграешь, приедешь главой, съешь двойную порцию.

Старейшины были у камня, но не вместе. Явский сидел на единственном стуле с высокой спинкой, Парская стояла в двух шагах от него, прямая, как всегда, и смотрела в зал. Жгутов сидел на простом стуле поодаль, трость между колен, и вот он на меня как раз смотрел.

Распорядитель вышел на середину и сказал, что наследник прибыл и что съезд открыт. Больше ничего. Тишина сделалась полной. Я знал, что сейчас говорить надо мне.

– Меня зовут Петр Воронов, – начал я. – Многие из вас меня не видели никогда, и это нормально, я три года наследник и не ездил по городам, я работал. Я мастер-артефактор, у меня лавка в столице, и лавка в Грозове.

Я помолчал. Косая полоса света из-под потолка лежала на паркете, до камня ей оставалось шага два.

– Чего я хочу для рода? Я хочу, чтобы за Смарагдовых решали Смарагдовы. Этой весной многие из вас видели другое: чужая Грань решает, кто из вас поедет в день голосования в отъезд, а кто останется без кредита. Так не должно быть. Богатства я вам не обещаю, это не по моей части. Не обещаю власть. Я обещаю, что при мне никто чужой не будет решать, кому из вас приходить в этот зал.

Было тихо, потом в тишине кто-то сказал, негромко, но так, что услышали все:

– Лавочник.

Это был грузный человек у левой стены, в шубе, хотя на дворе стоял май. Я повернулся к нему.

– Да. У меня лавка, и я в ней торгую и чиню артефакты. Работа моя честная, и мне за нее не стыдно.

– Чужак, – сказал другой голос, молодой, из середины.

– Кровь говорит иначе, и это проверили при всех. Если кому-то купели мало, я не знаю, что еще предложить.

– Человек двора, – сказал третий, сухой, у окна.

– Со двором я знаком, не скрываю. Я делал для двора вещи, и двор меня за них отблагодарил, вы читали газеты. Но дела рода двор не решает и при мне решать не будет.

Парская за все это время не повернула головы. Если бы она сейчас сказала за меня хоть слово, это могло бы как минимум дать Жгутову возможность уцепиться за ее необъективность.

Распорядитель посмотрел на часы.

– Без четверти. Господа, прошу к ящику. Кто голосует здесь, в своих городах не считается.

Ящик стоял под окнами, простой, из темного дерева, с двумя отделениями внутри и дырой сверху, в которую входила рука до локтя. Шар брали из корзины, опускали руку, и там, внутри, он падал глухо, направо или налево, по звуку этого было не понять.

Приемная машинка стояла на столе у той же стены. Ящик, похожий на грозовский, только побольше, при нем человек Ложи с ножницами резал ленту по мере того, как она выходила, и подавал распорядителю. А тот читал вслух. За или против.

Я считал про себя и понятия не имел, чего ждать в следующую секунду. По тетради я помнил, кто мне писал и кто не ответил. А вот что они сделали, когда дошли до машинки, по тетради было не прочесть.

Наконец, голосование через ящик закончилось, проголосовали все присутствующие. Верхний короб сняли и шары быстро пересчитали дважды.

– «За» – сто двенадцать! – объявил распорядитель. – «Против» – восемьдесят четыре!

Я посмотрел в зал.

– За! – объявил распорядитель, подойдя к человеку у приемной машинки. – Против! За!..

Человек с ножницами поднял руку. Лента не выходила. Он постучал по ящику пальцем, как стучат по часам, но лента не вышла все равно.

– Линия стоит, – сказал распорядитель в зал.

Зал зашумел. Я оттолкнулся от стены и пошел к столу, не быстро, потому что бежать мне было некуда. Линия не умерла сама. Я чувствовал ее: тонкая мана, которая шла от ящика в стену и дальше, была на месте, ее просто давили.

Давили оттуда, где на кованой подставке у стены горел светильник. Я не стал ничего трогать руками. Я поднял ладонь, и подставка раскрылась сама, на глазах у всего зала: кованый лепесток отошел от стержня, другой, третий, и внутри, на дне, обнаружилась плоская коробочка размером с табакерку, вся в тонких медных линиях.

Ее я тоже не тронул. Я только вынул из нее ману, как вынимают чеку, и машинка за моей спиной застучала снова. Явский поднялся со своего стула первым и подошел, тяжело, но быстро. Он посмотрел на коробочку, снял с пальца кольцо и прижал его к крышке, своей маной размягчив материал до состояния воска.

– Под печать старейшин, – сказал он громко, на весь зал. – До разбора. Никому не трогать.

– Господа старейшины! – Жгутов неожиданно встал, опершись на трость. – Линия сломалась при счете. Значит, счет под сомнением, весь, от первого города. И я хочу спросить при всех: кто делал запасные ящики, по которым сегодня голосуют Белоречье, Верхневолжск и Москов? Ложа мне ящиков не присылала. Их кто-то сделал здесь, в столице, и я догадываюсь, чьи это руки. Если ящики, по которым за наследника голосуют, делал сам наследник, то как это, по-вашему, называется? И меня, старейшину этого рода, об этих ящиках не известил никто. Ни словом. И коробку эту нашел опять он. Один, и сразу, не глядя. Я бы на вашем месте спросил, откуда он знал, где искать.

Он сказал все, что мог, и сказал, надо признать, вообще-то толково. Я открыл рот, но Явский поднял руку, и я не стал влезать.

– Ящики делал наследник, это правда, но по нашему слову, – сказал Явский. – И печать на них моя, Федор Кузьмич, а также Любови Ильиничны. Ложа решает большинством, так было при наших отцах, и ты это знаешь не хуже меня. Извещать третьего по уставу никто не обязан, иначе бы род не решил ничего и никогда. А счет просто продолжится, ты ведь сам знаешь, что сообщения приходят с задержкой, так как дешифровщику нужно переключаться между кодами разных машин.

– А подставку раскрыли у всех на глазах, – добавила Парская. – Если даже это был план наследника, объясни, в чем он мог состоять? Все, что полезного ты сейчас можешь сказать о коробке – кто ее положил. Если нет, пусть читают дальше.

Зал замолчал по-другому, не выжидающе, а удивленно. Двое старейшин против третьего, при всех, впервые. Жгутов этого не ожидал. И он ничего не ответил.

– Линия в порядке, – сказал человек с ножницами, подавая распорядителю новую ленту.

– Продолжаем! – кивнул распорядитель. – За! За! Против! Против! За!..

Он читал дальше, и я слушал, стоя у стола, потому что уходить к стене было уже глупо. Когда счет положительных голосов, который я вел в голове, перевалил за сто девяносто четыре, зал не захлопал, хотя там тоже явно многие считали в уме.

Распорядитель дочитал, сложил ленты, подождал для порядка еще пять минут, после чего сказал в зал, что из всех трехсот восьмидесяти семи голосов за наследника подан двести один.

Глава 20

Старейшины отошли к стене и вернулись в масках. Чеканные, тяжелые, с камнем во лбу, изумрудом, я их видел при купели, в свете свечей, и тогда они были страшнее. Днем это были просто три маски.

Явский надел свою не с первого раза, поправил на переносице. Жгутов под маской задышал тяжелее, это было слышно. Зал без команды отошел к стенам, и середина с камнем осталась пустой. Теперь это был уже не съезд. Это был обряд.

Вести его вышел не распорядитель, а человек из рода, и его я тоже узнал. Немолодой, с утомленным лицом, в руке посох с куском необработанного зеленого камня наверху. Именно он вел меня к купели и задавал мне вопросы, а потом вернул мне перстень и велел носить. Имени его я не узнал тогда и не знал сейчас. Видимо, так и было положено.

Он встал у камня и поднял посох.

– Петр Воронов, кровь Смарагдовых, проверенная при купели. Род спрошен. Род ответил: да. – Это были старые слова, я помнил их по купели. Потом посмотрел на меня и показал посохом на выемку.

Перстень я снял с мизинца, присел на корточки и положил его в выемку.

Я не смог бы сказать, что было первым: свет или нити. Наверное, все-таки нити. До этой секунды я чувствовал род как фон, ровное, слегка навязанное расположение к людям, которых я не знал и не выбирал, оно было со мной с купели, и я к нему привык.

Но тут оно распалось на нити, и каждая стала отдельной. Их было много. В зале, за стенами зала, в городе, далеко за городом, до Грозова и дальше, до Новограда, до мест, где я никогда не был, тонкие, живые, и каждая вела к человеку.

А по полу от камня пошел свет. Зеленый, не яркий, он шел по линиям контуров, которых я до этого не видел, под паркетом, по стенам, вверх, к окнам. И следом за ним по залу вспыхнули изумруды.

У кого в перстне, у кого в булавке, у кого в броши, у старейшин в масках. Теперь Грань была моя. Вся. Любого на концах этих нитей, здесь или за стенами, я могу не только ощутить, но и подавить его силу и даже волю.

Мыслей и чувств я не мог касаться, но все остальное было моим. Мне это не понравилось, но думать об этом сейчас было не время.

Я поднялся.

– Теперь род присягает главе, – сказал ведущий. – По старшинству. Старейшины первыми.

Явский вышел к камню первым. Он произнес формулу верности, глядя не на меня, а на перстень в камне, ровно и до конца, а когда закончил, поднял голову и добавил уже своим голосом:

– Ну вот. Теперь можно и поговорить, глава.

Парская вышла второй.

– Любовь Парская, Смарагдова по крови, главе рода на верность. – Ровно, не прибавив ни слова, и смотрела при этом мне в глаза. Потом шагнула назад и встала рядом с Явским.

Жгутов не вышел. Он сидел на своем стуле, в маске, и когда ведущий повернулся к нему, сказал с места:

– Я присягну. Но прежде я хочу получить кое-какие гарантии. Договоримся, и я скажу формулу.

– Вы ничего не получите, Федор Кузьмич, – ответил я. – Ничего сверх того, что у вас есть. Это ваши законы. По ним я должен был стоять здесь и рисковать головой, и я стоял. Теперь по ним же присяга за вами. Выходите и говорите.

– Присягать? Тебе? – Он говорил залу. – Мальчишке? Лавочнику? Я слишком долго это терпел! Ты что для рода сделал? Ничего. Ты три года торговал в своей лавке и ждал, когда тебя позовут. Главой у Смарагдовых должен быть человек с именем, статусом, уважением! А это кто? Никто. Из ниоткуда. Я не знаю такого человека и не знаю, как ему можно присягнуть.

Я молчал пару секунд, обдумывая ситуацию. Жгутов, похоже, до последнего надеялся, что я провалюсь и мое устранение останется законным, но этого не произошло, и теперь он просто начал бунтовать. Ожидать от него покорности не стоило ни сейчас, ни в будущем.

Но хотя отказ присягнуть сам по себе был делом некрасивым, по сути это была формальность, ведь технически я стал главой, когда через перстень соединился со всеми Смарагдовыми на планете. А за такое показное нежелание род мог разве что погрозить пальцем, тем более старейшине.

Но я видел в доме Явского, как он вскакивает, когда его задевают, и что у него при этом загорается в глазах. Возможно, дело было в том, что он был колдуном и привык, что, пока он не влезает в дела короны, ему все сходит с рук.

И я понимал, что сейчас, здесь, при всем роде, его можно подтолкнуть туда, откуда назад не возвращаются. Тем более я обещал Парской, что Жгутов будет первым, кем я займусь после становления главой. Лучшего часа для этого у меня не будет.

– Вы правы, Федор Кузьмич, я чужак. Но вот что странно. Три года вы мне рассказывали про правила Ложи. Как положено, как не положено, что наследнику можно, чего нельзя. А сегодня первым эти правила при всех нарушили вы. Не я, чужак. А вы, их хранитель.

Он открыл рот, но я не дал сказать и слова.

– И что вы там хотели? Гарантии? Договориться о чем-то в обмен на ваш голос? Так торгуются в лавке, Федор Кузьмич. Вот это и называется лавочник. Так что из нас двоих лавочник сегодня вовсе не я.

Он поднялся. Трость стукнула о паркет. Его лицо покраснело от гнева.

– Что еще? А, мальчишка! Юный, незрелый, инфантильный – это, вероятно, вы хотели мне приписать. Вот только я сегодня рисковал не просто своей гордостью, а жизнью, и все равно пришел. Мальчишка, получается, слово-то держит. А вы только что при всем роде обещали присягнуть, если вам заплатят. А потом вдруг заявили, что не присягнете мне никогда. Что из этого род должен запомнить?..

Он ударил. Без слов, через пустую середину, ало-синим, и теперь это был не отблеск в глазах, а колдовской огонь.

А я взял его за нить. Это было нетрудно. Толстая, злая, пульсирующая, как червяк, и я ее пережал. Огонь начал слабеть на полпути, и в итоге бессильно разбился о выставленный мной щит. Жгутов осел на пол, трость выпала и покатилась прочь. Опять же, я не мог полностью задавить его волю, но на фоне нестабильных эмоций и гнева подобный результат был вполне ожидаем.

Явский и Парская оказались рядом с ним раньше, чем я успел сказать слово. Явский без маски, она слетела, когда он кинулся. Они взяли его с обеих сторон: Парская под локоть, Явский за плечо, и не только руками.

Я чувствовал, как они давят маной, оба, Явский своим шестым рангом, Парская своим, и под этим давлением Жгутов не смог бы встать, даже если бы я его отпустил.

– Я его спровоцировал, – сказал я в зал, не ему. – Признаю. Но, во-первых, начал это все не я. Начал он, когда отказался присягать по правилам, которые сам же мне постоянно припоминал. А потом он сделал вот это! – Я показал на черную полосу от огня на паркете. – Тот, кто считает, что годится в главы больше меня, должен быть хотя бы настолько хладнокровен, чтобы не поддаваться, когда его дразнят. Это была первая проверка, и Федор Кузьмич не прошел даже ее.

Я повернулся к нему.

– А теперь, Федор Кузьмич, у вас есть выбор. Вы даете колдовскую клятву верности. Здесь, при всех, на своем огне. Без срока. Или я напоминаю залу, что говорит закон рода о том, кто поднял руку на главу. Это вы хотели, чтобы меня убили, если род скажет мне нет. Так что, Федор Кузьмич, что посеешь, то и пожнешь. Присягайте или умирайте, третьего вам не дано.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Потом на Явского. Потом на Парскую, и на ней задержался дольше всего. Я ждал. Я знал, чем это кончится. Жгутов не был человеком, который был готов умереть за принцип.

– Говори слова, – сказал он хрипло. – Говори, что сказать.

Он вытянул руку, и на ладони у него зажегся огонек. Я озвучил формулировку полного и безоговорочного подчинения, оставив лишь одну привилегию – право не умирать за меня, и он повторил, при всех, глядя на огонь.

– Главе рода Смарагдовых. Верность. Без срока и без оговорки. В залог дара.

На последнем слове огонь ушел в ладонь, и рука у него мелко-мелко задрожала. Я не почувствовал ни жалости, ни радости. Я чувствовал, что устал.

Дальше все пошло быстро. Те, кто приехал из городов, выходили к камню и говорили формулу за себя, один за другим. Потом ведущий поднял посох, и весь зал сказал ее разом, одним голосом, нестройно, но это было громко.

В этот же час то же самое должны были говорить те, кто не приехал, в своих городах, перед старшими: у Верещагиной в Грозове, в Новограде, в Белоречье. Но, еще раз, это были просто формальности.

Потом заговорил я. Коротко и своими словами, не официальной формулой.

– Присяга у рода не должна быть односторонней. Вы дали клятву мне, теперь я клянусь вам: за каждого, кто в этом зале, и за каждого, кто не смог сюда добраться, я беру ответственность. Так было, так должно быть, так будет и у нас.

Ведущий кивнул. Он подошел к камню, нагнулся и вынул перстень из выемки. Выемка отдала его легко. Он протянул мне его на раскрытой ладони.

– Носите. Теперь как глава.

Те же слова, с одной только разницей в конце.

Я надел перстень на мизинец. И первое, что я сделал как глава, я сделал там же, у камня, не отходя.

– Старейшин рода подтверждаю. Любовь Ильиничну Парскую, на ее месте, по правилам. Ивана Архиповича Явского, на его месте, по правилам. Федора Кузьмича Жгутова, на его месте, под его клятвой: без голоса при решениях и без права распоряжаться людьми, пока я не решу иначе.

Жгутов стоял между Явским и Парской и смотрел в пол.

– Хорошо, глава, – сказала Парская очень ровно, когда я закончил, и посмотрела на Жгутова. – Хорошее начало.

* * *

Извозчик попался разговорчивый, но после третьего вопроса понял, что седок отвечать не станет, и дальше только дергал вожжи на ухабах. Мне это даже подходило. Я сидел, положив руки на колени, и в четвертый раз за дорогу поймал себя на том, что правая рука лезет в жилетный карман, где с утра было пусто.

В голове было так же пусто, как в кармане. Зато теперь было другое. Я нес это с собой и всю дорогу старался не трогать: ниточки, от меня к каждому в роду, много, в разные стороны. Те, что потянулись из зала, разъехались по городу и теперь лежали по всей столице, а дальше, за ней, тянулись другие, еле различимые.

Извозчик свернул к слободе, и впереди, за пустырем, открылся пруд. Вечернее солнце било в окна домов на том берегу, и наш дом был виден от крыльца до башенки.

– Здесь остановите.

– Так до дома-то еще…

– Здесь.

Я расплатился и сошел. До крыльца было минуты три пешком, и я хотел вернуться на своих двоих. Лавка не могла меня слышать, но квартал вокруг себя она видела всегда, и вскоре я уже стоял посреди этого квартала, шагах в пятидесяти от своей двери.

Я поднял правую руку и помахал дому. Так машут окну, когда знают, что за окном кто-то есть.

Дверь была еще закрыта, когда я пошел. Я не успел дойти и до середины, как она открылась, и на крыльцо вышла Варя.

Она сошла с крыльца спокойно, так же пошла мне навстречу, и только когда мы сошлись, я увидел, какое у нее лицо. Белое в красных пятнах, она за этот день, кажется, понервничала на год вперед.

– Целый, – сказала она наконец.

– Да.

Она взяла меня под руку, и мы пошли к двери уже вдвоем, все также не торопясь. Внутри, за дверью, она сразу стала другая: ткнула меня кулаком в бок, прижалась и обняла так крепко что я на секунду потерял возможность дышать.

[Ну наконец-то. Я с обеда не знаю, куда себя деть! Милый, добро пожаловать!]

– Спасибо, Лад, – прошептал я.

Я подошел к прилавку.

Хоня лежал там, где я его оставил утром, в той же позе, лапой на крышке. Мне показалось, что он не шевелился весь день, хотя это, конечно, было не так.

Я приподнял лапу, и он позволил, только посмотрел на меня так, будто хотел спросить, стоило ли оно того. Часы были теплые, почти горячие, нагрелись за день под лапой. Я положил их в карман, и в голове сразу перестало быть пусто.

Они были все здесь, в первом зале, ждали меня. Ася у окна, Илья у стеллажа с какой-то железкой в руках, которую он, видимо, не знал, куда деть. Зоя у кассы. Даша у двери в комнату бесед, в переднике. Сема посреди зала.

– И? – спросил Ася.

– Ну, я живой, как видишь.

Сема вдруг резко хлопнул в ладоши, выбивая из помещения эту явно затянувшуюся паузу.

– Стол готов. Все готово, – сказал он. – Пойдемте ужинать.

Наверху стол был накрыт с запасом человек на десять.

Сема сам сел едва ли не последним и первые минуты все равно не ел, а смотрел, кто что взял. Потом взял хлеб, начал резать и раздавать желающим, и я понял, что день и правда кончился. Даша принесла пирог на деревянной доске, и поставила его на край стола.

Илья не выдержал первым.

– Копии пригодились?

– Да, насколько мне известно, хотя о том, сколько именно пришлось использовать, можно будет говорить немного позже.

– А как вообще прошло? – спросила Зоя.

– Не без происшествий, – вздохнул я. – И перевес в мою сторону был небольшим совсем. Но в итоге все, что мы готовили, сработало как надо.

Она кивнула. Длинно рассказывать не хотелось. Что в зале считали шарами, а города принимали по машинке, что линию попробовали заглушить и это не вышло, что в итоге присягали все, и Жгутов тоже, но ему это далось труднее остальных.

– Ешь, – сказала Зоя. – Глава рода, а сидит с полной тарелкой, как приказчик у кассы.

[Петя.]

Я не поднял головы.

[Ты мне обещал. Вчера и еще месяц назад. Что займешься этими двумя, Навским и Устюговым. Я бы не ждала, пока они сами что-нибудь сделают. Я бы начала с тех, кто у них бывает в гостях и у меня ходит в покупателях, таких полгорода, и каждому ты можешь сказать по одному слову.]

«Будет. Все будет. Но не сегодня».

[Я и не говорю, что сегодня. Я говорю, что ты мне пообещал.]

– Пусть ест, – сказала Варя. Она сказала это всем сразу, не поворачиваясь, и Зоя, которая открыла было рот, закрыла его. – Все вопросы завтра.

Ася посмотрела на меня.

– Вообще у меня тоже есть что рассказать. Про северо-восток.

– Рассказывай.

– Точно? – она покачала головой. – Это долго, и это совсем не праздничное.

– Расскажи. Мне нужно отвлечься.

– Ну хорошо. Даш, ты тоже послушай…

Ужин обещал затянуться. Сема встал зажечь лампу, хотя за окном над прудом было еще светло, зажег ее, сел обратно и наконец положил себе супа.

* * *

Первые дни я ждал шума, но его не было. Утром я шел к магографу раньше, чем Зоя открывала дверь, и просто стоял и ждал, но лента не шла. Ни одного письма, ни одного визита, ни одной записки с чужой печатью. Никто не оспаривал ничего.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю