Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Юрий Розин
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Единственная лента, которая пришла за эти дни, пришла из Москова. Я узнал ее, едва взглянув, по подписи: одна буква в конце. Виктор Морозов, банкир, тот самый, чей банковский дом стоял теперь на Большой площади в Москове.
«Поздравляю. Теперь, надеюсь, ты с ними разберешься. Что будет с теми, кто весной закрывал кредиты? В.»
Я ответил в тот же день, так же коротко: скоро попрошу о деле. О каком, не написал.
Остальное время я просто работал. Заказ двора лежал у меня с февраля, архив малой канцелярии, четыре двери и хранилище, и срок на нем стоял «к лету», а лето уже наступало. Двери я закончил еще до выборов, хранилище доделывал теперь, несколько дней подряд, не выходя из мастерской. К концу недели работа была готова, и Леонид Карпович, приказчик, отправил во дворец уведомление, что мастер закончил.
Через контору на Торговой я нашел поверенного, человека, который никогда не слышал ни о Смарагдовых, ни обо мне, и поручил ему купить дом на Байкале, там, куда вел коготь. Достаточно большой, чтобы туда смогла переехать Лавка.
Денег хватало: своих, а теперь и тех, которыми мог распоряжаться глава Грани. Следа рода в этом доме я оставлять не хотел, для того и чужой человек с чужим именем.
А через пару дней пришел посыльный от князя. Молодой человек в штатском, со спокойным лицом, назвался не по имени, а по тому, от кого пришел: от князя Глеба Андреевича Романова. Того самого, что отдал Лавке заказ двора.
– Работа по архиву принята, – сказал он. – Его сиятельство просил передать вам благодарность. И еще он просил передать, что Ее Величество желает видеть мастера. В следующую среду, в четыре часа. За вами пришлют.
Вторая встреча с императрицей, уже как главы Грани.
Глава 21
Ложа и престол столетиями делали вид, что другого не существует. Прямо позвать главу Грани двор не мог, это значило бы признать, что Грань есть. Но мастера, который только что сдал работу, позвать можно было в любой день. И мастер мог прийти.
Я стоял у прилавка и думал о том, о чем главе Грани думать было не принято: о короне. Навский и Устюгов, две Грани против одного Изумруда означали войну родов, которой я не хотел.
И о том, что над всеми Гранями, сколько их ни есть, стоит еще одна, та, что носит корону, и она сильнее любых двух. И что, если эта сила захочет сделать ход, Изумруда в этом ходе никто не увидит.
* * *
Явский позвал меня сам, запиской, за два дня до среды.
Говорить он позвал к себе, в те же три комнаты за Священной рощей. Окно было открыто, и из рощи тянуло теплом и пылью. Во дворе кто-то стучал по железу, не торопясь, с перерывами.
Парская сидела у стола, спиной к окну, и когда я вошел, не встала, только кивнула. Жгутов сидел тоже, но не у стола, а у дальней стены, на стуле, который для этого разговора, похоже, принесли из другой комнаты. Он посмотрел на меня, когда я вошел, и отвернулся.
– Садись, глава, – сказал Явский и сам сел первым. – Чаю не предлагаю, остыл. Вопрос у нас один. Что ты хочешь от нас?
– Ничего.
– Так не бывает.
– Бывает. Я хочу, чтобы род жил, как жил. Я не собираюсь ничего менять, Иван Архипович. Но…
– Всегда есть «НО»… – буркнул Жгутов.
– Есть еще Навский и Устюгов, – договорил я.
Явский поморщился, как от застарелой зубной боли.
– Я так и думал.
– Я сказал залу, что за Смарагдовых решают Смарагдовы. Эти двое решали за нас слишком долго. Можете считать это местью, мне и правда хочется поквитаться с ними за то, что из-за них перенесли мои родные. Но также это для того, чтобы в следующий раз им не пришло в голову к нам соваться. Вернее, для того, чтобы следующего раза не было вовсе.
– Петр Алексеевич, – спокойно произнесла Парская. – У Топаза людей больше, чем у нас. У Жемчуга денег больше, чем у Топаза. Вы хотите ответить сразу двоим, которые сильнее нас даже поодиночке, и говорите мне, что род будет жить, как жил. Так не бывает. Я хочу знать, чем за это заплатит род.
– Ничем не заплатит.
– Это не ответ.
– Это именно он, Любовь Ильинична. Никого из рода под удар я не поставлю. Ни один не поменяет своих дел, не закроет лавку, не уедет из города и не подпишет ничего, чего не подписал бы без меня. Войны родов не будет. Если хоть одно из этого окажется неправдой, вы оба, – я посмотрел на Явского, – будете иметь полное право сказать мне об этом в лицо, и я соглашусь и приму меры.
– А способ?
– Способ есть. Но пока что мне нужно его доработать. Вы узнаете обо всем первыми в роду, я обещаю.
Она помолчала. Во дворе опять ударили по железу, и в перерыве между ударами было слышно, как в роще кричит какая-то птица.
– А платить, если он не сработает, будем мы?
– Он сработает, – улыбнулся я. – Я выиграл в одиночку против вас троих, неужели вы думаете, что с вашей помощью я не справлюсь с Навским и Устюговым?
– Это точно не хвастовство и бравада, Петр Алексеевич? – нахмурилась она. – Не самоуверенность, вызванная победой на выборах и становлением главой Грани?
– Это уверенность в себе, – пожал я плечами. – Точно та же, с какой я шел на выборы. Если считаешь, что можешь провалиться, то шансы на это резко возрастают. Самоуверенность – это недооценивание противника и переоценка собственных возможностей, а не твердое заявление о том, что победишь.
Она смотрела на меня долго, и я не отвел глаз. Потом повернула голову к Явскому, передавая ему слово.
– Я скажу о своем, – начал он. – У меня предприятия. Несколько десятков. Если ты начнешь, Петр, и они ответят, то первое, что они сделают, это ударят по ним, а также по всем остальным, кто на виду. Я не прошу меня беречь, я все-таки не барышня. Я прошу знать заранее. За день, за неделю. Чтобы я успел своих людей отвести.
– Я ведь сказал, что вы узнаете первыми, что за недоверие?
– Вполне обоснованное.
– Зря. – Я покачал головой. – И давайте разберемся с этим на берегу. У вас троих на меня были свои планы, в которых одним из вариантов было мое убийство. Я это знаю, вы это знаете, и не удивительно, что между нами нет большой дружбы. Но теперь я – глава Грани, а вы – старейшины Грани. В делах, касающихся Грани, мы на одной стороне, что бы ни было. Я не пойду против вас, не стану ничего от вас скрывать, если это сделает хуже или даже если не сделает лучше, и от вас жду того же. Это не вопрос присяги, что вы принесли, а вопрос доверия и искренности. Иван Архипович знает, о чем я говорю.
Явский поморщился.
– Ладно, – сказал он. – Я согласен.
– Я тоже, – кивнула Парская.
– Я тоже, – подал голос Жгутов.
– А вас никто и не спрашивал, – улыбнулся я ему обезоруживающей улыбкой.
– Векселя, – сказала Парская. – Чтобы вы знали. Топаз после нашего протеста вернул их держателям. Все, какие скупил. Сам, без запроса. Я получила подтверждение уже из более чем двадцати городов. Похоже, после назначения вас главой они все-таки решили, что настолько наглые методы использовать не стоит.
Это было, конечно, хорошо. Но это не значило, что Навский и Устюгов не готовили ничего больше. И пока они думают и планируют, мы должны были ударить первыми, и ударить так, чтобы ответной атаки не последовало уже никогда.
– Тогда последнее, – сказал я. – Тенишев. Предатель.
Жгутов у стены не шевельнулся. Явский поднял голову.
– Мы его не трогаем, – сказал я. – Я помню, что вы хотели пойти к нему еще в апреле, Иван Архипович. Я и сейчас прошу не ходить. Он мне полезнее на свободе. Когда его можно будет обвинить, я скажу.
– Хорошо, – сказал Явский.
Парская кивнула. Жгутов после моего комментария просто сидел у стены, с руками на коленях.
* * *
За мной прислали закрытую карету без герба, и во дворце меня провели тем же путем, что и два года назад: аллея, ворота, залы один за другим, паркет, по которому было неудобно идти быстро, настолько он был скользким.
Провожатый, молодой придворный в темном, за всю дорогу не сказал мне ни слова. У простой двери в конце коридора с ковром он остановился, открыл ее и остался снаружи.
В комнате было очень жарко, как и тогда. Это я помнил очень отчетливо. Помнил и кресла, друг против друга, с вытертыми до нитки подлокотниками, и напольные часы у стены. Они не шли и сейчас, и стрелки, насколько я мог судить с порога, застыли на том же самом месте, где я их видел тогда.
Она сидела у окна. Елизавета Александровна, императрица. Сейчас ей уже было почти девяносто.
– Ваше Величество, – сказал я от двери.
– Садитесь, Петр Алексеевич. Я вас тогда просила без титулов, вы, наверное, забыли. Архив мне показали. Хорошая работа. Мне сказали, двери не открыть, даже если знать, как.
– Если знать, как, можно открыть все, Елизавета Александровна. Просто это долго.
– Вот это честно. И поздравляю вас. Я ведь правильно понимаю, что вы стали главой Изумруда?
Я сел. Кресло скрипнуло.
Откуда она это знала, я спрашивать не стал. У двора были свои глаза.
– Правильно, Елизавета Александровна. Спасибо.
– Тогда я вам скажу, зачем вас позвала. Грани, Петр Алексеевич, держатся от этого дома в стороне уже давно. Несколько сотен лет. Они считают, что мои предки взяли не свое. Это их право так считать, и мы это право уважаем, они не мешают нам, мы не мешаем им. Но теперь ситуация поменялась, у Изумруда впервые за почти три сотни лет появилась голова. И я хочу понять, куда она смотрит.
– Изумруд против короны не пойдет, если вы об этом. И я не собираюсь дальше вести ту же политику, что вели Грани в прошлом. На мой взгляд для всех будет выгоднее, если Грани Изумруда и Бриллианта начнут сотрудничать.
– В какой же форме? – улыбнулась она, уже явно зная ответ, но позволяя мне назвать все вслух.
– Навский и Устюгов. Топаз и Жемчуг. Они уже подпортили лично мне немало крови, а этой весной они мешали моему роду голосовать: закрывали кредиты, скупали векселя, ломали то, до чего дотягивались. Они проиграли, но они не остановятся.
– Хотите, чтобы я помогла их уничтожить?
– Ни в коем случае, – покачал я головой. – Я не хочу войны между родами, а уж война родов против короны – это и вовсе кошмар наяву. На эту парочку мне плевать, но в их Гранях состоят люди, которые просто вынуждены исполнять их приказы, обычные, хорошие люди. На любой войне в первую очередь страдают именно такие, и я не прощу себе подобных потерь.
– Тогда чего же вы хотите?
– Я хочу, чтобы они перестали быть вдвоем. Навсегда. Без крови, без скандала и без больших потерь для кого бы то ни было, кроме них самих.
– И при чем здесь я?
– При том, что силой одного только рода Смарагдовых этого, к сожалению, не сделать. Мой план предполагает множественные и повсеместные «атаки», хотя по сути это будет выглядеть совершенно мирно. У короны должны быть сотни и тысячи предприятий и контрактов. На лес, на металл, на перевозки, на то, что строит и покупает государство. Часть из них у людей Топаза. Часть у людей Жемчуга. Я прошу, чтобы в ближайшие месяцы казенные предприятия начали передавать подряды от первых ко вторым. Преимущественно крупные. Мелкие трогать не стоит, чтобы ни один лавочник не остался без дела из-за того, что двое больших дяденек не поделили мир. И это не должно быть тотальным переходом, иначе уже Жемчуг не справится, и многие потеряют работы. Да и настолько масштабные изменения не нужны, если честно.
Она нахмурилась.
– И отчего, по-вашему, эти двое из-за этого поссорятся? Один станет богаче, другой беднее, при чем тут ссора? Они друзья, насколько я знаю.
– Они не друзья. Они друг друга терпят, потому что вместе им удобно. Устюгов возьмет то, что ему перепадет, и союзнику об этом не скажет. Не потому, что подлец, а потому, что так устроен. А Навский увидит, что все, что уходит от него, оседает у человека, который сидит с ним за одним столом. Я согласен, что этого будет мало. Но это будет только начало. Казна глобально ничего не потеряет, подряды просто переходят от одних к другим, максимум издержки на сами переходы. Если у кого-то заключены эксклюзивные договоры или какие-то штрафы за их разрывы – просто не трогайте.
– А если они поймут, что это идет от дворца?
– Они привыкли, что корона не лезет в дела Граней. Максимум, что они могут решить в такой ситуации – что вы подумали и решили, что Устюгов выгоднее Навского, и это будет даже лучше для моего плана. К тому же, опять же, мне не нужно, чтобы все контракты Топаза перешли Жемчугу. Достаточно десяти-пятнадцати процентов, чтобы Навский это заметил и сделал для себя нужные мне и вам выводы.
Она сняла очки, протерла их и снова надела.
– Вы ведь не рассказали мне всего, Петр Алексеевич?
– Нет, – покачал я головой. – Я немного верю в примету, что, раскрыв все детали плана заранее, воплотить его в жизнь станет куда сложнее.
– Хорошая примета.
– К тому же неужели вы не хотите понаблюдать за падением парочки, которая отравляла жизнь столицы и короны на протяжении последних лет, не зная всех поворотов сюжета?
Она помолчала.
– Вы правы уже в том, что эти двое – настоящие занозы в одном месте, – я едва смог сдержать улыбку, услышав такое от императрицы. – Их деды были еще более-менее нормальными, их как минимум сдерживало соперничество. Их отцы выросли в наглых без меры князьков, активно пользующихся связями и даруемой ими недозволенностью, но даже они еще понимали правила игры. Но это поколение… – она глубоко вздохнула. – Выращенные такими родителями, они унаследовали лишь худшее, а на остаток добрали совершенно отвратительных черт. Если бы не их статус, даже без меня их обоих уже по десятку раз выследили бы те, кому они испортили жизни, и прикончили бы самым отвратительным образом. И все стало еще хуже после того, как они, в отличие от их отцов и дедов вдруг решили, что держаться вместе – это хорошая идея. Я не могла действовать напрямую против них из-за древнего договора, заключенного нашими родами в тот день, когда Диамантовы пришли к власти в империи. Но если я должна буду просто перекинуть несколько деловых контрактов от одного подрядчика к другому, не думаю, что возникнут проблемы. Так что да, я с удовольствием понаблюдаю за тем, как вы расправитесь с этой парочкой.
– Вы ведь для этого меня и поддержали после прошлого раза? – улыбнулся я.
– Не буду скрывать, – улыбнулась она в ответ. – Если бы вы провалились и главой Изумруда стал кто-то из троицы старейшин, думаю, моему внуку или правнуку пришлось бы иметь дело уже не с парочкой, а с тройкой избалованных донельзя глав Граней. А вы, не имевший ни связи с Гранью, ни замыленного властью разума, показались мне идеальным шансом привести хотя бы одну из Граней к чему-то лучшему. Рада, что я не ошиблась.
– Спасибо за комплимент, – кивнул я.
– Не за что. Вы его вполне заслуживаете, Петр Алексеевич. Как заслуживаете и эту жизнь, – на ее лице появилась хитрая улыбка. – Я ведь права? Одно из главных ваших желаний – доказать, что вы заслуживаете этот шанс?
– Определенно, одно из главных, – я не стал переспрашивать.
– Ну так вот, вы более чем достойны этого шанса. И это вам говорит императрица, думаю, сложно придумать лучшее доказательство.
– При всем уважении, Елизавета Александровна, – вздохнул я. – Я знаю, что достоин, но не прекращу это доказывать. Потому что дело не в одобрении.
– В чем же тогда?
– В том, что в тот самый момент, когда я остановлюсь, это будет значить, что я проиграл и потерял свое достоинство.
– Это тяжелый путь, – улыбнулась она, на этот раз грустно. – Вечная борьба до самой смерти без возможности выиграть. Вы еще только в начале своего пути. Не боитесь, что однажды эта дорога вас сломает?
– Чем дальше и дольше я иду, тем больше рядом со мной тех, на кого я смогу положиться, если вдруг станет слишком трудно, – развел я руками. – К тому же, если дорога не тяжела, то что в ней интересного?
Она тихо рассмеялась.
– Я очень рада, что сумела познакомиться с вами, Петр Алексеевич. Знаете, я уже стара. Я – маг восьмого ранга, но магия, в отличие от колдовства, не продлевает жизнь, так что мне осталось совсем немного.
– Лет двадцать? – улыбнулся я.
Она хмыкнула.
– Я не такая оптимистка. Не больше девятнадцати, – настал мой черед усмехаться. – В любом случае, я уйду, рано или поздно. Но если в этой стране еще будут люди вроде вас, мне будет не страшно оставлять ее.
– Я вас не подведу, Ваше Величество.
На этот раз она не стала меня поправлять.
– То, что вы попросили, я исполню. И можете не переживать, эти двое никогда не догадаются, что за тем, что произойдет, стояли мы с вами.
– Спасибо, Елизавета Александровна.
– Вам спасибо, Петр Алексеевич.
Она не подала руки, и я не ждал этого. Она просто отвернулась к окну.
* * *
Дома я не сказал ни слова о том, зачем меня звали. Как я и сказал императрице, раскрывать весь план до его исполнения было плохой приметой.
Больше всех о том, что я намерен делать, знали Варя и Лавка, да и им я не раскрыл всего. Это должно было стать самой глобальной моей аферой после попадания в этот мир, фактически аферой национального масштаба, и хотя цель у меня была благой, я все равно изрядно нервничал.
Ночью, когда мы легли, Варя долго молчала. Она очень сильно обиделась, когда я отказался рассказывать ей свой план, и до сих пор дулась, как бы я ни извинялся. Но сегодня, после того как я съездил к императрице, она, скорее всего обсудив все с Лавкой, все-таки решила оттаять.
– Петь…
– Да?
– А ты? – спросила она.
– Что я?
– Ты в этом всем чем-то рискуешь?
– Ничем.
Она вернулась ко мне, взглянула в глаза. Она не сказала «не верю», но лицо у нее было именно такое, и я подумал, что за эти годы она научилась ловить меня на этом слове лучше, чем ловит Лавка.
– Петя.
– Ладно. – Я вздохнул. – Если эти двое поймут в чем дело до того, как все сработает, они не станут ненавидеть друг друга. Они помирятся. Против меня.
– И ты в этом уверен? В том, что все сработает как ты думаешь?
– Я уверен, что это сработает, но я не знаю, сработает ли, – улыбнулся я, поворачивая голову к потолку.
– И как это понимать? – она снова надулась и больно ткнула меня пальцем под ребра.
– Это – то, чем уверенность в себе отличается от самоуверенности.
Она смотрела на меня так долго, что теперь не выдержала уже Лавка.
[А что дальше, Петь?]
– Дальше список.
На прикроватной тумбочке лежала тетрадь рода, теперь, после того как я стал главой, уже куда более полная и подробная. Я взял ее и показал Варе пару страниц.
– Корона сделает свою половину, но и мы не должны отставать, чтобы все сработало как надо. Придется изучить каждого из Смарагдовых, узнать, кто из них работает так или иначе с Топазом, чьи родственники, друзья или знакомые работают с ними, а потом связаться и рассказать, что нужно сделать.
– Это очень долго, – сказала Варя.
– Это быстрее, чем кажется, ведь на этот раз я буду не один этим заниматься. – Я закрыл тетрадь. – Завтра с утра и начну.
Глава 22
Тетрадь я положил на стол Парской, у нее в кабинете, раскрытой на той странице, где моих пометок было больше всего. Сесть она мне, конечно, не предложила. Я сел сам, на жесткий стул для посетителей.
Окно было открыто, и со двора тянуло нагретым камнем и чьим-то обедом. На подоконнике лежала полоса солнца.
– Вы готовы? – спросил я. – После выборов вы стали первой из старейшин, поэтому я пришел именно к вам прежде чем к Явскому. Но это также и значит, что на вас будет больше ответственности и больше обязанностей, чем на нем. В частности с самим Явским и Жгутовым общаться предстоит также вам.
– Готова, – кивнула она. – Отдавать приказы этой сволочи будет даже приятно.
Перевернула страницу, другую, провела пальцем по столбцу имен, не читая, и закрыла тетрадь.
– Тогда приступаем, – кивнул я в ответ. – На всякий случай повторю. Ничего заметного. Никто из наших не меняет свои дела. Каждый только советует знакомым, с кем ему лучше работать: не с людьми Топаза, а с людьми Жемчуга. Без шантажа и без единой бумаги. Совет, который дает приятель приятелю за обедом. Чтобы потом, если кто-то захочет найти, за что зацепиться, цепляться было не за что.
– Понятно. – Она положила обе руки на закрытую тетрадь. – Петр Алексеевич. Я провела в этой Ложе больше времени, чем вы живете на свете. Не волнуйтесь. Я могу понять ваш замысел и могу следовать инструкциям. Тем более таким простым.
– Я ведь сказал: «На всякий случай», – улыбнулся я.
– Действительно, – кивнула она. – Ладно. Это все, что от меня и остальных потребуется?
– Пока что все. Когда сработает этот шаг, следующий потребует лишь моего участия. А потом я скажу, что дальше.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда приступаем.
* * *
Стопка испорченных пластин на краю верстака стала такой, что я перестал ее считать. За меня считала Лавка.
[Двадцатая. На этой линия поехала на последней трети, там же, где на семнадцатой. А на восемнадцатой и девятнадцатой ты сам остановился раньше.]
– Знаю.
Я снял двадцатую с зажима и положил поверх остальных, лицом вниз. Латунь, самая дешевая, какая была на складе. Камни Тураева лежали отдельно, в ящике, и к ним я не притрагивался: камень портить было куда дороже, так что я тренировался на болванках.
Из дворика пахло землей и водой: Ася поливала свои грядки, и вода шипела на нагретой за день земле. Наверху, судя по запаху, Сема уже ставил ужин, значит, оставалось с полчаса. Муха билась в стекло у самого верстака, упрямо, в одно и то же место.
Я взял чистую пластину и зажал. Метод бесконечного неразрывного контура Апостофина был настолько сложным в исполнении, что я даже не рассчитывал закончить попытки на двузначных числах.
Но прогресс все-таки был. Раньше я бы думал о линии: куда она должна лечь, как ей идти, где у нее конец. Сегодня я о линии не думал вообще. Я думал о том, куда поставить щуп сначала и в какую сторону от этого пойдет рука. Разница была пустяковая, но как минимум я понял, что другого способа нет.
Щуп встал. Я повел.
Муха перестала биться. Рука шла по кругу обратно, к той точке, где я поставил щуп сначала, туда, где линия должна была начаться, и на последней трети, там, где у меня обычно начинало тянуть, все осталось вполне ровно. Я даже не понял почему. Я просто не остановился, где останавливался, и довел.
[Сомкнулась.]
Она сказала это раньше, чем я поднял щуп. Я его еще держал на латуни, и не был уверен, все ли сработало. А она уже видела.
[Сомкнулась, Петя! Я смотрю, узла нет нигде. Как у Сергея Михайловича, один в один!]
Я отвел руку. Пластина лежала на зажиме, обычная, в рабочих царапинах. Я мог бы сейчас проверить ее на просвет, посмотреть в монокль, пустить по ней ману, но вместо этого сидел и смотрел на нее.
«Начать с конца» было в тетрадях Апостофина, и с весны я носил эту фразу в голове как загадку. Понимать там было нечего. Это был не фокус и не парадокс, это был порядок движения, в котором рука идет сама, как идут по знакомой лестнице в темноте, не считая ступенек.
И вот, у меня впервые получилось повторить это самому.
До маяка отсюда было далеко. Это была латунь, не камень, и одна линия, а не весь не контур, и я совершенно не был уверен, что повторю ее на двадцать первой болванке. Но она лежала передо мной.
– Вижу, – сказал я. – Пусть лежит.
Я накрыл пластину чистой тряпкой и пошел наверх ужинать.
* * *
Марк сидел в комнате бесед на самом краю кресла, и когда я вошел, сразу встал. Шелковый платок на правом глазу едва-едва светился в полутьме. Сейчас я уже знал, что это тоже был артефакт, отчасти заменявший ему потерянный глаз и дававший даже больше, чем обычное зрение.
Он был в штатском, без фуражки и кортика под сюртуком видно не было.
– Чаю? – спросил я.
– Если недолго.
Я налил ему и себе. За стеной Зоя говорила с покупателем, слов было не разобрать.
– Я по службе, Петр, – сказал он, не притронувшись к чашке. – Не от себя. Корона готовит к службе дирижабль. Новейший, его собирали два года, и к этой осени он должен летать. Так вот, он не летает. Каждый пробный подъем кончается чем-нибудь. Отказывают накопители, причем исправные, их проверяли накануне. Обнаруживаются утечки газа. На прошлой неделе лопнул один из тросов, что держат гондолу, и человека из команды ударило концом. Он жив, но вряд ли вернется на борт в ближайшие недели.
– Одно и то же отказывает каждый раз? Или всякий раз другое?
– Всякий раз другое. Если бы ломалось одно место, его бы уже нашли. А тут то понос, то золотуха, честное слово.
Я хмыкнул. Редко можно было увидеть Марка в таком раздражении.
– Столичный отдел МОЛОТа осматривал его дважды, – продолжал он. – Никаких артефактных воздействий не обнаружено. Придворные маги смотрели после них. Тоже ничего. В комитете теперь считают, что это вредительство, что в команде или на верфи кто-то портит судно намеренно, и дело отдали мне. – Он помолчал. – Но я изучил подноготную каждого работника, и не нашел ничего, что могло бы стать причиной такого поведения, да и нет никаких улик, что указывали бы на кого-то конкретного. Поэтому я сижу у тебя.
– Когда следующий подъем? – спросил я.
– Через неделю. На нем будут люди из комитета и двое от двора, отложить его нельзя. Если он опять не поднимется, это будет уже не мое дело, а скандал, тем более если кто-то снова покалечится.
Я мог бы сказать ему, что это не совсем по моей части и что у меня своих дел по горло. Все это было бы правдой, и все это он, конечно, знал, когда ехал сюда, а значит дело было действительно серьезное.
– Завтра, – сказал я. – Днем. Покажешь мне его на месте. Что искать, я пока не знаю, но, надеюсь, на месте пойму.
– Завтра после полудня. За тобой заехать?
– Не надо. Скажи, где это, доберусь сам.
Он назвал мне адрес на окраине и объяснил, как найти, встал, попращался и ушел. Чай он так и не допил. Его эта ситуация явно очень достала.
* * *
Эллинг стоял на другом краю города, за последними домами тамошней слободы, там, где кончалась мостовая и начиналось поле, и я увидел его крышу раньше, чем извозчик свернул с дороги.
Крыша была длиннее всего, что я видел в этом городе, кроме вокзала, и выше вокзала раза в два. У ворот стоял караул в белом, Марк уже ждал внутри ограды, а с ним пожилой человек в казенном сюртуке, с кольцом ключей на поясе, видимо какой-то управляющий или смотритель.
– Он там, – сказал он вместо приветствия и повел меня к двери, прорезанной в огромных воротах.
Внутри было прохладно и пахло пенькой, лаком и чем-то кислым, как в большой кузнице, когда остывает горн. Когда глаза привыкли, я поднял голову и совершенно искренне ахнул.
Он висел под крышей, не касаясь ее, и занимал собой все. Я знал, что таких судов на весь мир было несколько, и все они принадлежали коронам, такое не строили на продажу.
Но слышать про это было одно, а стоять под ним было другое. Оболочка уходила в полумрак под стропилами, серая, тугая, но она не висела неподвижно: по ней от сквозняка из приоткрытых ворот шли медленные волны, от носа к корме.
Под оболочкой, на тросах, висела гондола, длинная, в два этажа, с окнами, с мостиками вдоль бортов, с лестницей, спущенной до земляного пола. На мостиках кто-то работал, и звук уходил вверх и там терялся.
Я представил, что было бы, появись тут Илья, и широко улыбнулся.
Смотритель шел за нами и за весь осмотр не сказал ни слова, только открывал, что я просил открыть, и закрывал за нами.
Я начал с гондолы. Накопители стояли вдоль обоих бортов в кованых гнездах, крупные, казенной работы, добротные. Я снимал крышку за крышкой, смотрел контуры через монокль мастерской на выезде, пускал по ним ману.
Все было в порядке. Тросы, те, что уцелели, и тот, которым заменили лопнувший, шли от гондолы к оболочке через латунные узлы с контурами натяжения, и тут узлы были в порядке тоже. Рули, передачи, главный распределитель в носу, от которого питалось все судно, все это было сделано тщательно, кем-то, кто знал свое дело, и ничего из этого не могло отказать само.
Пока я обходил второй борт, рабочие на мостиках ушли, и стало слышно голубей под крышей.
И вот у кормы, когда я стоял уже без монокля и просто держал руку на обшивке, решив вместо того, чтобы сосредочиться на частном, изучить общее, раскинул восприятие маны на максимальный радиус, я это почувствовал.
Не совсем ману. Это было другое, чужое, как если бы в знакомой комнате пахло чужим человеком. Оно не шло ни от накопителя, ни от узла, ни от какой-то вещи, на которую можно показать пальцем. Оно было где-то здесь, но прочесть его я не мог. Если бы не Грань, вряд ли бы в принципе уловил.
Марк за моей спиной молчал: он видел, что я остановился, и не хотел мешать.
«Ты это видишь. Лад?»
[Нет. Я чувствую, что тебе что-то не нравится. Больше ничего, Петя. Это не мое. И, кажется, не твое.]
Она была права, и я знал, чье это ремесло.
«Позови Асю. Пусть едет сюда как можно скорее. Марку скажу сам.»
[Зову.]
Я убрал руку с обшивки и повернулся к Марку.
– Я не нашел, – сказал я. – Контуры целы, все до одного. Но тут что-то есть, и это не артефакт. Есть ощущение, что это колдовство. Я послал за Асей.
– Послал? – Марк оглянулся на ворота, за которые никто не выходил.
– У меня свои способы. Она будет через час.
Марк посмотрел на смотрителя, тот стоял в пяти шагах и недовольно хмурился.
– Колдунью на судно короны? – спросил он негромко. – Под чье слово?
– Под мое, – отрезал Марк.
[Она уже вышла. Сказала, раньше чем через час не успеет.]
Ася пришла, срезав от дороги через поле. Караул ее пропустил, Марк об этом распорядился. Смотритель поглядел на Асю, как на грозу в окне, и остался стоять, где стоял.
На дирижабль она взглянула мельком, явно сделав вид, что ее не впечатлило. Посмотрела на меня, потом на обшивку у кормы, возле которой я стоял, и подошла.
– Где?
– Где-то здесь. Кормовая часть. Дальше не знаю.
Она положила ладонь рядом с моей. Постояла пару минут.
– Порча, – сказала она.
Одно слово, и я уже знал, что не ошибся, позвав ее.
Ася уже шла вдоль борта, не отрывая ладони от обшивки, медленно. Марк двинулся за ней, я поднял руку, и он остановился. Она прошла шагов десять к корме, вернулась на три, присела на корточки у самого низа гондолы, там, где обшивка уходила под днище, и провела пальцем по шву между двумя досками.
– Тут. Заделано.
На вид это был шов как шов. Смотритель подошел по знаку Марка, посмотрел, куда она показывала, и покачал головой.
– Вскрывать можно? – спросил Марк. – Ничего не… рванет?
– Можно, – хмыкнула Ася. – Только аккуратно. Если сломать проклятый предмет, снять проклятье может стать сложнее.
Смотритель принес из каморки у ворот стамеску и фонарь и снял доску сам, не торопясь, с той бережностью, с какой люди разбирают то, что сами собирали. Под доской, в пазу между обшивкой и ребром, действительно нашлась вещь, завернутая в тряпицу.
Тряпица была пропитана лаком, тем же, что и доски, и в моем восприятии выглядела ровно таким же куском дерева. Даже удивительно.



























