Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Юрий Розин
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 7
Илья положил вилку.
– Я?
– Хранилище большое, одному не осмотреть быстро. Да и мне могут понадобиться вторые глаза.
Он поднял глаза к потолку, как всегда, когда говорил с ней.
– Лада, вы же без меня справитесь?
[Справлюсь, Илюша. Я тут еще до тебя справлялась, представь себе.]
– Сема. Ты тоже.
Сема замер в дверях кухни.
– Это чего?
– На всякий случай. Москов, чужой город, банк. Я ничего не жду, но на всякий случай.
– Ладно, – сказал он. – Еды соберу, стало быть, побольше.
[Семен. Если ты и в Москов повезешь три короба, Морозов решит, что мы едем его кормить, а не хранилище смотреть. Один. Ну два.]
– Два, Хозяюшка, – согласился Сема.
Дальше говорили о расписании, но, по сути, менялось мало. Я не нужен был Лавке, чтобы перемещаться между городами, так что по сути ребятам оставалось просто продолжать работать как обычно, разве что частные заказы предстояло временно приостановить.
Саквояж я собрал после ужина, в мастерской. Ящик для инструментов собрал Илья. Хоня все это время сидел на верстаке и не сводил с ящика глаз, а потом запрыгнул в один из них, когда Илья уже собирался его закрыть.
* * *
Купе было на четверых, и четвертым ехал Хоня. Темное дерево, зеленый бархат на диванах, лампа на накопителе над столиком у окна, в углу латунный кран с горячей водой. Тягач впереди гудел ровно, на одной ноте, и к вечеру первого дня мы, кажется, перестали этот гул слышать.
На второй день за окном начался Каменный пояс. Горы были невысокие, старые, сглаженные, в сосняке до половины и в снегу выше. Дорога шла по ним длинными петлями, обходя каждый подъем, какой можно было обойти. Поезд на петлях замедлялся так, что можно было считать столбы.
Илья сидел у окна с утра и не отрывался от вида.
– Петр Алексеевич, почему так медленно? – спросил он на третьей петле. – Тягач на накопителях, их у него, я проверял, шесть. Он же может тянуть вдвое быстрее.
– Может. Дорога не может. Насыпь на подъемах садится, ее подсыпают и держат, как могут, вот и ползем.
Он помолчал, провожая очередной столб, который медленно уплывал назад за окном.
– А если класть не так?
– Как?
– Не насыпью. – Он повернулся от окна. – Насыпь, это же земля, ее везут, сыплют, трамбуют, а она все равно садится. Если под рельсы класть не землю, а готовое? Плиты из литого камня, каким на Ряду заливают основания под станки.
– Сколько весит плита, которая выдержит тягач с восемью вагонами?
– Не знаю. – Он сказал это честно и сразу. – Не считал.
Я решил, что на этом все, но через два столба он заговорил снова.
– А ее и не надо лить толстой. Звено потоньше, с контуром. Поезд же давит на путь и трясет его, хотим мы или нет. Пусть контур берет это и спекает землю под звеном в камень. Где звено просело, там и спекает. Каждый поезд понемногу, и через год под всей дорогой камень.
– Значит, первый год дорога мягкая.
– Первый год ездят медленно. Как сейчас. А потом нет.
– А весной? Вода внизу, все плывет. Камень под путем останется, а склон рядом вода подмоет.
Илья открыл рот и закрыл. Посмотрел в окно, на склон, где сосны поднимались до самого снега.
– Пока не знаю, – протянул он задумчиво. – Надо подумать.
– Подумай, – кивнул я.
Сема в этот момент открыл вторую корзину.
– Илья, ешь, пока думаешь. Даша пирог положила, яблочный, как на Новый год. Корку она в этот раз не пересушила. Бери, пока он погретый. Я, признаться, его бы сам как минимум ополовинил, но она просила, чтобы сначала попробовал ты.
Илья взял, не глядя, и покраснел, причем покраснел до самых ушей. Пока ел, достал из кармана билет, перевернул его и написал на обороте шесть строк мелко, карандашом, подложив под билет мой саквояж. Потом убрал билет обратно в карман и больше его при мне не доставал.
* * *
Москов встретил нас солнцем и приятным после Екатринграда легким морозцем. Новое здание банка занимало угол Большой площади, в двух шагах от часовой башни. Его было видно еще от вокзала. Четыре этажа светлого камня, шесть колонн портика, а над ним, во всю ширину, еще не снятые леса, с которых заканчивали доделывать надпись.
Виктор ждал у входа. В черном, без шапки, с той же седой прядью. На шаг позади него был человек, которого я узнал раньше, чем разглядел лицо, по одной фигуре. Кряжин. Борода-лопата, живот-бочка, руки-бревна. Поверх всего этого сидело новое пальто, которое ему явно выдали, а не он выбрал.
– Приехал, – сказал Виктор с некоторым раздражением, которое у него, кажется, было врожденным.
Кряжин меня будто и не заметил. Он следил за Семой, который как раз снимал с извозчика ящик с инструментами, не наклоняясь, просто взял и понес, как носят корзину с рынка.
– Здоров, – сказал Кряжин. – Выше стал, что ли?
– Это ты шире стал, – ответил Сема и переложил ящик на другое плечо. – Юра, ты чего в пальто? Тебе в нем не повернуться.
– Велели.
Управляющий, молодой, в очках, ждал за дверями с ключами. Мы пошли через операционный зал, еще пустой, еще пахнущий мастикой и свежим камнем, к лестнице в подвал. Виктор говорил на ходу:
– Хранилище под вклады знати. Посмотри его так, будто оно твое. Если скажешь «лучшее в империи», я буду считать, что мастера выполнили работу как надо.
– Кто ставил контуры?
– Артель Шубина. Московская, старая, они половину банков города вели. Работали четыре месяца.
Хранилище начиналось дверью, которую, как я понял, открывали исключительно вчетвером. За дверью шли два зала с ячейками по стенам, от пола до свода, и третий, малый, под большие вклады. Контуры лежали в камне, по кромкам ячеек, по косякам, по полу, и были выведены так, что с порога было видно, сколько в них работы.
Илья, не спросив ни у кого, опустился на колени у двери и стал разглядывать снизу, с самого пола, место, где нижняя линия входила в порог. Разглядывал он долго, потом перешел на четвереньках к следующему косяку и занялся им.
Я обошел первый зал, второй, малый, вернулся к двери, тронул пару узлов, которые мне не понравились. Понял, что они мне не понравились зря. Придраться было не к чему. Во всяком случае, с первого взгляда.
– Хорошо сделано, – сказал Илья, поднимаясь и отряхивая колени. – Петр Алексеевич, это правда хорошо. Я бы у них поучился.
Виктор ждал, не сводя с меня глаз.
– Мне нужна неделя на все, – констатировал я. – Чтобы с запасом на поиск, обнаружение и устранение.
– Тогда открытие назначу через неделю, – кивнул Виктор.
* * *
Нашел я лазейку к вечеру второго дня, в малом зале, и нашел не потому, что искал там, а потому, что уже обошел все остальное.
Контуры в малом зале были те же, что и в больших, и шли так же, по тем же кромкам и косякам. Только в полу, под плитой у дальней стены, где сходились три линии, узел был собран иначе. Не хуже. Просто иначе.
Он делал все то же, что и соседние, но еще одно, чего от него не требовалось. В нем была заложена дата. Не число, в контурах чисел нет, а условие, которое выполнится один раз, при одном стечении обстоятельств, и после этого узел сгорит и ни один мастер уже не скажет, что здесь было.
– Илья, – позвал я. – Иди сюда. Сядь, где я сижу. Смотри на третью линию от стены, там, где она уходит под плиту.
Он сел и уставился в пол. Я подсветил ему нужную точку, так как с его восприятием это вряд ли можно было бы увидеть без инструментов. Молчал долго.
– Это не ошибка? – спросил он наконец. – Артель могла промахнуться. Замыкающий узел, они часто плывут при обжиге.
– Смотри дальше, – покачал я головой. – Если бы они промахнулись, узел был бы слабее соседних, а он даже крепче. И он не замыкающий, он условный, на двух входах, с отсечкой.
Илья наклонился ниже.
– Условный с отсечкой, – повторил он. – Входы: нагрузка по залу и… не вижу.
– Извне. Когда в зале наберется достаточно много людей, и когда кто-то снаружи подаст сигнал, узел откроет малый зал.
– И когда перегорит, закрыть его и заблокировать станет невозможно… – протянул Илья. – Хозяину сказать? Морозову?
– Пока нет.
– Но это же его банк. Это же…
– Это его банк, и открытие через неделю, вернее через пять дней, раньше нет смысла активировать этот контур. Так что у нас есть эти пять дней, чтобы найти автора этого контура и выяснить, в чем дело. Тут дело явно не в краже, если срабатывание завязано на куче народа, и я хочу знать, в чем.
* * *
На Спасское кладбище мы поехали следующим днем, в самый мороз, вдвоем с Семой и с Хоней, который летел над санями, не отставая и не обгоняя. Ящик с инструментами Сема взял с собой по моей просьбе. Дверь могла не пойти, и тогда пришлось бы работать. Всю дорогу он держал ящик на коленях.
Схрон, который в Москове звали схроном Шершня, был в правой стороне, если стать спиной к воротам. Найти его оказалось нетрудно, я прекрасно помнил нужную фальшивую могилу.
Предварительно мы уже съездили в нужный переулок и дернули рычаг в стене, так что теперь надгробная плита, огороженная высокой решеткой, поставленной скорее всего следователями или, возможно, музеем, была отодвинута в сторону.
Под плитой уходила вниз лестница, та самая, по которой мы год назад спускались за Шершнем. Сема зажег фонарь и пошел первым, с ящиком под мышкой. Хоня пролетел у него над головой и пропал в темноте.
Стальная дверь внизу стояла приоткрытой. Как я и думал, ее не закрыли: музей вывез отсюда все до последней сабли, а пустой зал запирать никто не стал.
Зал был тот же, только голый. Постаменты стояли пустые, кареты не было, и от этого он казался больше, чем я его помнил. Львиная дверь осталась на прежнем месте, в правой стене. Темный металл, невысокая, Семе пришлось бы нагнуться.
В середине, где обычно бывает ручка, выступала львиная голова с открытой пастью. Сема поставил фонарь на ближний постамент и огляделся.
– Выходит, брать тут больше нечего. Одна дверь осталась. Может попробовать снова ее выбить? Я стал сильнее.
– Сема, мы привезли ключ. Не калечься просто так.
[Петь, если ключ не подойдет, пусть бьет в полную.]
– Ключ подойдет, – сказал я ей вслух, и Сема, который ее тоже слышал, хмыкнул.
Ключ со львом лежал у меня в саквояже с осени, с Пинар-Реаля. Я достал его, подошел к двери и, почти не сомневаясь, вставил в замочную скважину. Ключ вошел без усилия, до половины и остановился. Я повернул.
Дверь открылась внутрь, без скрипа, сама.
За ней была комната, вырубленная в стене, два на три шага, пустая, вынесенная давно и начисто. Ни полки, ни крюка, только пыль и след от чего-то квадратного на полу. В дальнем углу, на голом камне, лежал коготь.
Я сначала принял его за рог или бивень, из-за размера. Длиной он был в мою руку от локтя до кончиков пальцев, изогнутый, темный, матовый, у основания шире моей ладони.
Только потом я подошел ближе и разобрал, что это именно коготь. С бороздой вдоль, с острием, которое в полутьме казалось отполированным. Не камень и не металл. Я взял его в руки.
Он был теплый. Теплый прямо изнутри, будто еще оставался частью чего-то живого. И в ту же секунду как я взял его в руки он потянул. Не сильно, как тянет за рукав ребенок, который хочет, чтобы на что-то взглянули.
Я позволил ему направить меня и он развернулся четко в одном направлении, и как бы я потом ни крутился, когда позволял ему двигаться, он поворачивался ровно в ту же сторону, будто стрелка компаса. Только указывала она не на север, а куда-то на восток, кажется. Надо будет купить компас и проверить точнее.
Помимо этого на нем была магия. Я ощущал ее так же ясно, как тепло. Однако прочесть в ней я не мог ничего. Ни контура, ни привязки, ни того, что я привык называть структурой. Просто что-то, что было, и не отвечало ни на один мой запрос.
[Петь, я такого не встречала. Что это, я не знаю.]
– Я тоже, – сказал я. – Сема, ящик.
– Понял.
Он уже шел. Ящик лег на пол у двери, Сема вывалил инструмент на тряпку, и я положил коготь внутрь.
Хоня опустился на пол, обошел ящик кругом, лег рядом и положил голову на крышку.
– Он чего, его стережет? – спросил Сема.
Я не ответил.
* * *
Узел в малом зале я срисовал трижды, пытаясь понять характерные признаки, но на третий раз понял, что искать стоит не почерк, а доступ. Такой узел нельзя было положить снаружи, после артели, и нельзя было положить до нее.
Его положили вместе с остальными, в те же четыре месяца, кто-то, кто работал в хранилище с чертежом Шубина в руках и имел право трогать камень. Список артели управляющий принес мне в тот вечер. В списке было двадцать два человека.
Я отсеял самых новичков, им бы не хватило навыков, отсеял тех, кто работал в артели много лет и имел достаточную репутацию. Осталось семеро. Один из них ушел из артели за неделю до приемки, по своему желанию, с расчетом.
Это было достаточно подозрительно, чтобы я попросил показать мне его работы. Артель Шубина была достаточно авторитетным местом, чтобы каждый работник принимался только после демонстрации своего «портфолио» – по сути созданных им артефактов разных видов и сложности. Они оставались у артели как раз на случай проблем, чтобы, сличив работы из портфолио и какой-то проблемный участок, можно было вычислить виновного.
Все идеально сошлось с контуром-ловушкой в малом зале банка. Итак, нашим пока еще не преступником был Сабуров Матвей Ильич. Замоскворечье, меблированные комнаты над чайной, второй этаж.
Мы пришли к нему втроем, с Семой и с Кряжиным, которого Виктор отпустил со мной, не спрашивая, зачем он мне. Кряжин и Сема остались у двери, по обе стороны.
Сабуров сидел за столом у окна, дверь он мне открыл магией, у него был третий ранг. Лет пятидесяти, худой, с лицом, которое когда-то было полным, это угадывалось по коже на скулах, в чистой, но давно не новой рубашке, с мастеровыми руками, которым на столе не находилось места. Комната была одна: кровать, стол, два стула, сундук, на сундуке стопка чертежей, перевязанная бечевкой.
– Добрый вечер, – поздоровался я.
– Добрый, – кивнул он, уже, кажется, поняв, ради чего я пришел.
– Вы вписали ущербный узел в малом зале, – сказал я. – Я его нашел позавчера.
Голос у меня был ровный и спокойный. Я следил за тем, чтобы он таким и остался, потому что разговор предстоял тяжелый.
Сабуров взглянул мимо меня, на дверь, на тех двоих, которых за дверью было не видно, но которых он скорее всего ощущал магией.
– Кто прислал? Морозов?
– Морозов пока не знает.
Он помолчал. Потом закрыл книгу, положил на нее ладонь и заговорил, не глядя на меня.
– У меня была мастерская. Здесь, в Москове, на Пятницкой, контурные работы. Двенадцать человек. Мы были не такие большие, как Шубинцы, но тоже довольно уважаемы. И мы ставили защиту в морозовское отделение восемь лет подряд. А потом у молодого Морозова что-то переклинило, и ему понадобилась мастерская. Скорее всего для какой-то нелегальщины, зная слухи о нем. Он пришел ко мне с бумагами. У меня был долг отделению, небольшой, рабочий, под оборот, его все держат. Он сказал, что долг теперь срочный. И что он его простит, если мастерская на год станет его. Я отказался. Через месяц у меня не было ни мастерской, ни людей, ни заказов.
– Вас разорили за один отказ?
– Всего за один. – Он поднял на меня глаза. – Вы не верите? Спросите у него.
– Верю, – вздохнул я.
– Тогда слушайте дальше. Я пошел работать по найму, в итоге прибился к Шубинцам, хотя когда-то мы конкурировали. Ирония. А потом пришел заказ на защиту нового банка Морозова. Это ли не удача? Я работал на совесть, но один узел оставил для себя. Чтобы в день, когда он соберет в своем зале весь Москов, чтобы похвастаться банком, который открыл в том числе на украденные у меня деньги, дверь малого хранилища оказалась бы сломанной на глазах у всех тех толстосумов. Чтобы они увидели. Чтобы он стоял во всем своем черном и сгорал со стыда.
– И вам за это никто не платил?
– Какие деньги? – Он усмехнулся. – Если бы дело было в деньгах, так или иначе, я бы придумал что похуже. Но тогда на меня скорее всего вышли бы в итоге. А я не хотел еще больше ломать свою жизнь.
– Сигнал извне собирались подать тоже вы?
– Я, вот с того, – он указал на полку, где стояла небольшая обшитая медью коробочка. – Вы нашли мой узел?
– Я.
– Вы явно мастер.
– Петр Воронов, возможно слышали.
– О-о-о! – он аж встал. – Прошу прощения, не признал! Приятно познакомиться!
Мы пожали друг другу руки, это было совершенно искренне.
– Мне тоже приятно, – кивнул я. – Вы тоже большой умелец.
– Лестно слышать это от вас, – он улыбнулся. – Но, все-таки. Что дальше? Вы доложите обо мне Морозову? Меня посадят?
Я задумался.
– Ответьте на вопрос: вы хотите мести? Или справедливости?
Он помолчал.
– Могу я спросить, в чем разница?
– Если пообещаете не менять свой ответ в зависимости от моего.
– Слово мастера.
– Хотя по сути ваше действие – это преступление, с моральной точки зрения я полностью на вашей стороне. Но вышло так, что Виктор – мой друг. Вы вряд ли знаете, но он творил все то, что творил, не потому что был карикатурной сволочью. Я не спорю, сволочью он в итоге стал, но по очень благородной причине, иногда так бывает. Сейчас он достиг своей цели и, насколько мне известно, зажил нормальной жизнью, насколько это возможно. Я понимаю, как это может для вас звучать, но дослушайте до конца. Если вы скажете, что хотели лишь мести, я уйду и сделаю вид, что мы не встречались. Контур я, естественно, поправлю, тут уж извините. Но если скажете, что хотите справедливости, я устрою вам с Виктором встречу, и вы скажете ему в лицо все, что хотели, скажете, что сделали, и мы оба посмотрим, что он ответит. Вы – чтобы понять, можно ли рассчитывать на справедливость, я – чтобы понять, насколько он изменился за последний год. Если он остался прежним, я обещаю, что защищу вас от него. В крайнем случае помогу найти работу в столице. А еще в этом случае я не стану убирать контур и замаскирую его дополнительно так, что Виктор не найдет и за месяц.
– Итого, мой выбор: сбежать от страха, либо встретиться с ним лицом к лицу, чтобы, возможно, убедиться, что я все это время боялся того, чего уже не существует? – хмыкнул Сабуров.
– Вы все прекрасно поняли, – улыбнулся я.
– В таком случае я выбираю справедливость, – уверенно кивнул он.
Глава 8
Виктор принимал меня в кабинете на втором этаже, где из вещей была пока одна чернильница. Стол новый, без единой царапины, два кресла еще в холстине, шкаф пустой, с распахнутыми дверцами, и пахло свежей краской.
За окном лежала площадь, ель посередине, часовая башня на углу. Внизу на лесах стучали молотками: доделывали надпись, к открытию ее должны были закончить.
– Ты один? – Виктор не оторвался от бумаг. – Я думал, вы сегодня в хранилище.
– Илья в хранилище. Я к тебе. – Я сел на подоконник, потому что сесть больше было некуда. – Сейчас придет человек. Дело у него к тебе личное. Дослушай его до конца, вот и вся просьба.
Теперь он поднял голову.
– Что за человек?
– Сам скажет.
– Петр.
– Сам скажет, Виктор. Я тут только послушать.
Он посмотрел на меня довольно долго, потом отложил перо и крикнул в сторону двери, чтобы впустили. Кряжин открыл, пропустил Сабурова и остался в приемной, закрыв за собой дверь без звука.
Сабуров вошел и встал у двери, шагах в пяти от стола. Пальто он не снял, шапку держал в руке. На Виктора он смотрел так, будто сличал его с кем-то, кого годами помнил.
– Господин Морозов, – поздоровался он наконец.
– Слушаю вас.
– Сабуров. Матвей Ильич. Я держал на Пятницкой контурную мастерскую, двенадцать душ. Ваше отделение мы обслуживали восемь лет, пока вы не пришли ко мне с долговой бумагой и не отобрали мою мастерскую. Это было несколько лет назад.
Виктор слушал, не меняясь в лице. Потом сказал:
– Я вас не помню.
– Не помните фамилию или не помните лицо?
– Ни того, ни другого.
Сабуров коротко глянул на меня и хмыкнул.
– Так и знал. Я вам говорил, – это уже мне, – что он не вспомнит. Для меня это были годы мыслей. Для него – одна бумага среди прочих.
– Вы пришли за извинениями? – спросил Виктор. – Или за деньгами?
– Я пришел сказать, что оставил в вашем хранилище узел. В малом зале. – Сабуров ждал, но Виктор не перебивал, и он договорил. – Работал в артели Шубина, на вашем заказе. Узел был рассчитан на день открытия, на полный зал: дверь малого зала должна была открыться сама при всех. Чтобы вы стояли перед Московом с открытым хранилищем и ничего не могли с этим сделать. Денег за это мне никто не предлагал и не платил. Это мое, от начала до конца.
Вот теперь Виктор встал. Не резко, но встал.
– То есть вы признаете, что вписали в защиту моего банка намеренный изъян.
– Признаю.
– За это сажают. Это не шалость, это вред банку, суд дает каторгу. – Он повернулся ко мне. – Ты это слышал?
– Слышал.
– Тогда я не понимаю, зачем ты привел его ко мне, а не к приставу.
Сабуров не сдвинулся с места.
– Сажайте, – сказал он. – Мастерскую вы у меня уже взяли. Что осталось, это комната над чайной и сундук чертежей. Заберите и это, будет все равно. Только не говорите мне, что это вред банку. Банк вы подняли и на деньгах с моей мастерской тоже. У меня есть право на эти деньги, возможно не юридическое, но моральное – так точно. Вы разрушили мою жизнь, почему я не могу подпортить вашу в ответ⁈.. – это он уже почти прокричал. Потом постоял в тишине пару секунд… – Уф… – он вздохнул и глянул на меня, улыбнувшись. – Аж мурашки! Это было невероятно приятно, Петр Алексеевич.
– Охотно верю, – кивнул я.
– Я хотел сказать это вам в глаза, чтобы вы это хоть один раз услышали, – он снова повернулся к Виктору. – Вы услышали. Остальное делайте как знаете.
Виктор молчал и смотрел на него. Искал, чем ударить, и не находил: этому человеку дальше падать было некуда.
– И что мне с ним делать, по-твоему? – спросил он меня.
– Это твой банк и твое прошлое. Решать тебе.
– Я тебя спрашиваю.
– Он тебе не соврал ни в одном слове, – сказал я. – Это все, что я скажу.
Виктор отошел к другому окну и встал ко мне спиной, руки за спиной. Внизу на лесах перестали стучать, кто-то крикнул, чтобы подали веревку. На площади проехали сани, за ними еще одни.
Я смотрел ему в затылок и думал о том, что сволочью он был старательной, у него на это уходили силы. Теперь силы уходили у него на то, чтобы снова просто жить, и на то, чтобы давить других, их, похоже, не оставалось.
Стоял он долго. Потом сел, взял чистый лист и начал писать, не глядя ни на кого.
– Мастерскую на Пятницкой, если здание цело, выкупить на имя банка и передать вам в бессрочное пользование. Если не цело, будет другое, не хуже. Людей, кого найдете, собирайте, жалованье на год даст отделение. Заказы по контурным работам с этого года идут к вам, часть, не все, у меня контракт с Шубиным. Моего имени в бумагах не будет. Там это будет погашение старого долга отделения.
– Что-что? – наконец пробормотал Сабуров.
Виктор не ответил, он писал.
– Я вас спрашиваю, что вы сейчас сказали. Мастерскую? Мне? – Сабуров подошел к столу вплотную. – За что? Что я за это должен?
– Ничего. – Виктор поставил подпись и посыпал лист песком. – Это не подарок, это возврат. Бумаги вам принесут, когда дом оформят. Объяснять я ничего не буду, не надейтесь.
– Виктор, – остановил я поток его слов.
– Чего тебе? – рыкнул он, неожиданно потеряв самообладание. – Хотел проверить меня? Посмотреть, что сделал со мной год жизни с живой и здоровой Леной, смотрящей на меня своими глазками олененка каждый раз, когда я даже просто заикаюсь о том, чтобы надавить на поставщиков или конкурентов чуть сильнее? А вы? – он повернулся к Сабурову, – наверняка ждали, что я, как монстр, каким вы меня и считали, прикажу арестовать вас на месте? Что ты ему пообещал? – это снова ко мне. – Он бы не согласился прийти даже ради того, чтобы высказать мне все в лицо, если бы за провал твоей проверки он не получил что-то особенное.
– Илья заканчивает маскировать поврежденный контур, – развел я руками. – Если бы ты снова поступил как гадина, я бы не сказал тебе, где он.
– Умным себя считаешь? – я еще никогда не видел его в таком гневе.
– Вполне.
– Тестируешь меня, как лабораторную крысу? Смогу ли пройти лабиринт собственной совести?
– Я все жду, когда ты решишься сказать что-то вроде: «И не стыдно тебе?» – вздохнул я. – Но, похоже, ты достаточно много думал за этот год, чтобы не позволить себе такого, хотя мысль, уверен, крутится в голове. Считаешь, что я – гнида, раз ставлю эксперимент на друге?
– Сейчас ты скажешь, что я был куда большей гнидой, – Виктор потер переносицу.
– Это даже не обсуждается, – хмыкнул я. – Но дело не в этом. Ты уже взрослый мальчик, быть гнидой – твой осознанный выбор, и хотя я рад, что ты пытаешься исправиться… вроде как, если бы ты решил иное, я бы и слова не сказал. Просто уехал бы обратно в Екатеринград, и все. Ко мне у тебя никаких претензий больше нет, да и, признаем оба, сейчас мое влияние таково, что у тебя просто не получится серьезно мне навредить, даже имея огромный банк за спиной. Так что твоя душа меня не волнует.
– Лена? – он поднял брови.
– Конечно. Она тебя боготворит, это видно, и любит куда больше родителей, как бы это ни было странно. Да, она может, как ты выразился, смотреть на тебя оленьими глазками, когда ты замысливаешь недоброе, потому что по-хорошему, ей не пятнадцать, а десять или двенадцать максимум и она до сих пор считает, что зло бывает только в сказках. Но если бы ты продолжил вести себя как злодей, она бы рано или поздно прониклась этой идеей. Я, да и ты, чего уж там, надрывались все эти годы ради спасения ее жизни не для того, чтобы она набралась от тебя дерьма.
– Я… – он как-то весь осунулся. – Я правда стараюсь.
– Охотно верю. И понимаю, как может быть непросто снова стать человеком, когда столько лет давил в себе человечность. Поэтому, после того что ты предложил Матвею Ильичу, мы с Ильей починим контур в твоем банке и открытие пройдет без сучка и задоринки. Но, думаю, ты и сам понимаешь, что человеку, которому ты испортил жизнь, нужны не только деньги. И, собственно, в самом начале я остановил тебя, чтобы сказать именно это. Ты сейчас фактически предлагаешь ему купить у него его прощение. Сожалею, но, если ты и правда хочешь стать для Лены хорошим братом, это делается не совсем так.
Виктор посмотрел на Сабурова. Тот – на Виктора. Он явно многое понял из нашей перепалки, и теперь видел Виктора другими глазами, но это по большому счету мало что меняло. Как я сказал недавно Ивану Архиповичу, важна искренность.
– Я… – Виктор сглотнул. – Я прошу прощения за то, как поступил с вами и вашим делом. Вы этого не заслужили и моему поступку нет оправданий. Я не собираюсь врать, что буду вымаливать прощение или каяться до конца дней. У меня нет на это времени. Но я правда сожалею.
Сабуров молчал несколько долгих секунд, а потом вдруг низко поклонился Виктору.
– Спасибо вам, – произнес он, после чего развернулся и просто вышел, прижимая шапку к лицу.
* * *
Узел мы поправили за час, как и ожидалось. К двум часам дня от узла Сабурова остались лишь ровные линии контуров.
В полдень назначенного дня, когда часы на башне отбили двенадцать раз, в операционном зале стало тесно. Двести с лишним человек, если считать по шубам в гардеробе, и это был чуть ли не весь Москов, который что-то значил: лица, которые я видел в газетах, и лица, которые в газеты не попадают, потому что платят за это.
Князь с семьей стоял у возвышения, сухой человек с усталым лицом, рядом княгиня и трое детей, младший все время тянул старшего к двери в хранилище, и его все время возвращали. Илья, Сема и я встали справа от лестницы в хранилище, так, чтобы видеть и дверь, и зал. Кряжин стоял за спиной у Виктора, шагах в двух.
Виктор говорил с площадки у двери хранилища, коротко и без удовольствия.
– Банк открыт. Хранилище внизу, два зала и малый, ячейки распределены, у каждого из вас есть ключ. Спускайтесь, смотрите, пробуйте. Я не люблю длинных речей, так что все, что я хотел сказать, вы прочтете в договорах.
Засмеялись, большинство наигранно. Дверь хранилища открывали четверо, как положено, и зал двинулся вниз сразу весь, не группами, толпой, и дети князя впереди.
Сема пошел вниз следом за последними, посмотреть самому. Я знал, что ничего не будет. И все равно, когда внизу зашумело и в малый зал набилось человек сорок, я спустился до поворота лестницы, откуда было видно дверь малого зала, и смотрел на нее, пока не заболели глаза.
[Все в порядке, милый, не переживай так. Ничего не происходит.]
Ничего и не произошло. Дверь открывалась ключом и закрывалась ключом, как ей и полагалось. Через полчаса зал потянулся обратно наверх, и слуги пошли с подносами с закусками.
Виктор подошел к нам не сразу, сначала к князю, к двум банкирам, еще к кому-то. Пришел с бокалом, из которого не пил.
– Бумаги по Пятницкой ушли вчера, – сказал он мне, как говорят о счете. – Дом цел, в нем сейчас склад. Выкупаем.
– Где сейчас Лена, кстати?
– Она собирает вещи, – хмыкнул Виктор. – Чтобы этот банк заработал нормально, нужно еще много что сделать, так что я собираюсь остаться тут минимум до лета, и Лена убедила отца отпустить ее в Москов. Перевод в местную школу уже оформлен, так что к началу семестра она будет тут.
– Скучаешь?
– Да, – кивнул он, подумав.
– Не забывай это чувство, – я невесело улыбнулся своим невеселым мыслям. – Когда начнет казаться, что проще поступить по-старому, думай о том, как по ней скучаешь, даже если она будет сидеть в соседней комнате.
– Сколько тебе, говоришь, лет? – ухмыльнулся Виктор, явно не имея в виду ничего кроме шутки.
– Иногда кажется, что слишком много, – вздохнул я.
Виктор, привыкший, что на подколки я обычно отвечаю тем же, кажется, даже смутился. По крайней мере тему он перевел неожиданно резко.
– Ладно. – Он повернулся к Илье. – Теперь с вами. Кряжин мне передал, со слов Семена, что у вас есть мысль насчет дороги. Звенья с контуром, без насыпи, земля спекается от самих поездов. Так?
Илья посмотрел на Сему. Сема развел руками.
– Ну я сказал Юре. Кто ж знал, что Юра докладывает.
– В общих чертах так, Виктор Петрович, – сказал Илья. – Это пока только мысль.
– Мысли я тоже покупаю. Я готов дать на это деньги.
Я смотрел на него и видел, что он учуял деньги раньше, чем понял, что это за вещь. Это, кажется, был его особый дар, с которым я даже близко не мог поспорить – нюх на выгоду.
– Что ты покупаешь, Виктор? Дорогу или Илью? – встрял я.
– Я покупаю долю в деле.
– Тогда давай сразу. Деньги твои, и это поддержка, за нее спасибо. Решения по дороге, какое звено, куда, когда, с кем, только Ильи. Твоего голоса там нет и не будет.
– Это мои деньги.
– Твои, – кивнул я. – Деньги. Илья не продается.
Виктор поставил бокал на подоконник.
– Без права решать я эти деньги по сути просто дарю.



























