Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Юрий Розин
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Первый торговал скобяными изделиями в переулке за Плотиной. Лет сорока, в фартуке, с карандашом за ухом. На мой заказ обрадовался, достал книгу, записал. Когда я помянул одну старую книгу, по которой мы с ним, кажется, еще и родня, он кивнул, не поднимая глаз. Когда я спросил, не собирается ли он весной на съезд, он закрыл книгу.
– Барон, вы по делу или как?
– По делу.
– Тогда заказ я принял, к четвергу будет. А про весну мне сказать нечего.
Он сам открыл мне дверь и держал ее, пока я не вышел.
«Понятно».
[Что понятно? Он тебя выставил!]
«Он явно боится. Уверен, ему тоже чем-то угрожают. Навский с Устюговым в столице, не удивительно, что по местным они прошлись первым делом».
Пятый обретался на канале, у него был кожевенный склад. Пожилой, тяжелый мужчина, в суконной поддевке, он водил меня по складу полчаса и говорил о коже, и я ему дал наговориться. Потом он отослал приказчика на другой конец склада, закрыл за ним дверь и сел на тюк.
– Что же, ладно, довольно игры на публику, – я невольно усмехнулся. Он явно был куда умнее, чем могло бы показаться. – Я знаю, зачем вы пришли, Петр Алексеевич. Не за кожей.
– Не за ней. Вас тоже «просили» не приходить на выборы?
– Да, – он потер лицо ладонью. – Векселя мои скупили. Все, какие были, у трех разных людей, за одну неделю. И предъявили. Разом. Приходил человек из банка. Бумага банка, подпись банка. Говорил, что отсрочку дадут, большую, на год, если я буду не в городе. Я спросил, кто велел. Он сказал, что он служащий и передает, что ему велено.
– Какой банк?
– А что вам банк? Банк тут такой же, как я. Ему тоже велели.
Я не стал спорить. Он был прав.
– Что мне делать? – спросил он. – Я не против вас, вы не думайте. Но у меня сто двадцать человек в подчинении, и у двух третей семьи.
– Сейчас я попрошу одного: сохраните бумаги. Векселя, письмо банка, записку, если она есть. Все, что найдется.
– Это вам поможет?
– Это поможет мне понять, с кем я имею дело. Остальное потом.
Он долго смотрел на дверь, за которой приказчик гремел чем-то железным.
– Бумаги у меня все в сохранности в сейфе, – сказал он. – Я ничего не выбрасываю.
Девятый держал аптеку на Торговой и жил при ней, во втором этаже. Аккуратный, лет тридцати пяти, в хорошем сюртуке, с хорошими манерами. Он провел меня в гостиную, и начал сам, не дожидаясь вопроса.
– На съезд я пойду, непременно. Это долг перед родом, я всегда так считал. Весной, как положено, пойду.
– Я вас ни о чем не спрашивал, – заметил я.
– Я понимаю. Но вы ведь за этим.
– Если что-то переменится, я не обижусь. Мне только важно знать заранее.
– Ничего не переменится. – Он снова взялся за скатерть. – Никто ко мне не приходил, никто ничего не говорил. Я поеду. Поеду. Да, поеду…
Я поблагодарил, встал и ушел, не став ловить его на слове. Он врал, это было видно, но я не мог его судить. Человек выбрал, что ему страшнее, и выбрал не меня.
Печально. Остальных я либо не застал, либо они ничего не знали вовсе, либо умело скрывали. Из Новограда пришла лента от Луки: он поспрашивал знакомых из рода и нашел еще две такие же истории. А сколько таких было в других городах по всей стране, где шанс, что удастся добиться хоть чего-то законным путем, был куда ниже, чем в столице или Новограде?
Это была уже не просто диверсия против того, кто их оскорбил когда-то. Навский и Устюгов начали войну против потенциального Главы Грани Изумруда, который мог бы сильно подпортить им жизнь, взойди он на «трон».
Глава 15
Чтобы выйти на организатора официально и собрать доказательства, мне нужен был человек, знакомый с банковской системой. И такой человек у меня был, и он был мне должен за хранилище, за Сабурова и за Лену. Вечером я поднялся к магографу.
[Ты Виктору хочешь рассказать про Грань?]
«В общих чертах».
[Петя. Ты три года об этом никому, кроме своих и тех, кому по службе положено, не говорил. А Виктор узнает?]
– Виктор уже знает половину, – сказал я вслух, разогревая аппарат. – Вторую дорасскажу.
Эти двое приходили к нему два года назад, когда я мешал им в Грозове, и звали на свою сторону, против меня. Он отказал. Кто они такие на самом деле, он не знал, но знал, что они есть, что у них деньги и что они на меня точат зуб.
[Ну ладно, решаешь ты. Хорошо по крайней мере, что сообщения с моего магографа невозможно перехватить.]
Я писал долго.
«Виктор. Дело не банковское, но без банкира мне его не разобрать. Есть старый род, разбросанный по всей империи, человек четыреста, со своими правилами. Я в этом роду, так вышло, наследник. Весной род выбирает, быть ли мне главой. Голосуют только свои, голосуют в один день. Теперь главное. Кто-то очень богатый очень не хочет, чтобы я в этот день выиграл, но меня тронуть не может, так что берется за мелких людей из рода по разным городам: закрывает им кредиты, скупает векселя и объясняет, что все уладится, если в тот день они не явятся. Я знаю несколько случаев в Грозове, в столице, в Новограде».
Я вздохнул и продолжил.
«В Москове наверняка такие тоже найдутся. Мне нужно, чтобы ты узнал, кому из моих людей в Москове за последние недели закрыли кредит и по чьему слову. Фамилии пришлю. И еще. Если там кому-то из них нужна помощь, решай от моего имени, как решил бы для себя. За все отвечу. Петр».
Фамилии по Москову я отбил следом, отдельной лентой, потом снял с обеих копию, свернул и положил в тетрадь, на страницу с буквой «М».
Ответа от Виктора в тот день не было, и на следующий тоже. Перечитывать тетрадь в десятый раз было бессмысленно, и вечером я поднялся в библиотеку и взялся за маяк.
Маяк, который изменил этот дом, сделал не я. Если я хотел, чтобы Лавка когда-нибудь ходила в Новоград и в Москов, маяки туда надо было делать самому, по записям Апостофина, и до сих пор у меня на это не было ни времени, ни повода. Теперь повод появился: мне хотелось сделать что-нибудь руками.
[Нужные лекции в третьем шкафу, нижняя полка. Я тебе ее подсвечу. Еще папка справа, серая, я ее в прошлый раз не показывала.]
Полка засветилась тускло, будто изнутри. Я вынул папку и сел под лампой.
Апостофин писал лекции так, будто читал их кому-то вслух и сердился, что его не понимают. Про маяки там было немало. Важно было то, что контур маяка кладется одной линией, без узла, как на ноже в салоне, который Ланцов не мог повторить. В теории я понимал, как это работает. Руками не делал ни разу.
Если очень упрощать, нужно было не вести линию к концу, а сначала ставил конец, а потом вести от него линию назад, к началу, и тогда ей было негде рваться. В такой форме звучало парадоксально, но внутри артефакта работало бы отлично, если бы не одно огромное «НО». Чисто по логике, в той точке, откуда ты начинаешь, и есть начало. Невозможно начать с конца. И вот этот парадокс убивал, даже при том, что в теории я понимал, что это не совсем верно.
Я перечитал эти руководства, наверное, раз десять, тяжело вздохнул, отложил на столик, потер переносицу. Встал и пошел вдоль полок, бесцельно доставая одну книгу за другой и перелистывая. По сути я даже не читал, глаза не могли уцепиться за буквы, мне нужно было какое-то механическое действие, чтобы попытаться перенастроить мозг.
Внезапно из одной из книг выпал лист, сложенный вчетверо, пожелтевший на сгибах. Я нагнулся, поднял его, развернул.
[Ничего себе что ты нашел, милый… я и забыла, что эта штука здесь…]
Это была сеть контуров, тонкая, как паутина, сведенная к одному накопителю в середине. Генератора на схеме не было вовсе, но, судя по примечаниям, этот накопитель должен был накапливать ману сам, из воздуха, медленно, но постоянно, и потому носить вещь можно было в кармане, не опасаясь за здоровье, тогда как генераторы, если их держать близко к телу длительное время, вызывали крайне неприятные побочные эффекты.
От накопителя сеть расходилась на две части, и у одной стояло слово «голос», а у другой «слух». Я понял не сразу. Потом понял и перечитал все еще раз.
Это был магограф без станции. Карманный.
– Черт, он придумал сотовый! – я не мог сдержать искреннего восторга, как самим архимагом, так и ситуацией в целом.
[Придумал, но не воплотил, бросил.]
На полях, тем же почерком, только размашистей, стояло: «Контуры слишком тонки, собрать невозможно».
– Он много чего бросал, – пожал я плечами. – Илья, вон, справился.
[Думаешь, у тебя получится создать то, от чего он отказался? Артефакт, который поручили Илье, был недоделан потому, что Сергей Михайлович не видел в нем пользы. Но это… он прекрасно понимал, что создание чего-то подобного могло бы перевернуть мир. И не сделал не потому, что не хотел, а потому что не мог.]
– Ты в меня не веришь?
[Верю, милый, просто…]
Я хмыкнул.
– Не переживай, я не обижен. Я бы тоже в себя не поверил. Но создать что-то, что не сумел сделать даже тот, кто создал тебя… это такой вызов, что у меня мурашки по телу! К тому же тут уже все есть. Если бы нужно было что-то разработать с нуля, как это было с Оком, я бы еще подумал. Изобретательство никогда не было моей сильной стороной, это скорее к Илье.
[Милый, не принижай себя!]
– Где ты слышишь принижение? Это просто факт, и я ни капли не чувствую себя ущербным по этому поводу. Говоря откровенно, если считать именно полноценные артефакты, а не какие-то методики работы или вроде того, думаю, Око было моим пиком. Может быть я и создам еще подобные артефакты, но вряд ли что-то более сложное. Да и как бы там тоже идея была не полностью моей, мне ведь дали часть чертежа.
[Милый…]
Я искренне умилился ее тону.
– Ладушка, ты продолжаешь переживать?
[Немного…]
– Я говорю, не надо. Нет смысла обижаться на правду и сокрушаться из-за потери того, чего у тебя никогда не было. Я и в прошлой жизни не был гением. Да, я создал немало часов, но их красота была в идеальных схемах, а не в инновациях. Я – не изобретатель, я – мастер. Без ложной скромности, я был одним из лучших еще лет за тридцать до смерти. Потом я отошел от дел и перестал сравнивать себя с другими, но это не значит, что я перестал совершенствовать свое мастерство. До гениальности Ильи мне очень и очень далеко, а Апостофин был гением куда бо́льшим. Он достиг девятого ранга, создал тебя и еще множество поразительных вещей, да и прожил он подольше меня. Но я готов дать руку на отсечение: он не провел за отрабатыванием своих навыков даже половины того времени, что провел я. И теперь, в молодом теле, с магией в руках, с тобой в качестве помощника, неужели ты думаешь, что я чего-то не смогу создать, имея на руках четкую инструкцию?
[Не думаю!]
– Ну вот и прекрасно. Я не говорю, что это будет просто. Но у нас впереди еще столько лет!
[Если ты выиграешь выборы.]
Я поморщился.
– Вот надо было напоминать об этом сейчас?
[Прости… я просто очень переживаю. Осталось уже совсем немного времени, и я не могу об этом не думать.]
– Я знаю и потому не злюсь. Ладно, в любом случае этот проект не для скорой реализации. Будем продвигаться медленно, но верно. Тем более что, насколько я понимаю, Апостофин придумал аппарат, материалы для которого доступны нам в почти неограниченных количествах и о провальных попытках можно не волноваться, в отличие от истории с Оком.
* * *
Виктор ответил через неделю, днем, когда я возился в мастерской с петлями для канцелярских дверей.
[Москов. Длинная.]
Я вытер руки и поднялся. Лента на подносе действительно походила уже даже не на змею, а на клубок змей.
«Петр. Твое дело банковское, на самом-то деле. Я смотрел неделю, спрашивал в четырех городах через своих. Пишу, что вижу, выводы делай сам. Первое. Кредиты твоим людям закрыты в разных городах в одни и те же две недели, с конца февраля. Так не бывает, если каждый банк решает сам. Второе. Закрыты они не везде. Там, где в совете сидят члены рода Навских или их сторонников, закрыто все. Там, где его слово не весит, никого не трогали. Я такие банки знаю, я с ними работаю. Третье. Векселя этих людей, даже из разных городов, скупает один банк, грозовский, Дольского. Скупает дорого, себе в убыток. Банк так не делает по собственной инициативе. Каждое из трех само по себе ничего не доказывает, и в суд с этим не пойдешь. Все три вместе я бы на твоем месте считал ответом».
Я хмыкнул. Эраст Поликарпович Дольский, полный, с топазом в перстне, банкир из Грозовской Грани, из рода Навского. Осенью он приходил ко мне в Лавку с запечатанным ящиком, который оставил ему в банке умерший друг, и просил посмотреть, что внутри, не срывая пломбы. Тогда я ему помог и вроде как мы расстались мирно, но, очевидно, подчинение главе своей Грани ему было важнее мимолетного знакомства.
«Теперь Москов. По твоему списку здесь давили на четверых. Двоим кредит уже закрыли, двое пока держатся. Этим двоим я дам заем. Мой банк, мои условия, и твое слово вместо залога. Больше без тебя делать ничего не буду, не хочу тебе мешать. Виктор. Лена передает привет».
[Дольский. Это который с ящиком? Полный такой?]
– Он.
[Вот и помогай потом людям!]
– Возможно, у него самого не было выбора, – пожал я плечами. – Может быть, он просто сделал выбор в пользу того, кого считает важнее. А может быть он изначально приходил к нам, чтобы прощупать почву. Кто знает. В любом случае, это не важно.
Я достал из стола все, что собрал за две недели, и разложил по столу. Ленту Луки с датой и с подписью управляющего. Сверток в холстине, который кожевник из столицы привез мне в понедельник сам, не доверив приказчику: требования по векселям, все с одной и той же подписью, и записку банка с числом. Ленту Виктора. Еще была Верещагина, еще были сведения, что собирали она, Виктор, Лука, Жаров…
Все это очень четко указывало на Навского.
– Все, – сказал я. – Это уже точно не воображение. Правда, непонятно, где тут Устюгов. Хотя, возможно, он просто лучше маскируется.
[И что теперь? Ты теперь к ним пойдешь? К этим двоим?]
– К ним я не пойду, – покачал я головой. – Что к ним идти? Они скажут, что первый раз слышат, и что мы докажем? Уверен, ни одной бумаги они лично не подписывали, даже эти двое достаточно умны, чтобы такого не делать. Я пойду к Явскому.
[Ты ему обещал до выборов не ходить.]
– Обещал. Но это уже не мое личное дело.
К Явскому я поехал на следующий день, с папкой.
В комнатах за Священной рощей на стенах были новые полки, светлого дерева, и на них стояло вдвое меньше, чем до того, как при нашем разговоре Явский все тут расколотил: что разбилось, того не вернешь. Ваз не было вовсе. Сам он сидел там же, где в прошлый раз, в кресле у окна, в домашнем сюртуке, и смотрел на меня без всякой радости.
– Мы с тобой договаривались, Петр. До выборов меня не трогать. Я не ручная собачка, я тебе это говорил.
– Говорил.
– И что?
– И ничего. Я к вам не по личному делу.
Я положил папку ему на колени. Он не открыл.
– Ты меня не слышишь. Мне все равно, личное или чье-то чужое. Выборы пройдут, ты выиграешь или проиграешь, и тогда мы поговорим. Ну… либо я поговорю с твоей могилой. А до того не приходи.
– Иван Архипович. Если то, что лежит в этой папке, мое дело, порвите ее и выгоните меня. Я уйду, слова не скажу. Но мне кажется, что чужая Грань сейчас решает, кто из Смарагдовых будет голосовать в мае. Это дело рода. А дело рода больше ваше, чем мое, потому что вы старейшина, а я пока только наследник.
Он посмотрел на меня еще раз, и открыл папку.
Читал он долго. Потом закрыл папку и положил на нее ладонь.
– Извини.
– Что, простите?
– Ты сам говорил про искренность! – рявкнул он, тут же выходя из себя. – Ты, Петр, мне не друг. Ты это знаешь. Но ты свой. У тебя кольцо, у тебя кровь, ты в книге, и ты, хочу я того или нет, наш. А эти чужие. Чужая Грань для нас всегда хуже своего, даже такого, как ты. Так что извини, что едва не проигнорировал нечто подобное.
– Хорошо, что не проигнорировали.
– Да уж. – Он вздохнул. – Вот что я сделаю. Я свяжусь со всеми, кто меня поддерживает, узнаю, кого шантажировали, и постараюсь убедить их, что это ничего не стоит, и что род в случае чего поможет. А потом я позову сюда Парскую и Жгутова, и ты приходи, чтобы показать им это.
– Идет.
Я встал. Он не встал, и руки мне не подал, но мне от него это и не требовалось.
* * *
Письмо от Явского пришло через три дня, в одну строку: во вторник, к двум, с бумагами.
Они приехали порознь, с разницей в четверть часа.
Любовь Ильинична Парская была высокая, сухая, в сером, с изумрудом в кольце на правой руке. Федор Кузьмич Жгутов, грузный, с тростью в руке и с тяжелой одышкой.
Первый раз я увидел их три года назад у себя в Лавке: они приехали в Грозов посмотреть, что за наследник вылез из-под земли. Потом была купель, и там они стояли в чеканных масках с изумрудом во лбу и, по сути, с ними наше общение на том и закончилось.
Из троих Явский был самым пожилым и самым мягким, и он их явно боялся, хотя, раз он сумел продержаться до сих пор, значит, у него были свои методы.
Явский говорить не стал. Он подвинул папку, которую я принес, на середину стола и сказал: «Читайте». Я молчал. За окном в роще орали грачи.
Парская читала быстро и, прочитав, передавала Жгутову, а Жгутов читал медленно, шевеля губами на цифрах. Когда до него дошла лента Виктора, он отложил ее, не дочитав, и посмотрел на меня.
– Это твоя беда, барон. Не наша.
– Федор Кузьмич, – сказал Явский.
– Я скажу, Иван Архипович, а ты подожди. Это его беда. Пока у рода не было наследника, чужие Грани нас не трогали. Он вылез со своим кольцом, и Топаз полез к нам. Он их на нас навел. Он сам.
Я подождал, не скажет ли кто за меня. Не сказали. Но с другой стороны было более чем очевидно, что это просто провокация, и молчание Парской и Явского было ожиданием того, как я на нее отреагирую.
– Вас не трогали так долго, что Топаз, похоже, решил, что Изумруды продаются по цене векселя, – развел я руками. – Если вы считаете, что это обо мне, оставьте папку себе. В ней нет моих долгов. В ней долги ваших людей. Вот только если род это проглотит, следующий из вас, кто станет главой, так и останется под Навским и Устюговым. И не говорите, что вы недостаточно умны, чтобы этого не понимать.
Жгутов засопел и поднялся, взявшись за трость. В комнате стало чуть жарче от маны, а в его глазах загорелись отблески ало-синего колдовского пламени.
– Он тебя уел, – хмыкнула Парская. – Тебя предупреждали, что этому мальчику палец в рот не клади, но ты, как всегда, не послушал. Сядь и не позорься дальше.
Он фыркнул, но сел.
– Кто из наших пойдет голосовать, решает не чужая Грань, – сказала она. – И не барон Воронов. В книге рода триста восемьдесят семь имен, и каждое из них внесено туда при нас или при наших отцах. Если Устюгов и Навский скупают наших, то это наше дело. Общее.
– Если мы сейчас подпишем, мы встанем за него, – буркнул Жгутов, хотя он уже явно и сам понимал, что препираться нет смысла и проверка уже давно закончилась. Ему я, похоже, не нравился больше, чем всем остальным.
Насколько я знал, Явский запросил у них подписать официальную претензию Грани Топаза. К сожалению, Устюгов, а значит и грань Жемчуга, никак в этом деле не засветилась.
Парскую его комментарий явно взбесил.
– Мы встанем за свой род! За кого он сам, мне все равно, и вам должно быть все равно!
– Любовь Ильинична права, – сказал Явский. – Я с ней.
Жгутов долго смотрел на стол.
– Ладно-ладно, – он поднял руки. – Пошутили и хватит. Против чужих я, конечно, тоже с вами. Я подпишу протест Топазу.
Документ у Явского уже был готов. Он был написан на плотной бумаге, старым слогом: старейшины Изумрудной Грани старейшинам Грани Топаза, о вмешательстве в дела рода, с приложением. Прочел вслух, Парская предложила поправить одно слово, Явский взбесился, что придется все переписывать.
В итоге они подписали все трое, и каждый приложил к подписи кольцо с личными печатями.
– Я отправлю это через Ложу, – сказал Явский. – Сегодня. Старейшинам Топаза придется ответить и дать свои объяснения.
Жгутов встал первым, тяжело, и ушел, не сказав ничего ни мне, ни им. Парская взяла со стола перчатки.
– Барон. Известный вам список тех, кто подвергся давлению, пришлите мне. Не через Ивана Архиповича. Мне.
– Пришлю, – кивнул я. Как бы мы ни относились друг к другу, сейчас, в этом деле, мы и правда были на одной стороне.
Она кивнула, не мне, а куда-то между нами, и вышла.
[Я бы с ней не хотела ссориться.]
«Я тоже».
Протест ушел к Топазу, а я вернулся в Лавку, сел к магографу и три дня от него почти не отходил.
Я должен был сделать все возможное для тех, кто из-за меня и моих выборов оказался под угрозой.



























