Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Юрий Розин
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Глава 16
По тетради я шел подряд, буква за буквой, и у каждой строки решал, как до человека дотянуться. У кого в доме был свой магограф, тому я звонил напрямую. У кого не было, в его город уходила магограмма до востребования, на имя, на почту.
Отвечали не все. Один из Белоречья отстучал, что барону ему сказать нечего, и отключился. Я и не ждал, что скажет. Мне было важно, чтобы лента с моим посланием лежала у него на столе.
Весть была одна на всех, и я отбивал ее столько раз, что к третьему дню пальцы могли бы ее напечатать, кажется, даже во сне.
«Топаз платит Изумруду за то, чтобы в главный день они сидели дома. Я это знаю и могу доказать. Сидеть дома за чужие деньги или из-за угроз – это трусость, не поддавайтесь. Приходите голосовать. Хоть против меня. Но приходите. Воронов».
То же самое, другими словами, в эти дни говорили за меня Верещагина и старшие тех городов, с кем она переписывалась, Лука в Новограде по своим знакомым, Явский по своей родне в трех городах, Виктор в Москове и еще немало тех, кого знал я и кто знал меня, кто был посвящен в существование Ложи.
Для счета пришедший и отдавший голос против и не пришедший вовсе были равны. Но как минимум тот, кто пришел, не продался, и это было для меня дороже голоса. А как максимум, если кто-то не хотел приходить, а потом решил прийти и отдать голос против, то появлялся шанс, что в последний момент он передумает.
Я не знал, сколько человек это услышит и воспримет. Но я знал, что в итоге это дойдет до почти всех.
На третий вечер, в двенадцатом часу, Варя вошла в комнату магографа с чашкой чая, поставила ее на аппарат, уже порядком нагревшийся от моих сообщений, и села на табурет у стены.
– Ты третий вечер здесь сидишь. Я засыпаю, а ты стучишь.
– Из комнаты этого не слышно.
– Петя, неужели все настолько плохо?
Я снял с подноса последнюю ленту и свернул.
– Дело не в том, плохо или нет. Я, разумеется, рассчитываю выжить при любом раскладе. Но чтобы было проще выжить, мне надо выиграть эти выборы. А если я их выиграю, то стану главой Грани. Маленьким королем с четырьмя сотнями подданных.
Я помолчал, подбирая слова.
– А значит, я не могу думать об этих людях в отрыве от этого будущего. Они самостоятельны и самодостаточны, но через полтора месяца они назовут меня главой. И я стану за них ответственным. Конечно, то, что я делаю, помогает и мне, было бы цинично не упоминать этого. Но, раз уж мне суждено стать главой Смарагдовых, я хочу, чтобы моими людьми руководило достоинство и вера в своего главу, а не страх перед чужаками.
– Эти двое совсем распоясались, – поморщилась она.
– Да, – кивнул я. – Но это финишная прямая для нас всех. После мая они больше нас не побеспокоят.
– Почему ты так уверен? Их Грани уже не первое поколение возглавляемы кем-то из их семей. Под таким контролем Топаз и Жемчуг должны быть заметно сильнее Изумруда, сплоченнее, к тому же их двое! Почему ты думаешь, что между вами не начнется противостояние, уже как между главами?
– Хороший вопрос, – хмыкнул я.
[Кстати да, очень хороший.]
– Причин три, – я поднял и показал Варе и заодно Лавке три пальца. – Первая, – я загнул мизинец, – наличие лидера еще не делает структуру сильнее и крепче. Да, у них есть последняя инстанция, судья внутренних споров, генерал на условной войне. Но там, где они поколениями полагались на главу, Смарагдовы многие десятки лет занимались выживанием сами по себе. Конечно, все они взрослые люди, многие – дворяне, и было бы не совсем правильно приводить такую аналогию, но в драке между ребенком из полноценной семьи и беспризорником в девяти случаях из десяти победит беспризорник. Конечно, в масштабе рода это работает далеко не так и все люди разные. Но я думаю, что это вполне может сыграть роль.
– Это самый неубедительный аргумент, вероятно, из всех, что ты мне когда-либо приводил, – хихикнула Варя.
– Именно поэтому я начал называть их в порядке повышения вероятности, – хмыкнул я и загнул следующий палец. – Вторая причина: императрица, глава Диамантовых. Пока я – наследник, я ей не особо интересен. У меня нет реальной власти над родом. Но, как только я стану главой, поддержав меня, она получит лояльность трехсот восьмидесяти семи далеко не последних людей по всей стране.
Я опустил руку.
– Может показаться, что это немного в масштабе всей России. Но, хотя Явский сейчас живет один в небольшой квартирке и вынужден поддаваться на мой шантаж, так-то он – маркиз, владеющий несколькими десятками средних и крупных предприятий по всей стране, не говоря уже о сотнях мелких.
Варя слушала уже без улыбки.
– Понятно, что он – старейшина, но в роду и среди «рядовых» членов найдутся сравнимые с ним по влиянию. У Навского и Устюгова ситуация ровно такая же, и императрице куда выгоднее сделать меня союзником.
– Согласна, это куда логичнее.
[Да, я поддерживаю. А какая третья причина?]
– Когда я стану главой Грани, мы нанесем по ним ответный удар, – улыбнулся я. – И за все то, что нам пришлось из-за них пережить, этот удар будет хуже, чем все, что я когда-либо предпринимал против наших недоброжелателей. Я не смогу, разумеется, разрушить их Грани, да это и не мой метод. Но вот какая штука: они ненавидят друг друга до рези в животе. И когда я закончу, от их вынужденной дружбы не останется камня на камне. В будущем они скорее удавятся, чем объединятся против меня снова. Да что там, если все получится, они скорее со мной объединятся, чтобы другого закопать.
Я перевел взгляд на Варю.
– Так что для нас они уже не будут представлять никакой угрозы. Все, что будет занимать их головы, – это методы уничтожения друг друга.
– Но это ведь может обернуться войной Граней! – воскликнула Варя. – Могут пострадать люди!
– А кто сказал, что, когда я с ними закончу, еще хоть кто-то будет согласен за ними следовать? – улыбнулся я.
* * *
К Тураеву, крупнейшему промышленнику из тех, кто был связан со Смарагдовыми в столице, я поехал с тем же списком, только короче: имена, города, у кого какое дело. Ворота на цепи открыл охранник с каменным браслетом на запястье, и я отметил, что браслеты-пропуска при доме носят теперь все и всегда.
Григорий Саввич ждал меня в кабинете, с окнами в сад, где по дорожкам уже сходил снег. Он помнил январь и начал с того, что счета от меня до сих пор не увидел.
– Вместо счета, – произнес я. – Не будете ли против помочь мне иным способом?
– Говорите.
Я положил список.
– Этим людям в последние недели закрыли кредит, выкупили их векселя или каким-то иным образом перекрыли кислород. Всем разом. Не за дела, дела у них в порядке. Мне нужно, чтобы им дали займы. По моему слову и под мое поручительство.
– Без залога?
– Под мое слово, если оно для вас что-то значит.
Он прочел список. Фамилии ему ничего не говорили, я это видел.
– Что у них произошло?
– Их наказали. За то, что они мне родня.
Он посмотрел на меня очень пристально.
– Вы мне дом вернули, – кивнул он. – Да и в целом вы, Петр Алексеевич, человек явно очень достойный. Давайте хоть так. Не обещаю, что смогу помочь всем. Но я озабочусь вопросом. Только список перепишите набело, у вас тут карандашом.
Я переписал у него же, за его столом, его ручкой.
То же самое в те же дни делал Виктор в Москове. Через людей, с которыми я работал три года, кредиты дали еще два банка в Грозове, один в Новограде, и один в столице. И на каждом займе, в каждом городе, внизу, под чужой подписью стояло мое имя.
Бумаги привозили мне на подпись пачками, и к концу недели пачка на моем столе стала настоящим небоскребом.
Зоя увидела ее, когда зашла за кассовой книгой. Она остановилась у стола и осмотрела стопку с явным скепсисом на лице.
– Это что?
– Поручительства.
– То есть ты за всех них заплатишь, если у них дело прогорит?
– Да.
– Ты понимаешь, сколько тут?
– Понимаю. Если они прогорят все, мне не хватит даже пять раз продать весь ассортимент Лавки.
– И?
– И выбора нет, Зоя. К тому же каковы шансы, что они прогорят все разом? Все-таки у большинства уже действующие давно дела и предприятия.
Она постояла еще, потом взяла кассовую книгу, за которой пришла, и уже от двери, взявшись за ручку, сказала, что если прогорит, платить будем вместе, у нее тоже доля, и чтобы я не вздумал решать это один.
На всех все равно не хватило. Кому-то из тетради займа не нашлось ни у Тураева, ни у Виктора, ни через знакомых, и я знал, что даже после обращения старейшин и моих магограмм в день голосования эти люди вполне могут не появиться, в чем вообще не будут виноваты.
* * *
На вокзал мы с Ильей поехали в первый сухой день. Мне нужно было отвлечься.
Контора начальника станции помещалась на втором этаже вокзала, окнами на пути, и из окна было видно все: перрон, три пары рельсов, дальше запасные ветки, где стояли пустые зеленые вагоны, а за ними тупик с буфером и грязный снег между шпалами. Начальник был немолодой, в форменном сюртуке, усталый с самого утра. Нас он принял стоя.
– Барон Воронов. Чем обязан?
– Просьбой. Илья, объясни сам.
Илья объяснил. Он явно волновался: говорил быстро, точно и без единого лишнего слова. Нужен тупиковый запасной путь для экспериментов. Звенья кладутся вместо шпал, снимаются и кладутся силами двоих, на одно уходит около часа. Подвижной состав по ним не идет, только пробный груз на тележке. Движению это не помешает.
Начальник выслушал до конца и повернулся ко мне.
– Рельсы переставлять? У меня на станции?
– На запасном пути. В тупике, где и так ничего не стоит.
– У меня нет пути, где ничего не стоит.
– Тогда на том, где стоит меньше всего.
Он посмотрел в окно, на зеленые вагоны, потом на Илью, потом снова на меня. Я видел, что он ищет, как отказать, и не находит, и помог ему не найти.
– В дело Ильи уже вкладываются Морозовы, знаете таких? Ну и я, разумеется, тоже. Если идея Ильи выгорит, ваша станция войдет в историю как место, где впервые испытали инновационную технологию, способную перевернуть с ног на голову логистику всей планеты. А если не пойдет, вы потеряете один тупик на два месяца.
Он подумал, потом сел, наконец, и показал нам на стулья.
– Запасной путь номер четыре. Тупиковый, за вагонами. Только он, и ни шага на другие. Движению не мешать ни на минуту: если из-за вас встанет хоть один состав, хоть на пять минут, я вас выставлю обоих, барон вы или не барон.
– Спасибо, – сказал Илья, не зная, куда деть руки. В итоге он сунул их в карманы, вынул, взялся за край стола, отпустил.
Мы вышли на пути. Илья дошел до четвертого запасного, присел на корточки у рельса, положил на него ладонь и так сидел, пока я не позвал.
[Посмотри на него. Он сейчас этот рельс поцелует.]
* * *
В середине апреля, когда окно в кабинете я впервые за весну открыл на весь вечер, пришла магограмма от Явского.
Явский писал по-своему, без лишних слов. Топаз на протест ответил, что вмешательства в дела чужого рода старейшины не признают, Дольский, по их словам, действовал частным порядком, и банку Дольского велено скупку векселей прекратить, что он и сделал. В их Ложе теперь говорят, что Дольский полез в чужой род, и этого ему не простят, но на этом все.
[Они сказали «мы тут ни при чем», и это ответ?]
– Другого от старейшин не приходилось и ждать.
[А Навский?]
– Вышел сухим из воды, опять же, как и ожидалось.
[Но это ведь ненадолго?]
– Уже совсем ненадолго, – кивнул я.
К сожалению, давление не кончилось, да и не могло кончиться окончательно, пока в деле участвовал так и не засветившийся нигде Устюгов. Я взял тетрадь и пошел по ней карандашом, по столбцам, заново.
Твердых «за» не прибавилось. Их даже скорее всего стало меньше: эта ситуация испугала многих, даже тех, на кого эти двое не сумели надавить. Мне все еще нужно было больше половины сомневающихся.
* * *
Это началось раньше, чем пришел ответ Топаза, в первых числах апреля, когда я еще не знал, что старейшины Топаза не скажут ничего.
Утром Лавка стояла в Грозове. Лед с канала сошел неделю назад, вода стояла темная и высокая, по тротуару скребли лопатой. Я разбирал за прилавком вчерашнюю почту, и в девять с четвертью дверь открылась и вошла Аделаида Кирилловна Верещагина, а за ней кучер с ящиком.
Ящик он нес перед собой, очень аккуратно и бережно. Я сразу показал на комнату бесед. Он поставил его на стол, поклонился и вышел, а Верещагина села на стул рядом с ящиком, так, чтобы он был между нами.
– Старейшины перед выборами проверяли линии связи, – сказала она. – Со всех машинок разом, пробная передача. Вчера проверяли. Эта, грозовская, ответила мусором.
– Давно она у вас?
Машинки для голосования нужны были именно для этого: отправить от человека, имеющего право голосовать, зашифрованное в том числе и от самих участников Ложи, чтобы не было известно, откуда оно пришло, послание «за» или «против».
– Я подняла ее из подвала, в первый раз за все годы, что являюсь старшей Грани в городе, и села за нее сама. Набрала, что положено, но в столице получили набор знаков, который никто не смог прочесть.
Я посмотрел на ящик. Старая работа, темное дерево, латунь по углам потерта до красноты, крышка на двух защелках.
– Она могла просто состариться?
– Кто ее знает? – она пожала плечами. – Еще раз говорю, мы ведь ими никогда не пользовались, раз главы не было. Они должны быть в каждом крупном городе по правилам, но, как бы, сами понимаете, следить за ними особо некому. Если она сломана окончательно, машинку спишут и пришлют новую. По крайней мере, они должны так поступить. Но не думаю, что у Ложи их безграничный запас.
– И что, если не будет запасной?
– Голосовать Грозов поедет туда, где есть еще одна. Ближайшая – Верхневолжск.
– Это не ближний свет.
– Не ближний, и часть, конечно, не поедет, – сказала она тяжело. – А я обещала вам, что Грозов придет весь.
Не за починкой она приехала, или не только за починкой.
– Иван Архипович велел везти ко мне?
– Иван Архипович велел показать вам. – Она чуть помолчала. – Но чинить не позволил, чтобы потом никто не подумал и не смог заявить лишнего.
[Он тебя бережет или себя?]
Обоих, как подумал я. И правильно делает.
– Смотреть буду при вас, – сказал я. – И только при вас.
Она кивнула.
– Знала, что вы поймете правильно.
– Тогда идемте, – сказала она и встала первой. – Где у вас смотрят такие вещи?
Ящик она взяла сама и не дала мне даже потянуться к нему, хотя ей явно было тяжко. Я открыл дверь в коридор и пропустил ее вперед.
В мастерской она поставила ящик на верстак и отступила на шаг, но не дальше.
Я отщелкнул крышку, достал монокль.
Внутри была наборная доска, а под ней пластина с контуром шифровальной передачи, и контур этот сполз. Линии лежали не там, где их клали. Человек, который вообще не разбирался, сказал бы «сломана». Тот, кто понимал побольше, сказал бы «дрейф контуров» – то же, что было с образцом номер сорок семь из проекта «Стальной Клык». Но я четко видел, что, хотя это и походило на дрейф, было сделано рукой человека. А значит правильный ответ был: «Сломали, выдав за дрейф».
[Я вижу контур. Я вижу, что он сполз. Я не понимаю, что в нем не так.]
«Он ровный. Каждая линия ушла на одну и ту же долю, в одну сторону, как по линейке. Настоящий ползет вкривь, туда, куда тянет сама вещь».
[О! Точно! Ну, все, Петя, мне пора на пенсию, что ли?]
«Не раньше меня уйдешь», – хмыкнул я.
Я убрал монокль и выпрямился. Верещагина ждала, не меняясь в лице.
– Это нарочно, Аделаида Кирилловна.
Она не ответила сразу. Она посмотрела на машинку, потом на меня, и рука ее, лежавшая на краю верстака, сжала этот край так, что побелели костяшки.
– Кто? – сказала она.
– Не знаю. Пока.
– Петр Алексеевич. Это стояло у меня в подвале. Ключ у меня, у меня одной, и даже кошка туда не ходит.
– Кто-то ходил.
– Вы это действительно видите?
– Контур сдвинули. Чтобы это доказать, нужно найти виновного, а для этого мне нужно внимательно изучить контуры, чтобы попытаться понять характерный почерк. Так что машинка должна побыть в мастерской. Вы что думаете по этому поводу?
– Если вы не против, чтобы исключить любой шанс того, что потом это как-то обернут против вас, я останусь на столько, на сколько вам понадобится. Все равно я уже на пенсии, – улыбнулась она.
– Благодарю вас, – кивнул я. – Если мы сможем доказать, что Топаз или Жемчуг причастны еще и к мухлежу с голосовальными машинками, им точно придется очень долго и старательно извиняться.
Глава 17
Я выписал в один столбец всех известных мне грозовских мастеров, кто умеет состарить контур так, чтобы даже знающий человек принял это за дрейф. Вышло человек двадцать. Это была тонкая работа, и в Грозове я знал всех или почти всех, кто на нее способен, потому что за три года все они хоть раз что-то у меня покупали, или чинили, или спрашивали совета, или еще что-то.
Дальше было просто, хотя и долго. Тот, кто это сделал, должен был в эти недели быть в городе, так что тут нужно было наводить справки. И постепенно начал вычеркивать имена.
Друзей не вычеркивал сразу, хотя рука тянулась: друга могли попросить о пустяке, не объяснив, что за пустяк. Несколько грозовских утр ушло на то, чтобы от двадцати остались трое самых вероятных кандидатов, и еще пара дней, чтобы обойти двоих из них.
С этими двумя все было ровно. Я умел читать людей и, если только они не были мастерами не только артефакторики, но и конспирации, это были не они.
К третьему я пошел на очередное утро, через мост, по еще мокрому городу. Мастерская его стояла в переулке за Гранильным рядом. Дверь была открыта, чтобы вытягивало кислоту.
Он работал один. Лет под шестьдесят, сутулый, пальцы в коричневых пятнах от кислоты, ногти короткие. Звали его Питер, он был эмигрантом и, по сути, моим тезкой. Очень хороший мастер. На столе у него лежала подложка под старинный замок, и я даже издали видел, насколько тонка эта работа.
Я заказал ему еще одну такую же. Мы поговорили о толщине, о сплаве. Он сказал серебро, я сказал медь, он объяснил почему серебро, и я согласился. Он назвал цену. Я не стал торговаться.
– И контур мне сделайте под старину, – сказал я. – Чтобы было ощущение, что он уже начал течь.
Игла у него остановилась над замком. Потом пошла дальше, по той же линии, и он довел ее до конца, медленно, и только тогда положил.
– Да, такое можно провернуть, но это будет стоить дороже.
– Это не проблема, – кивнул я. – Меня только интересует, не потеряли ли вы навык для подобного. Когда в последний раз вы практиковались в состаривании контуров?
Он посмотрел на дверь, потом на меня.
– Подложку я вам сделаю, Петр Алексеевич. Если вы за подложкой.
– Не только за ней.
– Что вы хотели? – он потер переносицу.
– Вещь, которую вам приносили старить до нерабочего состояния, – сказал я, – унесли из чужого подвала. Хозяйка не знала.
Он встал, прошел мимо меня и закрыл дверь, но не сел, остался у двери.
– О какой вещи мы говорим?
– Вы знаете. Шифровальная машинка-магограф.
– И она, что, украденная?
– Ну, с учетом того, что ее вернули на место, сложно так утверждать, но это точно было без спроса.
– Откуда я могу знать, что вы мне не врете?
– Мы с вами уже давно знакомы, Питер, – улыбнулся я. – Я вам когда-нибудь врал?
– Мне сказали, это розыгрыш, – сказал он, подумав. – Старая вещь, надо сделать еще старее. Показали даже бумагу о владении, хотя я в ваших законах не особо силен и не скажу, что точно был уверен в ее подлинности. Но мне-то что. Я бы не взялся, если бы знал.
– Я вам верю. Кто платил? Чем?
– Чеком. Инвестицинного Банка Залива, – это был банк Дольского. Похоже, он решил, что теперь ему уже нечего терять. – Лет пятидесяти, сухой. Высокий. Седина, стрижен коротко. Говорит тихо.
– Какие-то украшения?
– Перстень, – Питер кивнул. – Камень зеленый.
– Ящик он сам приносил?
– Нет. Слуга, ночью. И забрал он же, утром через день. Молодой, в ливрее без галунов. Шрам на подбородке. – Мастер провел пальцем у себя наискось. – Вот так.
– Понятно, – кивнул я.
– А мне теперь что?
– А что вам? – переспросил я.
– Ну… вы доложите?
– Ваше преступление только в том, что вы не умеете определять подлинность документов, – улыбнулся я. – Состаривание контуров – это не преступление. Не волнуйтесь, Питер, ничего с вами не будет. Я пришел расспрашивать, потому что это дело касается меня лично, и очень для меня важно. Не более того.
– Понятно, – от глубоко выдохнул. – Ох… я что-то прямо перепугался. Подумал, мало ли, что я в той машинке мог непоправимо сломать… м-да. – Он еще раз вздохнул и погрозил мне пальцем. – А вы хороши! Этот тон… я прямо вспомнил далекую молодость.
– И что там было?
– Что-то незаконное, – хмыкнул он.
– Не обижайтесь. Я не мог быть уверен, что вы не заодно с теми людьми.
– Понимаю-понимаю, можете не объяснять! – он замахал руками. – Если хотите мне как-то отплатить – пригласите на ужин. Я бывал у вас всего однажды, но стряпня Семена мне до сих пор иногда снится.
– А чего не сказали раньше? Приходите, конечно, будем рады вам в любой день! Только на ужин не получится. Вы, похоже, не в курсе, но моя Лавка сейчас курсирует между Грозовым и столицей, и здесь мы только с восьми и до двух.
– Курсирует? Я, может быть, неправильно понял? Это как вообще?
– Долго объяснять, – хмыкнул я. – Если хотите, приходите к двум, погуляете по столице и потом сможете у нас поужинать, а завтра вернетесь к работе.
Его лицо невероятно забавно вытянулось.
– Вы не перестаете меня удивлять… я обязательно приду, ловлю вас на слове.
– Будем обязательно ждать, – кивнул я.
Вот на ужине Лада на всякий случай его проверит, чтобы гарантировать непричастность.
Он встал и открыл дверь обратно на улицу.
Шрам на подбородке курьера Верещагина узнает, это будет ее человек, я почти не сомневался. Заказчика я так по описанию не узнавал, но перстень почти наверняка означал, что он из Смарагдовых.
Разумеется, у Навского и Устюгова не могло не быть кротов в Грани Изумруда. Как же они мне надоели… Надо будет спросить Верещагину, может быть она узнает по описанию и заказчика тоже.
Верещагина подошла к двум, магограмму я послал ей утром. Леонид Карпович открыл ей дверь и посмотрел на меня, и я кивнул на комнату бесед.
Ящик она поставила на стол и села рядом с ним, как в прошлый раз. До перехода оставалось немного.
– Вы нашли, – сказала она. Не спросила.
– Нашел, у кого делали. Кто, не скажу, и не просите. Он свидетелем не пойдет. Работу делали за одну ночь. Ящик принесли вечером и забрали утром.
– Кто принес?
– Молодой человек. Шрам на подбородке, наискось, вот так.
Палец я провел по своему подбородку ровно также, как это сделал Питер. Она смотрела на мой палец, и я видел, как у нее дернулась щека.
– Это мой, – сказала она. – Он у меня в доме с мальчишек.
– Платил не он. Лет пятидесяти, высокий, сухой. Седой, стрижен коротко. Носит перстень с изумрудом.
Она не переспросила ни слова. Она сидела и смотрела на ящик, и я ждал.
– Олег Глебович, – сказала она.
Я ничего не ответил. Она подняла глаза.
– Тенишев. Вы его видели. Он из нашей Ложи, из грозовской.
Я развел руками. Всех подряд я помнить был не в силах.
– Тогда что?
– К Явскому. Сейчас. С машинкой, при нем и при вас, пока она такая, как есть.
– Сейчас?
– Лавка уходит вот-вот.
Она посмотрела на окно. За окном был Грозов, тротуар, лужа у водостока, и ничего еще не менялось.
– Я слышала, что это так, – сказала она. – Я не думала, что когда-нибудь смогу это испытать на себе.
Объяснять я ничего не стал. Стало тихо, и под полом прошло то ворчание, что проходит всегда, глухое и долгое. Верещагина положила руку на ящик.
– Сколько это продлится?
– Около часа. Пока что у нас всех обед. Не хотите?
– Не откажусь, – кивнула она, выходя за мной из переговорной и глядя в затянутые белым маревом окна.
* * *
Явский принял нас в кабинете. Он уже знал, что машинка испорчена, но не ожидал, что мы привезем ее к нему. В кресле у окна сидела Парская. Я поздоровался с обоими. Явский сказал сам:
– Любовь Ильинична будет вторым свидетелем. При одном старейшине это все равно слово. При двух это уже запись.
– Хорошо.
– Садись. Показывай.
Стол у него был большой, с зеленым сукном, и я попросил лампу ближе. Парская, не вставая, подвинула ее сама, за ножку, и потом убрала руку на подлокотник.
Ящик я открыл, снял доску, достал монокль и активировал мастерскую на выезде.
– У нас есть доказательства того, что машинку испортили намеренно, и что к этому причастны один из слуг Аделаиды Кирилловны, а также Олег Глебович Тенишев, член Грозовской Грани. – Верещагина кивнула. – Теперь я, не в качестве наследника рода, а как обычный мастер-артефактор, починю машинку, после чего вы убедитесь, что с ней все в порядке.
– Чини, – кивнул Явский.
Первый контур вернулся на место быстро, второй за вдвое большее время, и я понял, что досидим до темноты, с учетом их количества. Явский сидел напротив и не торопил. Верещагина стояла у двери и ни разу не села. Парская, по-моему, не отводила глаз от иглы.
Последний контур я довел, когда за окном уже зажглись фонари. Выпрямился, положил иглу, монокль убрал в карман. Доску поставил на место.
– Проверьте, когда вам будет удобно.
Явский откинулся в кресле.
– Теперь мы хотим слышать подробности.
Мы с Верещагиной рассказали все детали. Слугу, оплату через банк Дольского, снова. Приметы того, кто приходил платить, все до одной. Мастера я не назвал, и Явский не спросил, только посмотрел на меня, когда я до него дошел и прошел мимо.
– Так, – сказал Явский. – Порчу я признаю нарочной. Это раз.
– Поддерживаю, – кивнула Парская.
– В том, что ты ничего не намухлевал, я уверен. Это два.
– Подтверждаю.
– Теперь три. К Тенишеву когда пойдем за ответами?
– Не стоит к нему ходить, – покачал я головой.
– Почему это?
– Потому что пока что я действовал сам и тайно, и вряд ли он или Навский с Устюговым, которые ему это скорее всего заказали, знают, что мы в курсе этой их очередной схемы. И лучше чтобы так и оставалось.
– А если они решат сломать машинки в других городах?
– Скорее всего решат, – кивнул я. – И скорее всего уже сломали или еще сломают. Но по этому поводу у меня есть идея.
* * *
Наутро Верещагина была у нас рано, до перехода. Она села в комнате бесед и дождалась, пока мы переместимся в Грозов, после чего забрала машинку, которую я изучал всю ночь, попрощалась и вышла.
[Милый, ты уверен, что это не будет слишком трудно для тебя?]
– Не уверен, – я потер переносицу. – Но чтобы их перехитрить, это необходимо. Я могу повторить эти машинки. Не одну. Столько, сколько городов. Чтобы в день выборов ни один не остался без возможности проголосовать, что бы ни сделали с его собственной.
[А если Явский или Парская откажутся их визировать?]
– Они ведь уже пообещали. И, как бы там ни было, они понимают, что Навский и Устюгов – куда хуже меня. Так что нет, они не откажутся.
* * *
Последнего покупателя я выпустил сам и сам задвинул засов. Зоя поднялась к себе, Леонида Карповича я отпустил еще раньше. За окном горел фонарь, под ним проехал извозчик, и больше на улице никого не было.
Наверху Варя стучала чем-то по гипсу, редко, с перерывами. Хоня спал на прилавке, на книге заказов, которую Леонид Карпович не убрал.
Я поднял глаза от прилавка и неожиданно увидел прямо перед собой человека. Это было так неожиданно, а он стоял так неподвижно и тихо, что я невольно вздрогнул.
Высокий, грузный, в темном пальто. Трость в руке, но держался он без нее, прямо. Седой, волосы гладко убраны со лба, нос с горбинкой. Он смотрел на меня, и я увидел, что глаза у него разные: правый темнее левого.
Я четко знал, кто это, хотя мы ни разу не встречались. Монета Зотова, заколка Белозеровых, медальон Фокина, усыпитель Ланге: каждую из этих вещей выдал им этот человек.
А между тем засов на двери был все еще задвинут.
– Добрый вечер, – сказал я. – Чем могу помочь?
[Петр. С кем ты говоришь?]
Я не ответил ей. Хоня не проснулся. Лиза в раме смотрела в окно, как и до этого, и не повернулась.
Ни капли магии я в нем не чувствовал. Ни накопителя, ни щита, ни следа работы. Так не бывает даже у приказчика, который день простоял рядом с товаром.
Значит, ко мне пришел маг такой силы, что умел не показывать ничего, и, похоже, ему нравилось вот так меня морочить. Я встречал людей, которым такое смешно. Не таких, но встречал.
– Ты мне всегда был интересен, – сказал старик. Голос у него был обычный, негромкий. – С самого начала. Такая судьба… Сыграй со мной.
– Во что?
– Строго говоря, это будет не игра, а пари. Через три месяца я приду снова и ты задашь мне один вопрос. Если вопрос будет правильный, ты выиграл, и я на него отвечу. Если неправильный, я выпрямлю тебе судьбу.
– Что значит выпрямить?
– У тебя она кривая, – он поморщился. – Ты должен был умереть два раза, но при этом остался жив. Кривая судьба тянет к себе чужие судьбы, как черная дыра. К тебе липнет чужая беда, вокруг тебя собираются те, чья судьба также отличается от обычной, к тебе сами собой попадают чужие секреты, в частности те вещи, которые я пускаю по рукам.
Два раза. Он не сказал, когда, и не было похоже, что он хочет, чтобы я спросил.
[Петр. Я никого не вижу. Я тебя слышу, и больше никого. Кто там?]
– А если я не буду играть?
– Тогда ты проиграешь прямо сейчас. Минута на подумать.
Часов он не достал. Просто ждал.
Три месяца. Май, июнь, июль. Выборы в мае. Что бы это ни было, в июле оно придет к человеку, которого либо уже нет, либо он уже глава рода, и в обоих случаях у него будет три месяца на один вопрос вместо одной минуты. Я посмотрел на Хоню, на его спину, которая поднималась и опускалась.
– Играю, – сказал я. – Через три месяца.
[Правильно. Правильно, Петр. Кто бы там ни был, ты успеешь.]
– Хорошо, – сказал старик.
Я моргнул и он исчез. Я пошел проверить дверь. Заперта. За окном под фонарем дремал на козлах извозчик.
[Петя! Что тут было⁈]
Я ей объяснил.
[Он был здесь. В моих стенах. А я не увидела…]
– Он явно невероятно сильный маг, восьмого, возможно, даже девятого ранга, и у него, похоже, едва ли не безграничный доступ к артефактам Серебрянного Века. Так что не удивительно.
[Но что насчет выпрямления судьбы?]
– Я не знаю. Самое очевидное – он как-то узнал, что я – не из этого мира. Кто знает, на что способен человек его силы. Он сказал про две смерти. Это, очевидно, моя смерть в старом мире и смерть настоящего Петра Воронова в этом. Из двух смертей получилась одна жизнь и это искривило мою судьбу.
[Ты в это веришь? Судьба – это нечто в тысячу раз более эфемерное, чем душа, кто знает, существует ли она вообще.]
– Ну он в это точно верит, – вздохнул я. – И, судя по тому, как просто он может появляться и уходить даже в твоих стенах, сыграть мне все-таки придется.



























