Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Юрий Розин
Жанры:
Бытовое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
– Тогда не о чем говорить, – развел я руками. – Если это будет стоящая идея, она в итоге прорвется и без тебя, просто это будет дольше. Выбирай.
Он думал недолго. Я видел, как он прикидывает, что дороже: доля в потенциально крайне выгодном деле или право командовать.
– Отчеты мне раз в полгода, письменно, можно без выкладок, но с честным описанием ситуации, и право забрать деньги, если дело встанет. Это не решения, это условия.
– А что ты на меня смотришь? – развел я руками.
Виктор повернулся к Илье, и Илья первый раз за разговор выпрямился.
– Вас это устраивает? На таких условиях?
– Устраивает, – сказал Илья и сразу добавил, торопясь, будто боялся передумать: – Но я должен сказать сразу, Виктор Петрович, чтобы вы знали, во что вкладываете. Пока что это просто концепт, и даже так я не решил многих важных проблем. Например, что делать с подмытием на склонах. Я вообще не знаю пока, решается ли это. Я вам не продаю готовое.
– Петр не раз говорил, что у вас гениальный ум, – пожал Виктор плечами. – Если в таком уме зародилась некая идея, я готов поставить на то, что она выгорит. Рано или поздно.
Он кивнул нам троим и пошел обратно к князю. Кряжин двинулся следом, и Сема, проводив его взглядом, пошел к подносам смотреть, что там дают.
* * *
Компас я купил утром в день отъезда, в инструментальной лавке у площади, через два дома от банка. Лавочник в нарукавниках выложил три, от простого в жестяном корпусе до морского, в латуни и с крышкой.
– Вам какой, по лесу или по морю?
– По суше. Чтобы не врал.
– Тогда средний, – сказал он и больше ничего не спросил.
В номере я положил коготь на ладонь, дал ему потянуть, как он тянул всегда, в одну сторону, и держал компас рядом, пока стрелка не успокоилась. Записал в книжку: Москов, число, направление в градусах, и еще раз проверил, отойдя к другому окну. Сошлось. Хоня сидел рядом с ящиком и не спускал с когтя глаз, а когда я положил коготь обратно, придвинулся к ящику вплотную.
На перроне было столько народу, сколько бывает перед единственным поездом в стране: провожали, встречали, торговали, носильщики кричали номера вагонов. Тягач гудел впереди, над толпой стоял пар от дыхания.
Илья пошел к вагону с билетами, Сема поставил ящик на перрон, чтобы перехватить короба, и Хоня тут же сел сверху. Там он и остался. Сидел на крышке, уши прижаты к голове, и смотрел в толпу, вдоль перрона, в сторону вокзальных дверей, не шевелясь. Так он смотрел на тигра в камере.
– Петр Алексеевич, – сказал Сема тихо. – Кот чего-то видит.
Я уже смотрел туда же. Люди, шубы, чей-то чемодан на плече, двое стражников, мальчишка с газетами, дама с собачкой под мышкой. Ни одного взгляда в нашу сторону, ни одного человека, который стоял бы на месте.
«Лада. Ты кого-нибудь видишь?»
[Никого. Ни у тебя, ни у Семы в глазах, а он выше. Кот видит что-то, чего не вижу я.]
Хоня не сдвинулся, пока Сема не поднял ящик вместе с ним и не внес в вагон. В купе он слез, устроился между ящиком и дверью и так и остался сидеть.
Поезд тронулся. За окном пошли склады, потом заборы, потом поле. Только когда последний дом Москова пропал из окна, Хоня опустил уши и лег к ящику, уткнувшись мордой в крышку.
В столице я сделал то же самое на второй вечер, в библиотеке, где у нас висела большая карта империи, от Холодного моря до океана, с Каменным поясом посередине.
Коготь на ладони потянул сразу, едва я его взял. Я записал второе показание под первым и сравнил: разные.
[Подсвечу, где скажешь. Угол другой, я вижу по стрелке. Ненамного.]
– Что это ты делаешь? – Варя поднялась с улицы, в шапке, со снегом на плечах, и встала рядом, глядя на компас и на книжку. – Это то, что Лада говорила про тот коготь?
– Да. Направление, куда он тянет. Одно из Москова, одно отсюда.
– И если провести две линии, они где-то встретятся.
– Если он тянет туда, куда тянет, а не просто на восток.
– Дай я проведу. – Она уже вынула из кармана линейку и мелок.
Я отдал ей компас и книжку. Она приложила линейку к Москову, выставила угол по транспортиру из своего чертежного набора и повела линию через полкарты, медленно, не торопясь. Потом вторую, от столицы. Лавка подсветила их снизу, тонко, чтобы было видно, где сходятся.
Сошлись они за Каменным поясом, где города стоят редко и подписаны мелко. У Байкала. Варя постучала мелком по месту, где линии пересеклись.
– Полстраны.
– Больше. Туда и дороги еще нет.
– Мы поедем?
– Точно не сейчас, – покачал я головой. – Может быть, даже не в этом году. Эта вещь лежит в ящике и никуда не торопится, а у нас весной выборы.
Варя посмотрела на меня так, будто собиралась спорить, и не стала.
Хоня в этот момент встал и лег вдоль ящика, как в поезде.
Снизу по лестнице поднялась Зоя, уже закрыв кассу.
– Пока вы катались в Москов, у тебя тут завелся конкурент, – сказала она и остановилась у стола. – Три заказчицы отказались, все три из хороших домов. Я проверила: на Проспекте открылся салон. Называется «Дом Апостофина». И там под стеклом его вещи, настоящие, вроде как.
Варя отвернулась от карты.
[Чьи вещи?]
Глава 9
– Его, – сказала Зоя. – Апостофина. Так, во всяком случае, написано на карточках под стеклом, а карточки там с гербовой печатью какой-то комиссии. Нож для бумаг, чернильный прибор, пара замков, тетрадь. Публика ездит смотреть, как в музей, только в музее не продают артефакты, а там продают.
Варя стерла мел с пальцев салфеткой и подошла ближе.
– И три заказчицы из-за этого отказались?
– Три из тех, кого я успела спросить. Две сослались на родню, третья сказала честно: у Воронова, конечно, хорошо, но школа мастера теперь на Проспекте, а тут просто старый дом. Это не ее слова, если что. Это из газеты.
Я положил компас на книжку. Зоя глядела на меня снизу вверх и ждала, что я спрошу, а я прикидывал: она уже опросила заказчиц, съездила на Проспект и все решила за меня, пока я катался по Москову с котом и ящиком. И решила, скорее всего, правильно.
– Какой газеты?
– Утренней. Там еще приложено письмо, подписано Навским. Что дом у пруда достоин уважения как памятник, но наследие мастера живет не в стенах, а в руках, и руки эти теперь на Проспекте.
[Откуда у них его вещи, Зоя?]
– Не знаю, – сказала Зоя. – На карточках написано «из частного собрания». Чьего, не написано.
[Ты сама видела?]
– Ну, конечно, надо же знать конкурентов в лицо. К тому же я думала, что это обман, и собиралась рассказать тебе по приезде, но, похоже, там все по-настоящему и официально.
– Завтра после обеда я туда съезжу, – сказал я. – Посмотрю, что за конкуренты.
– Мы съездим, – сказала Варя. – У меня после двух занятий нет. И не делай такое лицо.
* * *
«Дом Апостофина» занимал первый этаж углового дома на Проспекте, в той его части, где под тротуаром лежат теплые плиты и снег не задерживается даже в феврале.
Три окна в два человеческих роста и шириной с проспект, за ними свет и бархат, над дверью вывеска золотом по черному, у двери швейцар в ливрее, который открыл нам раньше, чем мы дошли до ступеней. У тротуара уже стояли три экипажа и ждали.
Внутри было три огромных зала, с коврами, огромными люстрами, позолотой и в целом все было «дорого-богато». В первом ходила публика: две дамы с компаньонкой, господин в бобровой шубе нараспашку, молодая пара, еще кто-то за колонной.
Витрины стояли вдоль стен – с товарами, и посередине, застекленные, в которых на бархате, лежали вещи, при каждой карточка с гербом. Пахло воском и духами. У нас в залах так не пахло никогда, у нас пахло деревом и медью. Было сразу видно, что это место для показухи.
Варя взяла меня под руку и пошла рядом: спина прямая, шаг ровный, лицо вежливое. Я поймал себя на том, что рядом с ней подтянулся сам.
Гостей водил и показывал им товары, немногочисленные по сравнению с нами, но, судя по ценникам, исключительные, а также реликвии Апостофина, высокий, узкоплечий человек лет сорока пяти, в хорошем темном сюртуке. Руки у него были рабочие, с темными пятнами от травильной кислоты на пальцах, так что он вряд ли был просто коммивояжером.
– Чернильный прибор, времен его службы при дворе, – произнес он у второй витрины. – Контур питания по ободу, чернила не сохнут и не замерзают. Это на самом деле довольно простая работа, хотя и выполненная с присущей магистру идеальностью. А вот нож для бумаг рядом я не понимаю, и врать вам не стану. Контур на нем замкнут одной линией, без узла. Как это работает, неизвестно до сих пор!
Дамы покивали, как будто что-то поняли. Господин в шубе спросил цену ножа, но мастер с вежливым выражением пояснил, что реликвии не продаются просто так, лишь на специальных аукционах, а для покупки на месте есть товары в общих витринах.
– Контур одной линией, – спросил я, подходя. – Вы ведь пробовали повторить?
Он поднял глаза поверх голов дам.
– Пробовал. И не раз. Линия рвется на замыкании, если нет узла. Выходит, он замыкал как-то иначе. Я читал одно заключение по чтецу из Магерита, там автор пишет, что у таких вещей линия положена от замыкания, а не к нему. Но, хотя я примерно осознаю технологию, повторить не возьмусь. – Он чуть наклонил голову. – А вы ведь и есть тот автор? Приятно познакомиться, Петр Алексеевич.
– Лестно, что вы читали мой небольшой труд, – кивнул я вместо ответа. – К сожалению, вас в лицо я не узнаю…
– Ланцов, Арсений Гаврилович. Управляющий и мастер-артефактор «Дома Апостофина». Прошу прощения, но я продолжу экскурсию.
Он повел группу дальше, к замкам в соседней витрине, и оттуда раз оглянулся на нас, а мы с Варей еще немного походили и остановились у витрины, стоявшей отдельно, в простенке между окнами, там, где на нее падал дневной свет.
Под стеклом лежала тетрадь. Серая, в картонной обложке, раскрытая на развороте, и на левой странице был чертеж фасада. Дом с высокими окнами, арка сбоку, круглая башенка в заднем углу.
Я узнал его прежде, чем прочел мелкую подпись внизу. Справа шли расчеты столбиками, а по полям, тем же мелким почерком, наискось, заметки: «десять, не больше, иначе не свести», «девятый не сходится, думать», и ниже, отдельно, что-то совсем неразборчиво.
Лавка молчала секунду, не больше.
[Это я. Это он писал, когда меня еще не было. Петя, она лежит тут, как картинка, и на нее смотрят люди в шубах.]
«Вижу.»
[Ее можно купить? Или купить все, что здесь есть, и не торговаться.]
«Ну, таких денег у меня точно нет, извини. К тому же ты сама слышала, вещи Апостофина покупаются только на особых аукционах».
[Тогда ее прочтут. Кто-нибудь прочтет поля и догадается, в чем дело. Он или кто-нибудь еще!]
«Я ее заберу. Не сегодня и не отсюда, но заберу».
[Скоро?]
«Скоро».
Она не ответила, но часы в кармане стали теплее.
Варя стояла рядом. Чертеж она разглядела раньше меня, я видел, как она к нему наклонилась, а теперь глядела не на тетрадь, а на меня, и под руку держала крепче, чем надо, чтобы просто идти рядом.
Лавка была права. Кто прочтет эти поля внимательно, тому не нужно будет ничего объяснять. Если не доказательство, то по крайней мере подозрение в ее разумности появится. Но пока что публике это было неинтересно, публика разглядывала дом и красивый почерк, а Ланцова, кажется, не интересовала просто записная книжка, он к ней даже экскурсантов не подводил. Что же, пока хватало и этого.
Он догнал нас у выхода, когда швейцар уже держал дверь.
– Приходите без публики, – сказал он. – В понедельник утром никого не бывает. Покажу то, что не под стеклом, и спрошу про кое-что, если позволите.
– У меня тоже есть вопросы, – кивнул я, и мы вышли на Проспект.
* * *
Письмо пришло через четыре дня, с вечерней почтой, и Зоя принесла его наверх прямо к столу ужина, вместе с двумя газетами, когда Сема только разрезал пирог.
– Читайте, – сказала она. – Все. Потом будем говорить.
Голос у нее был такой, что Сема положил нож. Письмо было на плотной бумаге с гербом: Императорская комиссия по охране наследия извещала барона Воронова, что в связи с поступившими обращениями назначает исследование дома у пруда во всей его полноте, с осмотром помещений, контуров и конструкций, и просит обеспечить доступ в понедельник с девяти часов утра.
В газетах, не только в этой, как потом выяснилось, обнаружились также заметки о том, вполне ли заслуженно наша Лавка носит звание кандидата в наследие империи, если наследие это теперь живет на Проспекте.
– Исследование, – повторила Ася. – Исследование чего? Хотите сказать, они залезут в подвал, в башню, войдут ко мне в лабораторию?
– Войдут.
– А если не пускать? Если я закрою дверь и скажу, что там идет работа, которую нельзя прерывать? Это правда, между прочим.
– Тогда они напишут, что в доме есть помещение, куда комиссию не пустили, и этого хватит. – Я говорил тише, чем обычно. – Откажем комиссии, и лишимся статуса кандидата, а это большой удар по неприкосновенности Лавки. Откуда это письмо, я догадываюсь. Навский с Устюговым постарались, как и с «Домом Апостофина». Поэтому в понедельник в девять мы открываем двери.
Ася посмотрела на меня еще немного.
– В лабораторию они войдут только со мной. Я сама покажу, что в банках. Никто ничего не трогает без меня.
– Ну, на другое я и не рассчитывал.
– Лавка в этот день никуда не уходит, получается? – спросила Варя.
– Ну да. Хотя, может быть, они захотят посмотреть на магию перемещения, тогда придется показать. Как бы там ни было, ссориться с официальной комиссией не стоит, тем более что скрывать нам нечего.
Никто не возразил.
[Я могу показать им дом. Весь. Как он есть, с нутром, с ходами в стенах, с тем, как я переставляю ящики. Пусть пишут в своих бумагах что хотят, пусть попробуют назвать это конструкцией.]
– Не показывай сама, если не попросят. И, надеюсь, ты понимаешь, что показывать, что ты живая, тоже нельзя.
[Конечно. Буду тише воды ниже травы и даже тень спрячу.]
– Пирог стынет, – сказал Сема и снова взял нож. – Капуста с яйцом, замешано на простокваше, корка с маслом. Кто сейчас не съест, тот будет есть холодным и жаловаться.
Он положил первый кусок Асе, и она его взяла, не глядя.
* * *
В понедельник Лавка осталась в столице. К Ланцову на Проспект я съездил, и это была довольно продуктивная беседа об артефактах, но ничего о «Доме Апостофина» кроме и так общедоступной информации мне узнать не удалось.
Я до сих пор не был уверен, понимает ли он, что «Дом» – это попытка Устюгова и Навского ударить меня побольнее, но он был достаточно квалифицирован и умен, чтобы не вестись на мелкие провокации и ничем не выдавать внутренние секреты «Дома». Собственно, как и я, потому что про Лавку – наследие того же Апостофина, что бы там ни писали газеты, он меня тоже расспрашивал довольно активно.
В половине девятого Зоя поставила на прилавок чайник и чашки, Илья ушел в мастерскую и нарочно взялся за работу, которую можно было бросить в любую минуту, Ася закрыла за собой дверь лаборатории, Даша осталась с ней, Сема остался на кухне. Хоня сидел на правом углу прилавка. Лиза в раме смотрела в зал.
Стены были теплые. Теплее, чем надо, и я один раз провел по косяку ладонью, проверяя, не слишком ли, и решил, что чужие, видимо, спишут это на печи.
Они пришли без пяти девять, пятеро, все в шубах, и первым по крыльцу поднялся старик. Прямой, сухой, в шинели старого покроя с барашковым воротником, с палкой, на которую он не опирался, а держал ее на весу и, войдя, сразу показал ею на потолок.
– Пять метров. Или без малого. Неплохо. – Он повернулся ко мне правым ухом, и я понял, что левым он слышит хуже. – Буслаев, Андрей Ильич, председательствую. Со мной господа члены комиссии, их имена в бумаге. Нам нужен день, барон, и нужен кто-то, кто отвечает за дом. Вы?
– Я. Со мной Зоя Павловна, совладелица. Чай на прилавке, обед в полдень наверху, если вы позволите себе час.
– Позволим. – Он уже смотрел не на меня, а на пол у прилавка, на стык плит. – Начнем отсюда и пойдем по часовой. Приборы!
Пошли по часовой, и это вообще не было похоже на ведомство в позапрошлом декабре, которое прошло по залам, заглянуло в двери и ушло, оставив справку. Эти доставали рейки, рулетку и кучу артефактов, измеряющих уровни маны, ее распределение, расположенные в стенах контуры и так далее в каждом зале, один записывал, трое мерили, а Буслаев руководил.
– Контур дома, – сказал он мне во втором зале. – Откуда он начинается?
– Контур питания идет от якорной комнаты по несущим стенам.
– Покажите.
Мы спустились к якорю, и пока шли по лестнице, я прямо-таки чувствовал недовольство и уже почти гнев Лавки. И я мог ее понять: по сути сейчас Буслаев «заглядывал ей под юбку», если не похуже, ведь якорь, по сути, являлся сердцем Лавки.
Он осмотрел симбиоз механики и древесных корней, похмыкал, глянул на меня.
– Ладно, сюда я команду не отправлю. Мне слабо верится, что нечто подобное мог создать кто-то кроме Апостофина.
– Кто вас учил, Андрей Ильич?
– Один из его людей. Ученик его ученика, если считать по-честному. – Больше он об этом не сказал. – Поэтому и смотрю строже прочих. Мне есть с чем сравнивать.
– Спасибо, – кивнул я.
В мастерской Илья встретил их у верстака, вытер руки и рассказал про все приборы так, что уже двое из комиссии записывали, не поспевая: назначение, мощность, эффективные рабочие характеристики и так далее. Он не сбился и ни разу не сказал «примерно». Буслаев спустился в изоляционную камеру сам, постоял внутри, постучал палкой в пол и поднялся молча.
В подвале мерили бассейн. Рулетки не хватило, мерили в два приема: двадцать пять метров, записали. Один из них спросил, зачем в доме такой бассейн, и я, не скрывая удовлетворения, ответил: «затем». Такие вещи объяснять я был не обязан и не намерен.
Про баню спросили, где котел. Я ответил, что воду греют контуры, и показал, где.
В лабораторию Ася впустила их сама, встала у стола и вся прямо излучала враждебность, однако, в отличие от ее ожиданий, ее баночки комиссию не интересовали. Они, как и везде, померили ману, покивали и ушли.
В библиотеке они пробыли дольше всего. Осматривали полки, просматривали корешки, Буслаев снял с полки несколько книг, прочитал оглавления и поставил назад. Потом Зоя позвала обедать.
За обедом командовала она. Рассадила так, что Буслаев оказался напротив меня, а молодые члены комиссии у окна, разлила суп сама, Сему к столу не пустила, чтобы он не сказал лишнего.
Все это время дом молчал. Ни одной лампы, которая зажглась бы раньше, чем я щелкнул пальцами, ни одной двери, которая открылась бы сама. Я привык, что Лавка в каждой комнате, и в этот день чувствовал ее так, как чувствуют человека, который стоит за спиной и старается не дышать.
Воздух в залах был плотный, как перед грозой, и свои это чувствовали тоже: Зоя дважды проводила рукой по шее, Сема, когда я заглянул на кухню, поежился.
После обеда прошли второй этаж, площадку наверху, и под вечер, когда в окнах уже синело, вернулись в первый зал, откуда начали. Буслаев обошел прилавок, задержался у Лизы, у Хони, который сидел на углу. Посмотрел на меня, будто ожидал, что я как-то намекну ему на то, где еще можно поискать проблемы.
Они ушли в шестом часу. Буслаев на крыльце обернулся, оглядел дом с улицы, снизу вверх, окна и башенку, и пошел к саням последним.
Зоя заперла за ними дверь и повернула ключ дважды, хотя дом запирался и без ключа. Варя стояла на лестнице, Сема спустился из кухни. Все мы услышали одно и то же: в глубине дома, в пятом зале, где не было ничего, кроме пустых стеллажей и ящиков под новое, зажегся свет. Погас. Зажегся снова. Потом что-то тяжелое проехало по полу.
– Я сам, – сказал я, и они остались в коридоре.
В пятом зале то горели все лампы разом, то гасли по одной, не по порядку. Стеллаж у задней стены ехал вдоль нее, медленно, скрипя ножками по плитам, доехал до угла и поехал обратно. Ящики, которые стояли штабелем, разошлись по залу и стояли теперь каждый отдельно, как люди, которые поссорились. Было тепло, даже жарко, и воздух гудел на той ноте, на какой он гудит перед переходом.
[Весь день. Я молчала весь день. Они трогали меня, осматривали, изучали, даже в якорную комнату спустились! Как будто я – просто какой-то исследовательский материал! Бесит!]
Я сел на ближний ящик. Он был холодный и пах стружкой.
– Куда ты дела запасные лампы? – спросил я. – Те, что лежали у входа в коробке. Коробки нет.
[В стене. Я их убрала со стеллажом, чтобы они не начали еще и его мерить!]
– Верни потом. Илье нужны.
Стеллаж доехал до угла и встал.
[Тебя не бесит?]
– Бесит, – кивнул я. – Но на то, на что не можешь повлиять, нет смысла тратить эмоции. Тем более что все уже закончилось.
[Что будем делать?]
– С «Домом Апостофина» или с Устюговым и Навским?
По стенам прошла волна мелкой дрожи.
[Не произноси при мне этого названия. Со всеми ними. Что будем делать?]
Я вздохнул.
– Пока что ничего. Мы не можем ввязываться в противостояние с ними на их территории, когда у нас выборы на носу. Навский ладно, но вот Устюгов точно что-то выкинет.
[И, что, нам это просто проглотить?]
– Смеешься? Я отвечал и на куда менее серьезные уколы в нашу сторону, а на этот раз они умудрились задеть тебя лично. Естественно, мы им отплатим. Но месть – блюдо, которое стоит подавать холодным. Лучше подготовиться и ударить так, чтобы они никогда не забыли. А пока что надо разобраться с этой чушью про то, что ты недостойна статуса наследия Апостофина.
[Хорошо! С чего начнем?]
Я усмехнулся.
– Думаю, для начала мы организуем большой званый вечер!



























