444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ) » Текст книги (страница 7)
Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 06:00

Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Юрий Розин

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

– Через неделю, – сказал я Зое на следующий день, когда у прилавка никого не осталось. – Вечер. Наверху, в праздничном зале, и залы внизу открыть, пусть ходят. Я хочу, чтобы они посмотрели не на вещи под стеклом, а на то, кто сюда приходит.

Зоя не спросила, зачем. Она достала из-под прилавка книгу заказов и чистый лист.

– Сколько будет гостей?

– Сколько влезет.

– Тогда два списка. Мой из моих заказчиков и второй пусть делает Леонид Карпович, у него вся твоя столица в голове.

Леонид Карпович разослал приглашения до ночи, а через три дня положил передо мной две стопки, большую и малую.

– Ответили все, Петр Алексеевич. А это, – он тронул малую, – девять писем от тех, кого мы не звали. Просят приглашение, ссылаются на общих знакомых. Трое на одного и того же, которого я не знаю.

– Брать всех.

– Я так и думал.

Зоя дождалась, пока он уйдет с обеими стопками к себе, и спросила, не отрываясь от книги:

– Лада при гостях как?

– Никак. Лучше, конечно, не показываться. Хотя гости – не проверка, они не будут всматриваться также внимательно.

[Да уж. Сто человек с бокалами мне не страшнее пятерых с приборами. Только пусть стулья не ставят вплотную к стенам, я не хочу к утру обои в заплатах.]

– Отодвинем, – кивнула Зоя.

* * *

Князь Андрей Романов приехал на четвертый день, после полудня, без письма и без герба на санях, и Зоя провела его в комнату бесед прежде, чем я успел выйти из мастерской. Когда я вошел, он сидел в кресле у стола, прямой, и чай перед ним стоял нетронутый.

– Я ненадолго, барон. – Он не встал, и я сел напротив. – Двору нужно защитить архив малой канцелярии. Четыре двери и само хранилище, контуры по описи, работу кончить к лету. Работа не секретная, об этом можно говорить, и я скажу об этом сам, на вашем вечере, если вы не против. Приглашение я получил.

– Не против. Я принимаю заказ, ваше сиятельство.

Он помолчал.

– Люди спрашивают меня, что я думаю об этом доме у пруда. Я отвечаю, что благодаря вам так или иначе мне дважды спасли жизнь, так что, Петр Алексеевич, вы мне ничего не должны. Запомните это, пожалуйста: ничего.

Проводив его до крыльца, я поднялся на второй этаж и у лестницы столкнулся с Семой, который шел вниз с листом в руке.

– Петр Алексеевич, стол. – Он протянул лист. – Я посчитал по приглашениям от Леонида Карповича, сто двадцать персон. Одно горячее, мясное, на всех. Два рыбных, пироги трех родов. Это, конечно, будет непросто, но я справлюсь. Сладкое отдам Даше, она просится. Одна просьба.

– Какая?

– Поваров со стороны не звать. Я сам, с Дашей и с двумя помощницами, которых Зоя наймет на день. Чужих на моей кухне не будет.

Я кивнул. Он пошел дальше вниз, бормоча под нос, что рыбу надо брать завтра.

К восьми часам в праздничном зале не осталось места у стен. Гости толпились между длинным столом и камином, теснились в дверях столовой, спускались в залы первого этажа и поднимались обратно, и лестница с лифтом работали на износ. Сема носил второе горячее сам, не доверяя помощницам.

Князь стоял у камина, и вокруг него само собой сложилось полукольцо, в которое входили только избранные. Марк держался у стены, Азалия стояла рядом с ним. Иван Архипович сидел в кресле у окна, поглядывая на меня с неприязнью. Тураев ел рядом с тарелкой в руке, не садясь. Ксения Румянова, которую я пригласил в качестве связи с гвардией, а также для охраны, заняла место у двери столовой, одна, и к ней никто не подходил, что ее, судя по лицу, устраивало.

Марк отошел от стены, когда я проходил мимо, и сказал, не поворачивая головы:

– У двери в столовую двое. Один с карандашом, второй с блокнотом за обшлагом. Ты их звал?

– Нет. Из тех девяти, что напросились. Скорее всего корреспонденты. Ну, нам же лучше.

– Я так и понял. – Он снова прислонился к стене. – Согласен, пусть пишут. Сегодня есть о чем.

Варя была рядом со мной.

В половине девятого князь пару раз стукнул по бокалу и в зале воцарилась тишина.

– Господа. Я не произношу речей, и это не речь. Но я хочу объявить, что двор заказал «Лавке Чудес» защиту архива малой канцелярии. Работу будет вести барон Воронов. Я говорю это здесь, потому что меня спрашивали уже не раз, кому будет это поручено, и мне надоело отвечать каждому отдельно. В связи с этим предлагаю тост за хозяина вечера, барона Воронова!

– За барона! – грянул зал.

Когда все успокоилось, Иван Архипович поманил меня к креслу и, когда я наклонился, сказал негромко:

– Сижу на виду, Петр, как договаривались. Досижу до конца, но я хочу, чтобы вы знали: я – не ваша ручная собачка, чтобы прибегать по первому зову.

– Я вас понял. До выборов я вас не побеспокою, не переживайте. Но, надеюсь, ваше обещание останется в силе.

– Как будто у меня есть выбор… – проворчал он.

За столом в столовой две дамы спорили о рыбе: одна говорила, что такой судак бывает только с большой воды, другая, что его точно брали в городе, и обе спросили у проходившей мимо Зои, чья кухня. Зоя с гордостью ответила, что своя, на что получила гору восторженных отзывов.

Сема стоял в дверях столовой с пустым подносом и слышал это, и по тому, как он развернулся и пошел на кухню, не сказав ни слова, но улыбаясь от уха до уха, я понял, что эти две дамы накормили его на месяц вперед.

Ланцова я увидел, когда он поднимался по лестнице. Один, без дамы и без спутника. Однако он не дошел до праздничного зала, остановился в коридоре, посмотрел внутрь, повернулся и пошел вниз.

Когда я заметил его в следующий раз, он стоял в первом зале, у арки, которая вела из торговой части в коридор, и трогал косяк.

Я не стал его торопить.

– Она тут, – сказал он, не оборачиваясь, видимо, почувствовав меня. – Та же линия, что в каждом артефакте Апостофина. Я три недели изучал их, любовался, она у вас в каждом косяке. И какой у меня «Дом Апостофина» после этого?

– А вы думали, что я лгу?

– Да, признаться. Мне было сложно представить, что кто-то обладает не просто несколькими предметами из наследия Сергея Михайловича Апостофина, а целым зданием, что он создал. Это все равно как если бы у меня оказалась коллекция драгоценных бриллиантов огромной ценности, а потом вдруг кто-нибудь заявил бы, что обладает камнем, который в тысячу раз больше, чем все мои вместе взятые.

Я помолчал.

– Кто вас нанял, Арсений Гаврилович?

– Контора. Посредническая. Жалованье предложили втрое против прежнего, и доступ к вещам Апостофина. Одно условие: не лезть в дела тех, кто открыл «Дом», и постараться настроить всех, кто придет, против «Лавки Чудес», потому что вы, якобы, притворяетесь наследием Апостофина. Я пригласил вас, чтобы вызнать ваши тайны, но вы очень умело уходили от ответов на неудобные вопросы, так что я решил в тайне от работников «Дома» прийти на ваш званый вечер и лично проверить. Теперь я понимаю, что обвинения против вас были ложными, и, с учетом того, насколько уверенно меня заверяли, что вы – обманщик. Я уйду оттуда, я слишком уважаю труды Сергея Михайловича, чтобы продолжать играть против его главного творения.

[Милый! Только не говори, что ты на это и рассчитывал⁈]

«Хотя ему была безразлична тетрадь, об артефактах Апостофина он отзывался с искренним восхищением. И я подумал, что он не устоит перед соблазном».

Он посмотрел на лестницу, откуда шел гул.

– Пойдемте наверх.

– Господа, прошу извинить, – объявил он, когда вошел в праздничный зал. С первого раза на него повернулись не все, но князь, который был в их числе, заметил меня рядом с Ланцовым и, пару раз многозначительно кашлянув, тут же привлек внимание всего зала. – Позвольте представиться, Ланцов, мастер салона «Дом Апостофина»! – он, кажется, не заметил этого момента. – И я хочу заявить, что обвинения против «Лавки Чудес» в том, что она не имеет права на статус наследия, которые в последнее время распространяются по городу, совершенно безосновательны. Да, в «Доме Апостофина» собрана большая коллекция артефактов магистра, но «Лавка Чудес» – сама по себе огромный артефакт магистра. Заявляю это, ставя на кон собственную репутацию, и, думаю, от управляющего и мастера конкурента никто не будет ожидать подлога.

По толпе прошел удивленный гул. Я никогда не скрывал, что Лавка – артефакт, но это было далеко не всем понятно. Тем более в столице, где не наблюдали за ее расширениями. А телепортации снаружи по сути и не были заметны, ведь здание оставалось неизменным, просто все окна в нем чернели. Многие скорее всего считали, что это просто здание, пусть и наполненное магией и артефактами.

– Что вы теперь будете делать со своим местом в «Доме Апостофина»⁈ – донесся чей-то вопрос.

– С завтрашнего дня я там не работаю. Заявляю это здесь, при почтенной публике.

Он поклонился, и отошел к окну. В зале на некоторое время стало тихо, но потом заговорили громче прежнего.

Тураев подошел с тарелкой, которую так и не выпустил из рук за весь вечер.

– Это он сам? – спросил он вполголоса. – Или вы договорились?

– Сам.

– Тогда он мне нужен. Честный человек – находка. Хоть завтра. У меня на гранильне три станка стоят. Салонного торгаша я бы к ним в жизни не подпустил. А он, судя по всему, достойный человек. – Он кивнул на Ланцова у окна. – Если вы не против.

– На меня он не работает, – покачал я головой. – Он работает сам. И у вас есть все шансы успеть предложить ему работу первым.

– Еще лучше, – сказал Тураев и пошел к окну знакомиться.

Варя тронула меня за локоть и сказала тихо, не поворачивая головы:

– К утру Навский и Устюгов будут знать все.

– Пусть знают, – пожал я плечами. – Им стоило получше изучить вопрос, прежде чем заявлять, что хоть что-то имеет право называться «Домом Апостофина» кроме Лады.

Поцеловав Варю, я пошел к князю прощаться: сани ему подали первому.

Последние же сани отъехали во втором часу, а Ланцов и вовсе не уехал. Он дождался, пока Зоя закроет дверь за газетчиками, и попросил показать мастерскую, если не поздно. Пальто он уже надел. Я повел его через коридор, открыл дверь в мастерскую.

Он обошел верстак, посмотрел на отжигатель, на зажимы. Потом расстегнул пальто, вынул из внутреннего кармана плоский сверток в бумаге и положил на верстак между нами. Развернул.

Та самая тетрадь.

– Откуда?

– Из витрины.

– Вы поняли, что я имею в виду.

– Когда вы были в «Доме» в первый раз, я заметил, что вас заинтересовала эта тетрадь, больше, чем что угодно другое. Признаюсь вам, она моя. Из моей небольшой коллекции вещей Апостофина, состоящей из всего трех предметов, из которых два – это даже не артефакты. Я много читал ее в прошлом, и попытался изучить еще раз, когда вы ушли, но так и не понял, в чем дело. С собой сегодня я взял ее на тот случай, если обвинения моих работодателей и мои подозрения окажутся ложными, чтобы отдать ее вам в качестве извинений. Так и вышло, и вот, отдаю.

[Какой он, оказывается, хороший!]

– Спасибо, – кивнул я, принимая тетрадь двумя руками.

– Не расскажете, в чем причина вашего к ней интереса? – чуть заговорщицки поинтересовался он.

Я помолчал, обдумывая.

– Вы читали пометки на полях? – наконец спросил я.

[Милый!]

«Сама сказала, что он хороший».

– Да, конечно, только это не что-то, связанное с артефактами, – он пожал плечами. – Я, признаться, даже не понял, что он имел в виду, посчитал, что это просто поток сознания гения, который мне не суждено постичь. Так дело было в них.

– Я этого не говорил, – улыбнулся я.

– Понял вас, – он улыбнулся в ответ.

Потом кивнул, застегнул пальто и пошел к выходу сам, не дожидаясь, чтобы его проводили. Зоя открыла ему и закрыла за ним.

[Она у нас…]

– Да, Лад. Все сложилось как нельзя лучше.

Наверх я ее не понес. В подвале, в нише за бассейном, мне открылась сейфовая комната.

[Клади сюда. Будет в максимальной сохранности.]

Я положил тетрадь на полку обложкой вверх.

– Ты ведь не против, если я ее буду иногда почитывать?

[Шутишь? Конечно, читай сколько хочешь! Только не читай ночью. Не хочу, чтобы ты недосыпал.]

Стена сошлась, и я пошел наверх.

* * *

Решение комиссии пришло в четверг, с посыльным в форменной шинели. Зоя держала конверт за уголки, как горячий, пока я не взял его у нее из рук и не вскрыл.

Статус кандидата в наследие империи за домом у пруда сохранялся без оговорок. Под решением стояло пять подписей, и первая была Буслаева, крупная, с нажимом.

– Я это в рамку поставлю, – сказала Зоя. – Под стекло. Пусть стоит на самом видном месте.

Варя пришла с занятий и принесла новость, которую в училище передавали с утра: Полине, ее подруге, рассказала тетка, которая обедала у Сухотиных, а до этого у Сухотиных обедал Навский.

– Он сказал при всех, за столом, что «Дом Апостофина» это глупость, в которую он сам никогда бы не вложился, – Варя пересказывала, стараясь не играть голосом, и у нее не получалось. – И при этом очень злился. Как думаешь, на кого?

– На Устюгова, очевидно. Оказывается, «Дом» они организовали не вдвоем. Ну, либо он спрыгивает с тонущего корабля, что на самом деле тоже вполне в его духе.

«Дом Апостофина» в итоге продолжил работу, его не стали закрывать. Но Ланцов оттуда действительно уволился, а человек, которого наняли на его место, судя по отзывам, был скорее торгашом, чем мастером, и хотя продажи реальных артефактов вроде как даже поднялись, умения поддержать статус «хранителя наследия» у него не доставало и довольно быстро оно превратилось просто в еще один магазин, пусть и с очень элитным товаром.

* * *

Неделю спустя за ужином Варя положила вилку и сказала, что у них в училище скандал, и такой, что ректор второй день не выходит из кабинета.

– Старший курс скульпторов отлил к его юбилею бюст. Бронзовый, в натуральную величину. Поставили в актовом зале на постамент, ректор прослезился, всех благодарил. А на третье утро сторож пришел открывать зал, а бюст ухмыляется.

– Бронзовый? – спросил Сема.

– Да, представьте! А потом и вовсе начал строить рожи! То ухмыляется, то подмигивает. А к обеду лицо как лепили, и будто никто ничего не видел. А на прошлой неделе приехала комиссия из министерства, их повели в актовый зал показывать дар выпускников, и он им высунул язык.

Илья поперхнулся. Даша с краю стола смотрела на Варю, забыв про тарелку.

[Язык я видела. Через Варину брошь, она стояла в третьем ряду.]

– Ректор кричал полчаса, – продолжала Варя. – Теперь говорит, что отчислит весь старший курс, если виновный не назовется до конца месяца. А подозревают Полину. Потому что она с нашего курса ходит к старшим в литейную, и потому что у нее брат учится на артефактора. Ну и потому что надо же кого-то подозревать, ректор ее давно недолюбливал, потому что она как-то растрепала о его романе с одной из преподавательниц.

– Отчислить за это? – Илья положил ложку. Он говорил быстрее обычного и сбивался. – Это же глупость! Чтобы бронза меняла лицо, туда надо было что-то поставить до заливки и рассчитать, чтобы оно не сгорело. Это, Петр Алексеевич, еще надо уметь, я бы сам с первого раза не рассчитал.

– Правильно говоришь, – кивнул я.

Варя глядела на меня через стол. Я смотрел на нее в ответ. Конечно, мы виделись каждый день, но из-за того, что она набрала себе кучу факультативов в новом полугодии, в том числе по выходным, если не происходило чего-то вроде недавнего званого вечера я видел ее лишь за ужином и потом в спальне, а с утра она вставала едва ли не раньше меня и сразу убегала.

Ей самой это было не в тягость, наоборот, я давно не видел ее такой светящейся, но мне не хватало общения с ней.

– Я посмотрю, – сказал я.

– Что посмотришь?

– Бюст. Проверю, кто виноват.

– С чего это ты? – Варя подозрительно сощурилась.

– Хочу проводить с тобой больше времени, – ответил я совершенно честно.

– Правда? – она покраснела. – Тогда хорошо. Но у нас посторонних в классы не пускают. Совсем. Даже родителей.

– Значит, войду не посторонним.

– Кем? У нас художественный институт, а не артефактный, где тебя бы приняли с распростертыми объятьями.

Я подумал немного, после чего усмехнулся.

– Я пойду натурщиком.

Глава 11

Варя посмотрела на меня так, будто я предложил выйти на площадь в чем мать родила. Здесь натурщики были совсем иного толку, не то что в Иберии.

А потом она, кажется, уже выбирала себе место, откуда меня лучше видно. Одно лицо сменилось другим быстрее, чем Сема унес тарелку.

– Ты будешь сидеть, как скажет Ракитин, – сказала она. – Молча.

– Хорошо.

– И на меня не глядеть, пока я рисую. Вообще. В окно гляди.

– Хорошо.

Варя кивнула, очень довольная, и взялась за чай с таким видом, будто продала мне что-то втридорога, и мы оба, конечно, это знали.

– Только одного класса может быть мало, – сказал я. – Натурщик сидит два часа и видит двадцать человек. А бюст отливали не в классе рисунка. Кто там у вас в литейной, кто в буфете, кто с кем шепчется на лестнице, а за студента я не сойду.

– Не сойдешь, – согласилась Варя так быстро, что Ася фыркнула в чашку. – Даша сойдет.

Даша, сидевшая с краю, подняла голову.

– Ей семнадцать. Первокурсницы ровно такие. Вольнослушательницу Ракитин пропустит, тем более начало полугодия. Походить, посидеть в буфете, послушать, о чем говорят.

– Я? – Даша перевела глаза с Вари на меня и обратно. – Варвара Дмитриевна, у меня и платья такого нет. Чтобы на первокурсницу.

– Платье найдется.

– Я могу проводить, – тут же вызвался Илья, сразу же заметно смутившись. – Утром. Мне все равно в ту сторону за проволокой. Это не… Я просто могу.

Ася поставила чашку.

– Проводишь.

Даша посмотрела на Илью, тоже чуть покраснела, потом на Асю.

– Я никогда ни за кем не ходила, – сказала она. – Я не сумею следить.

– А следить и не надо, – сказала Ася. – Что услышишь, принесешь, разберем. Просто слушай внимательно, мы на тебя чары слуха наложим.

– Хорошо, – сказала Даша в стол. – Я попробую.

* * *

Класс рисунка оказался длинной комнатой под стеклянным скатом, где свет падал сверху и ложился на все одинаково: на мольберты, расставленные тремя полукругами, на гипсовые головы вдоль стены, на помост у торца, где стоял венский стул с продавленным сиденьем. Человек двадцать уже сидели по местам и делали вид, что вообще не смотрят на дверь.

Ракитин был маленький, круглый, с бритой головой, и на рукаве у него лежала угольная пыль. Он взял меня за плечо, как берут мешок, усадил, повернул мне голову к окну, положил мою руку мне же на колено и отступил посмотреть.

– Так. Два часа. Через час перерыв. Дышать можно, шевелиться нельзя. Сидели раньше?

– Сидел. Давно.

– Оно и видно, что давно. – Он повернулся к рядам. – Варвара Дмитриевна у нас скульптор, но рисует со всеми, значит, и натурщика рисует со всеми. На оценку. Что он ее жених, меня не касается, и ее сегодня тоже.

– Да, – пискнула Варя, не поднимая головы от листа, и больше ничего не сказала.

Минуту класс только шуршал. Потом сзади, за мольбертами, один сказал другому, негромко, но для такой комнаты вполне достаточно:

– Это же Воронов.

– Какой?

– Барон. Тот, который в газете был, с посольством.

– Он за бюстом приехал. Точно. Помяни мое слово.

Головы качнулись в мою сторону и обратно, Ракитин прошел между рядами, и шепот почти стих. Я сидел, как велено, только глаза уходили к рядам сами: кто смеется, кто шепчется, кто уткнулся в лист и не поднимает головы. Девушка в первом ряду, у окна, стриженная коротко, смеялась громче всех и рисовала, насколько я мог судить по обратной стороне листа, хуже всех.

[Смотрю через Варю. Она сидит ровно, рука не дрожит, молодец. Стриженая в первом ряду, которая громче всех, это Полина, Варина подруга, Ракитин на нее все время косится. Старших тут нет, тебе не на кого смотреть.]

– Натурщик!

Ракитин стоял внизу, у самого помоста, и смотрел на меня снизу вверх.

– Вы смотрите на класс. Класс смотрит на вас, это его работа, а ваша работа смотреть в окно. Голова к окну, глаза туда же, и пусть там остаются.

– Простите, – сказал я и перевел глаза на окно.

В окне была крыша соседнего флигеля, снег на ней и труба, из которой шел дым. Дым я разглядывал до самого перерыва.

В перерыв класс поднялся и разбрелся к окнам. Варя подошла ко мне с листом, повернутым от меня, и сказала шепотом:

– Мне понравилось тебя рисовать. Может быть дома повторим, уже без посторонних?

Я наклонился поближе.

– Только если позволишь мне тоже нарисовать тебя. С обнаженной натуры.

Она покраснела до ушей, глянула на лист, на меня, снова на лист и пошла к своему мольберту.

Даша отчитывалась в лаборатории, на второй вечер, стоя у двери, хотя стул был рядом. Руки она держала за спиной, как на экзамене.

– Меня быстро приняли за свою. Я ничего не говорила, села в буфете в углу, и ко мне подсели две девочки со скульптурного, спросили, куда я поступаю, и я сказала, что еще выбираю. Они стали советовать. Потом мы ходили смотреть мастерские, а на второй день они меня сами нашли и опять позвали.

– Что про бюст?

– Про бюст говорят очень много. – Она смотрела в пол. – Бюст лепил весь старший курс, по очереди, но я услышала, что заливку делал один человек. Это не все знают, так как старшие по идее должны были заниматься этим тоже все вместе, но они свалили это на него. Захарьин, его зовут Митя. Он лил ночью, один.

– Один? – переспросила Ася, не поднимая головы от сита. – А что-то про этого Захарьина еще знаешь?

– Что на ректора у Захарьина зуб. Осенью, на просмотре, ректор при всем курсе снял его лепку головы со станка и расплющил об пол. Это мне один парень рассказал.

– Какой? – тут же переспросил Илья.

– А Полина? – Ася подняла голову от сита, проигнорировав ревнивца. – Говорят, что это она.

– Полина не виновата. – Даша подняла голову и посмотрела прямо. – Я слышала. На лестнице, между этажами, она стояла с Захарьиным и сказала ему: я не скажу, даже если выгонят всех. Он ничего не ответил. Они меня не заметили.

– Погоди. Все думают на Полину, а она знает, кто это, и молчит? – Выходило слишком складно.

– Да. – Даша не отвела глаз. – И еще. Сегодня в буфете опять рассказывали, как бюст показал комиссии язык, и все смеялись. А Захарьин встал и ушел.

[Я бы мальчика прикрыла. Ректор, судя по всему, если не сам виноват, то в любом случае тот еще фрукт. Только осторожно, Варе там еще учиться.]

«Прикрою.»

– Это все, что я нашла, – сказала Даша. – Простите, если этого мало.

– Более чем достаточно, ты большая молодец.

Даша промолчала, и видно было, что похвала ей, пожалуй, тяжелее работы.

– Сядь уже, – сказала Ася. – И давай теперь про ректора. Что про него говорили, как есть.

Сторож сидел в своей будке у ворот с истопником, и между ними лежало домино. На Варю он поднял глаза и опустил. На меня он посмотрел дольше, но Варя уже шла через двор, не оборачиваясь, с таким видом, что идти за ней было естественнее, чем останавливаться.

Варя приоткрыла дверь актового зала, вошла первой, встала так, чтобы видеть коридор, и придержала створку ногой.

– Он под окном, – сказала она. – Иди. Я тут.

Бюст стоял на постаменте в торце зала, между двумя окнами, и свет уличного фонаря ложился ему на лоб. Лоб был высокий, с залысинами, щеки полные, усы книзу, губы сжаты ровно. Курс лепил не шутку, а подарок к юбилею, и лепил хорошо: человек на постаменте был именно таким, каким хотел бы себя видеть сам.

Я положил ладонь ему на висок.

Бронза была ледяная. Под ней, на глубину пальца, сидели три ярмарочных приборчика, такие ставят в деревянные головы, которые должны строить рожицы, если кинуть монетку. Кто-то сшил их в один, и заливку они выдержали. Работали они от утреннего света из восточного окна, а к полудню гасли. Я долго не убирал руку. Кто-то в двадцать лет сделал такое, за что я сам взялся бы не сразу.

[Вытащи его. Прямо с куском бронзы, пусть у ректора во лбу будет дыра, он ее заслужил.]

«Нет. Лицо портить не буду. К тому же мы не знаем, что этот парень сделал, чтобы получить такое от ректора. Мало ли.»

Но на самом деле работы тут было немного. Я провел силу по шву туда, где три контура сходились, и перекрыл им свет. Под ладонью чуть дрогнуло, и все. Теперь лицо у бюста останется таким, каким его вылепили.

– Сторож, – сказала от двери Варя, негромко. – Идет сюда.

– Готово.

Я убрал руку. Варя прикрыла створку, и мы стояли в темноте и слушали, как шаги прошли мимо, остановились у соседней двери, кто-то подергал ее, и шаги пошли дальше. Когда они стихли, она спросила, не поворачиваясь:

– Ну что там?

– Три ярмарочных артефакта, сшитые в один.

– В бронзе? Они же сгорели бы.

– Эти не сгорели. Кто-то над ними хорошо поработал.

– И ты их там оставил?

– Я их выключил. Чтобы вынуть, надо резать лицо.

– Только попробуй, – сказала Варя. – Ребята старались. – Она вышла в коридор первой. – Что дальше?

– Надо найти этого Захарьина и поговорить.

– Ну, если другие ребята заставили его лить эту голову, возможно, он и сейчас в литейной.

– Здравая мысль. Пойдешь со мной?

– Да, но постою снаружи. Не хочу лезть, когда ты будешь очередную заблудшую душу наставлять на путь истинный.

– Так ты это видишь? – усмехнулся я.

– Ты старый и очень мудрый, – улыбнулась она. – То, что ты используешь эту мудрость во благо другим – одна из причин, почему я каждый раз влюбляюсь в тебя еще больше.

Она притянула меня к себе и поцеловала.

– Ну, тогда у меня просто нет выбора.

Литейная помещалась в полуподвале, с печью в торце, и печь, еще не остывшая после дневной плавки, потрескивала, и от нее пахло горелой глиной. Захарьин был там, как Варя и подумала. Один. Варя довела меня до двери и осталась в коридоре.

Он стоял за станком посреди мастерской и лепил из глины, в кожаном переднике, с закатанными рукавами. Парень был такой длинный, что над станком ему приходилось сутулиться, ростом с Сему, наверное. Но еще по-юношески нескладный, и в нем не чувствовалась та сила, что была у Кристины и ее брата, которые несмотря на худобу смотрелись внушительно. На станке стояла женская голова, глинянная. Я узнал Полину.

Он услышал, как я вошел, но не обернулся, правил стекой скулу.

– Похожа, – сказал я. – Только брови у нее в жизни гуще.

– Знаю. Я до них еще не дошел.

– Знаешь, кто я?

– Петр Воронов? – он кивнул. – Знаю. Институт гудит от того, что вы появились. Я уже тогда понял, что теперь меня вычислят, когда услышал эти слухи. Все-таки я не то, чтобы активно скрывался. На самом деле, если бы Полину обвинили, я бы сам признался, не допустил бы, чтобы она пострадала из-за меня.

– Я отключил бюст.

Он замер, потом неловко ткнул стекой в щеку.

– Ночью там обычно заперто. И охранник.

– Меня Варя провела. – Я подошел к станку с другой стороны, чтобы видеть его лицо. – Ты объединил три артефакта в систему так, что они пережили заливку расплавленной бронзой. Я такого еще не видел. Где ты этому научился?

– Сам. – Он не поднял глаз. – Два раза сгорело, на третий получилось. – Он выпрямился. Глаза у него были красные, будто он две ночи не спал. – Вы ректору скажете?

– В зависимости от того, что ты мне скажешь. Насколько я понял, это была месть за инцидент с твоей работой, которую он уничтожил. Но мне интересно, откуда все началось.

Он, наконец, отложил стеку.

– Вы ведь в курсе, что обучение в институте дорого?

– Конечно, – кивнул я. – Но вроде как есть гранты.

– Да, есть. Однако, так как это институт художеств, сложно объективно оценить, кто больше достоин стипендии. Попадаются уникумы, про которых сразу ясно, что они заслуживают грант, но это не часто, и почти всегда мы боремся за право учиться тут бесплатно.

– «Мы»? – переспросил я. – Ты – стипендиат?

– Я им был четыре года, – кивнул он. – Но это право пересматривается каждый год. И перед старшим курсом меня лишили стипендии.

– Ректор мухлюет с деньгами? – нахмурился я.

– Нет, насколько мне известно, – покачал он головой. – Дело намного проще и тупее, признаться. Летом я подрабатывал в ателье моего дяди. Он занимается созданием артефактных манекенов для элитных магазинов.

– Отсюда и навыки в артефакторике?

– Ну да. Я помогал ему с лепкой, потому что каждый манекен должен быть уникален. Ну и параллельно нахватался у его мастера-артефактора всякого. В частности, как защищать артефакты от высоких температур особым типом контуров.

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

– В августе неожиданно привалило сразу штук шестнадцать заказов. Дядя пообещал мне двойную ставку, если помогу сделать всё в срок. А деньги мне нужны: стипендия покрывала только обучение, на жизнь я ничего не получал. Согласился. Только в результате не успел сдать портфолио работ для конкурса на грант. Буквально на день просрочил.

– И ничего уже нельзя было сделать?

– Я надеялся, что можно. Когда всё дорисовал и доделал, побежал к ректору. Просил добавить меня в конкурс. Я бы понял, если бы он отказался. Но он согласился, заверил, что всё будет, и я расслабился. Спокойно продолжил работать у дяди.

– А портфолио на конкурс так и не попало? – догадался я.

– Именно. Через полторы недели пришёл узнать результаты, а оказалось, что ректор его даже не подал.

Он досадливо поморщился.

– Если бы сразу отказал, я бы попытался обратиться к кому-нибудь из членов комиссии или ещё что-нибудь придумал. Но он ведь пообещал! А когда всё выяснилось, было уже поздно.

– И пришлось самому платить за обучение?

– Все деньги, что получил от дяди, на это ушли. Ещё и немало занял у него в счёт следующих месяцев.

– Из-за этого вы и поссорились?

– Не сразу. Мне было очень обидно, но я решил: ладно, это ведь всё равно последний год. Доучусь как есть.

Он усмехнулся, но тут же сжал губы.

– А потом была церемония открытия года. Ректор объявлял стипендиатов и на весь зал сказал, что стипендиат – это не только талант, но и пунктуальность. А также честность и умение выполнять обещания.

– Про обещания особенно хорошо, – заметил я.

– Вот и я не оценил. После церемонии ворвался в его кабинет и наговорил… много чего, – он смущённо хмыкнул. – Ещё и при его жене…

Я присвистнул.

[А паренек с характером!]

– Да. Он не наказал меня, видимо, понимал, что тогда может всплыть и его ложь мне насчет комиссии. Но с тех пор он всячески пытается меня поддеть и унизить. Настроил против меня однокурсников, придирается к работам. К его несчастью, я был стипендиатом четыре года не просто так, мои оценки одни из лучших на курсе. И отчислить меня просто так он не может. Но он меня конкретно уже достал. И я решил вот так… отомстить.

– Понятно, – кивнул я. – В общем вы оба наделали дел.

– Вроде того.

Я вздохнул.

– Тебе осталось полгода. Не запарывай все, к чему так долго шел, из-за того, что к тебе придирается большой дядя. Таких дядь в твоей жизни, если ты решишь заняться чем-то всерьез и по-настоящему, еще может быть очень много, и стоит научиться смотреть на такие вещи сквозь пальцы, если не уверен, что твои ответные удары будут достаточно точны, чтобы они не возвращались. Я не стану доносить на тебя, но и просить за тебя не стану. Ты все-таки тоже не без греха, хотя в целом я, пожалуй, на твоей стороне. Так что просто вытерпи это все, и выпустись с высоко поднятой головой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю