444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 06:00

Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Юрий Розин

Жанры:

   

Бытовое фэнтези

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

[Ладно, допустим. Но что за правильный вопрос? Это как в тех сказках про сфинкса, что ты мне рассказывал? Или тут какая-то ловушка? Может быть правильного ответа вообще нет? А может быть…]

– Лад, у нас будет три месяца, чтобы над этим подумать. Но сначала май и выборы.

* * *

Стремянку я держал обеими руками, хотя она стояла на ровном полу и Варя на ней не шаталась. Варя рисовала. На стене над колыбелью она вела углем тех же птиц, что на изголовье, одну за другой, и уголь крошился ей на рукав.

Лара сидела в кресле у окна, с Соней. Соня спала.

– Эта у тебя толще, чем на колыбели, – сказала Лара.

– Ну я не собираюсь перерисовывать их один в один, – возмутилась Варя. – Что это тогда за творчество? Я планирую вообще нарисовать еще как минимум трех.

Лара посмотрела на стену, пересчитала птиц губами и, видимо, решила не спорить. Тут Соня вдруг проснулась и заворчала.

– Так, – сказала Лара и встала. – Я ее кормить. Как позову, все к столу, и чтобы без «сейчас, последнюю». Второй раз звать не буду.

– Мы знаем.

– Вот и хорошо.

Она вышла, Соня у нее на плече притихла. Дверь осталась открытой, из коридора пахло пирогом.

Варя дорисовала крыло и спустилась на две ступеньки, так, чтобы лицо было вровень с моим.

– Я…

– Я знаю, моя хорошая, – кивнул я.

Она сняла с рукава уголь, посмотрела на пальцы.

– Я хочу такую же. Нашу.

– Я тоже, – кивнул я. – Но как же твоя учеба?

– После учебы, – подумав, твердо ответила она. – После того как я закончу, мы поженимся и заведем малышку. Или малыша.

– Можно двоих, – улыбнулся я.

– Можно, – кивнула она, тоже широко улыбнувшись.

– Или троих?

– Только если ты будешь мне помогать с ними.

– Ты сомневалась в этом? – с наигранной обидой спросил я.

– Тогда может сразу пятерых? – хихикнула она, обхватывая мою шею руками.

– Только если ты будешь мне помогать с ними, – улыбнулся я, мягко ее целуя.

* * *

Ася с Семой уехали накануне, на северо-восток: Ася хотела сама посмотреть на тот ковен, который хотел забрать к себе Дашу без права, Сема при ней. Зоя сидела у кассы, я за прилавком перебирал мелочь из ремонта, когда вошел человек с часами.

Часы он нес в обеих руках, без обертки, и поставил на прилавок осторожно и медленно, они явно были тяжелыми. Каминные, корпус из темного дерева, слева от циферблата фигурка мужчины, справа фигурка женщины. Стрелки не шли.

– Стоят, – сказал он вместо «здравствуйте». – Давно. Я их на распродаже взял, уже лет сколько, думал починю и перепродам, но все мастера говорят, что не могут понять, что не так.

Я положил руку на корпус.

– Что же, посмотрим, – протянул я, а между тем мои губы сами собой растянулись в улыбке.

Наконец-то они были у меня.

Глава 18

Я повернул корпус к себе и открыл заднюю дверцу. Клеймо было там, где и должно быть, под механизмом. Я закрыл дверцу.

– Я их у вас куплю, – сказал я.

Он посмотрел на меня.

– Я чинить принес.

– Я понял. Я предлагаю купить.

Я назвал цену. Он открыл рот и закрыл.

– За стоячие?

– За эти.

– Зачем они вам? У вас же не часы, у вас артефакты.

– У меня мастерская, пойдут на запчасти.

– Я брал за двадцать пять тысяч, – нахмурился он.

Часы этих денег действительно стоили.

– Я дам тридцать.

– За часы на запчасти?

– Либо берите, либо и дальше носите по мастерским в поисках того, кто их починит и тратьте свое время, – пожал я плечами.

– Ладно. – Он отнял руку от корпуса. – Берите.

– Зоя, – сказал я, – оформи, будь добра.

Зоя уже шла с книгой.

– Имя, адрес, – сказала она ему заученным уже голосом. – Вещь ваша, не заложена, не спорная? Расписывайтесь здесь. И здесь. Вот деньги.

Он расписался, где показали, получил деньги, пересчитал и еще раз посмотрел на часы, уже с моей стороны прилавка, пожал плечами и ушел.

Часы я разбирал несколько вечеров подряд, после закрытия, когда в мастерской никого не было.

Поломка нашлась в первый же вечер, в узле хода: их когда-то роняли, и от удара сорвало ось, а дальше все проржавело вокруг. Контуры были ни при чем, я их только посмотрел и больше не трогал. Ось выточил новую, вычистил, собрал, завел. Маятник качнулся, еще раз… и встал.

Я разобрал их снова и ничего не нашел, собрал, и маятник опять остановился.

[Я тоже не понимаю, почему они стоят, милый…]

Пружина была заведена, колеса ходили, анкер цеплял как надо, я проверял его на свет и на слух. Будто их кто-то держал за маятник. Это было неприятно. Я предполагал, что в них есть какая-то тайна, но была очень высока вероятность, что из нерабочих часов я ничего не вытащу. Чтобы не просто сидеть и гадать, я отодвинул корпус на край верстака и занялся фигурками.

От того же удара пострадала женская. Скол был у основания, она съехала на своем штифте, застряла и смотрела теперь не на мужчину, а в сторону, и довернуть ее рукой не получалось: штифт пошел косо и держал.

Варя спустилась из скульптурной за водой и остановилась у верстака, когда я поправлял штифт, сняв с него фигурку.

– Что с ней?

– Погляди, – я протянул ей куколку в изящном платьице.

Она взяла фигурку, повертела, посмотрела на скол, провела по нему ногтем.

– Я заберу. Хочу поправить. Ты не против?

– Нет, конечно.

Она завернула фигурку в тряпку, которой я вытираю руки, и положила в карман передника.

– А часы?

– Стоят. Не знаю почему. И меня это тревожит. Это не просто часы, мне бы очень хотелось, чтобы они заработали, это может быть важно.

– Они пойдут, – сказала Варя. – Я ее сделаю, и они пойдут.

– Я уверен, – кивнул я.

* * *

Шумела вода. Она шла по желобу вдоль всей стены, к станкам, и от нее в гранильне стояла неприятная сырость. Григорий Саввич провел меня сам через цех, к дальнему столу, где у него держали камень на выбор.

– Вот, – сказал Тураев. – Этот лоток привозной, этот наш. Выбирайте, Петр Алексеевич.

Привозной был чище и светлее, его было приятно взять в руку. Я взял, посмотрел на свет, положил обратно. Здешний был серее, с мутью внутри, зато, когда я проверил его маной, заметил, что уложенные внутри линии держались дольше и не плыли. Я отобрал несколько кусков из местного лотка, Тураев, по-моему, ждал, что я возьму другое.

– Наш, точно? – сказал он с некоторым уважением и благодарностью в голосе.

– Ваш.

– Вам для чего, если не секрет?

– Для артефакта.

Он кивнул и не стал спрашивать дальше. Второй маяк я собирал сам, по тетрадям Апостофина, и то место, где он описывал, как вести линию по камню, лежала у меня не первую неделю, потому что подходил далеко не каждый камень под такие контуры.

Резчик подошел со своим фартуком, мокрым спереди, и я показал ему на бумаге, что мне нужно: плоскую сторону и скос, и где скос должен кончаться.

– Скос под каким углом?

– От тридцати до сорока, – ответил я.

– Грань полировать или оставить матовой?

– Матовой. Полировать не надо вообще.

– А кромку снять?

– Кромку не трогать. Она мне нужна острой.

Он посмотрел на меня, на камень, снова на бумагу, и, кажется, решил, что спорить с тем, в чем не понимаешь, не стоит.

[Возьми на один больше. Первые ты испортишь.]

– Через несколько дней, – сказал резчик. – Если треснет, доберу из того же лотка.

* * *

Варя принесла фигурку вечером и поставила на штифт сама. Скола не было и в помине. Женщина снова смотрела на мужчину через циферблат, как ей и было положено. Я завел часы, толкнул маятник. Он остановился на втором качке.

Варя явно расстроилась, но тут в дверь постучали, и вошла Даша с тетрадкой.

– Петр Алексеевич, Ася велела каждый вечер держать огонек и записывать, сколько продержался. Я держу, но он не растет. Который вечер одно и то же. Я боюсь, что я делаю что-то не так. Вы говорили, что можете как-то с ней связаться. Можете спросить ее, в чем дело?

– Она сказала, что он должен расти?

– Нет.

– Значит, так и надо. Если бы она ждала, что вырастет, она бы так и сказала.

Она кивнула, но не ушла. Осталась у двери с тетрадкой и смотрела не на меня, а мимо, на верстак, на часы, и я подумал сначала, что ей нравятся фигурки. Но что-то в ее взгляде меня зацепило. Я встал и подошел к часам.

– Ты что-то видишь? – спросил я.

Варя насторожилась.

Даша подошла и остановилась, не доходя шага.

– Они живые, – сказала она. – Только спят. Кого-то ждут.

– Откуда ты знаешь?

– Они как Лиза, – объяснила она, подумав. – Только очень слабые. Наверное, поэтому вы их и не видите. Оно маленькое, в самой середине.

[Петр. Я ничего не вижу.]

«Возможно, и не удивительно. Если часы – спонтанный артефакт, у них могут быть совершенно случайные правила и свойства».

– Можешь разбудить?

Даша подняла глаза и не опустила.

– Не знаю. Я без Аси еще ничего не делала. Настоящего.

[Ася на севере. Это не скоро, Петр. Но часы нам нужны. Или, точнее, то, что там может быть. Как по мне – пускай пробует.]

– Можно подождать Асю, – сказал я. – Можно сейчас. Решать тебе. Любое из двух решений правильное. Если сомневаешься в себе – лучше не стоит.

Она смотрела на часы. Потом на меня. Потом положила тетрадку на табурет.

– Сейчас.

[Молодец! А ты, Петь, прекрати манипулировать людьми по поводу и без.]

Я хмыкнул.

«Манипуляция без раскрытия манипуляции и без негативных последствий, с одними позитивными? Еще чего».

Даша обошла верстак и встала перед корпусом, вытянула руки и положила ладони на дерево с обеих сторон, как кладут на голову больному. Огонек поднялся над корпусом, бледный, такой, что при фонаре с улицы его было едва видно.

Раз. Два. Три. На четыре у нее задрожали локти. Она не убрала рук, только закусила губу. Огонек держался. На седьмой секунде я чуть не взял ее за плечи, но удержался.

Огонек погас. Даша отступила на шаг и села на табурет, прямо на свою тетрадку.

– Проснулись, – сказала она, тяжело выдохнув.

Я протянул руку и тронул маятник. Он пошел сразу, ровно, с тем звуком, с каким идут старые хорошие часы, и фигурки на своих штифтах чуть вздрогнули.

Положенный час, на который был рассчитан ход фигурок, я знал по механизму. И это были не стандартные полдень или полночь, а очень специфические 13:41.

Я перевел стрелки. Мужчина и женщина двинулись навстречу друг другу по своим дугам, не спеша, и сошлись посередине, под циферблатом, едва-едва коснувшись нарисованными губами.

В основании коротко стукнуло, как защелка. Из передней стенки, под фигурками, выдвинулся плоский ящичек, в палец высотой, которого там не было, когда я разбирал корпус. Пока часы не шли, никто не мог его найти.

В ящичке лежали два письма, сложенные, без конвертов. На верхнем было написано: «Любови Ильиничне Парской, единственной и неповторимой». На нижнем ничего.

Я вынул оба, не разворачивая. Даша смотрела на мои руки. Я убрал письма во внутренний карман, застегнул и задвинул ящичек. Часы продолжили ход, фигурки разошлись по позициям.

Всю дорогу до Парской я держал сверток с часами на коленях и слушал через сукно, идут ли. Шли, все еще.

Кабинет у нее выходил окнами во двор, и в нем не было ничего лишнего: стол, шкаф с бумагами, и часы на стене. Список, который она просила у меня для себя, о тех, кому перед выборами закрыли кредит, лежал у нее на столе, под пресс-папье.

Поздоровавшись, я развернул сукно и поставил часы на стол, фигурками к ней. Рядом положил оба письма.

Она не встала. Она положила обе руки на стол, по сторонам от часов, не касаясь их, и молчала. Долго.

– Это его, – сказала она. – Это он делал. Где вы их взяли?

– Купил.

– Вот так просто?

– Ну, это было не прямо дешево, – улыбнулся я.

– Вы же их искали, Петр, – она подняла глаза. – Такое не попадается просто так. Зачем?

– Искал, – кивнул я, садясь напротив. – И уже давно. Три года назад ко мне попали бумаги с информацией о трех старейшинах Изумруда. В ваших бумагах была строка: часы работы покойного супруга пропали после его смерти, при том что наследство разбирал Федор Кузьмич Жгутов. Что показалось мне очень странным.

– И только поэтому вы искали эти часы?

Я хмыкнул.

– После ритуала вы повесили на меня бомбу с таймером. Три года – длинный срок, но с другой стороны вовсе не такой длинный. И я не собирался просто сидеть сложа руки. Эти часы – один из многих, многих, многих крючков, что я закинул в огромный океан возможностей в поисках чего-то что могло бы мне помочь выжить и победить в этих выборах.

– А вы, оказывается, еще опаснее, чем я думала… – протянула Парская.

– Могу быть, – кивнул я. – Я слишком хорошо знаю, что такое горечь потери, и не допущу, чтобы мои близкие испытали это раньше времени. Так что вам троим, возможно, очень повезло, что ваш трехсторонний пат продержался все эти годы и в итоге от вас я не услышал ничего кроме размытых угроз.

– Ненавидите нас?

– Нет, – я покачал головой. – Я не ненавижу людей за то, какие они. Никакой ненависти не хватит. Тем более, кто скажет, что вы стали такими циничными и прагматичными до донца не по той же причине, по которой я искал эти часы?

– Никто… – вздохнула Парская.

Она взяла верхнее письмо, то, на котором стояло ее имя, развернула и стала читать. Я встал и отошел к окну. Она читала долго. Потом я услышал, как бумага легла на стол.

– Двадцать лет назад, – сказала она, – мы с Федором Кузьмичом хотели одного и того же места старейшины рода. У меня голосов было больше, это все знали. – Она замолчала. – Мой муж был мастером-артефактором. Хотя, скорее, часовщиком, это в первую очередь, артефактором только во вторую. Когда мы познакомились… это было будто в сказке. Мы не могли наглядеться друг на друга. Но когда я с головой ушла в подготовку к выборам, мы начали отдаляться. Он обвинил меня в том, что я его больше не люблю, что эта должность мне дороже нашего брака. Это было не так…

Она взяла со стола пресс-папье, подержала и поставила обратно.

– Я долго пыталась ему объяснить, пока не поняла, что, продолжая гонку с Жгутовым, я выгляжу той еще лицемеркой. И сняла себя с выборов. Я хотела, чтобы он увидел, что он мне нужнее места. Жгутов выиграл автоматом. Мы с мужем к тому моменту уже очень сильно разругались и почти буквально не могли друг друга видеть, но мой поступок сработал. Он отказался от идеи развода, мы начали разговаривать. Но было поздно.

– Рак, – произнес я ужасное слово.

– Он сгорел за два месяца, – кивнула она, шмыгнув носом. – Мы так и не успели нормально помириться, прежде чем он слег. Эти часы были последним его творением, он доделывал их уже когда заболел. Я знала, что он что-то хочет мне сказать напоследок, но, кажется, ему было… стыдно. У меня было это ощущение все двадцать лет, но я не понимала, откуда оно. Теперь поняла.

– Что в письме?

– Он извиняется за то, что отдалился тогда. Оказывается, причина была не только в моей предвыборной кампании, но еще и в том, что ему показали письма, написанные якобы моей рукой, о том, что наш брак и наша любовь были для меня не более чем еще одним шагом для завоевания симпатии рядовых членов рода. Мол, вышла замуж не за богатого или знатного, а за простого мастера, смотрите, она – не такая, как другие аристократы. При голосованиях не учитывается статус голосующих, голос маркиза равен голосу обычного кожевенника, так что в теории это действительно мог бы быть отличный ход.

– Но его не было.

– Нет, конечно. Когда мы встретились и когда поженились у меня и в мыслях не было становиться старейшиной, это пришло уже потом, со временем. Знаете, сейчас, вспоминая наши ссоры, хотя это и было столько лет назад, я вспоминаю, что он говорил что-то такое. Но я была слишком ослеплена обидой и злобой, чтобы услышать его и понять, что что-то не так.

– Дайте угадаю. Виновник этого подлога и настоящий автор изобличающих вас писем – Жгутов?

– Они были друзьями, – вздохнула она. – Через меня. Не прямо не разлей вода, но таких у мужа в целом не было, он был не таким, как вы, больше затворником. Видимо, когда он показал Сереже те письма, он, не особо разбиравшийся в политике и не желавший разбираться, поверил, пускай мы с Жгутовым и были соперниками. А когда узнал правду…

– Уже было слишком поздно, – закончил я, уловив, что пауза ей нужна была не для драматизма. – Он умирал и не хотел говорить, что ваш проигрыш и едва не рухнувшие отношения – следствие его ошибки и недостатка веры в любимую. Не хотел, чтобы вы начали мстить Жгутову, ставшему старейшиной.

– Думаю, да, – кивнула она. – Но он спрятал письма в часах, которые должны были достаться мне. Этого я не понимаю.

Я вздохнул.

– Эти часы стали спонтанным артефактом, пока он работал над ними, думая о вас, умирающий и снедаемый виной. Он был артефактором и понял это и решил использовать. Тайник должен был открыться в 13:41.

– Это время нашего первого поцелуя, – улыбнулась Парская. – Но 13:41 ведь бывает каждый день?

– Для того, чтобы открыть тайник, мне пришлось немного смухлевать, – пожал я плечами. – После того, как механизм был активован, я изучил его повнимательнее. Часы изначально не должны были работать, но, думаю, он надеялся, что вы их не выбросите в любом случае. И, находясь рядом с вами, очень медленно напитываясь вашей аурой, которые часы «помнили» благодаря ему, должны были со временем напитаться достаточно, чтобы пойти. По моим расчетам, это должно было произойти лет через пять после его смерти, плюс-минус. Думаю, он считал, что этого срока вам хватит, чтобы точно прекратить горевать, взять себя в руки, вернуться в строй и достаточно остыть, чтобы не броситься на Жгутова в самоубийственную атаку.

– Это похоже на него, но… вы поняли это просто по «таймеру»?

– Если бы у меня была тайна, которая навредила бы моей любимой прямо сейчас, но которую я не имел бы права от нее скрывать вечно, перед смертью я, вероятно, поступил бы примерно так же, – развел я руками. – Мы с вашим мужем похожи больше, чем вам кажется. А что в другом конверте?

– Он пишет про доказательства вины Жгутова. Те самые фальшивые письма.

– Жгутов мог знать, что в часах?

– Вряд ли, – Парская покачала головой. – Но он явно что-то чуял. Он спрашивал про них после похорон пару раз, помнится. А потом часы «украли». А я и поверила. Я тогда всему верила.

Она повернулась от окна ко мне.

– Я его хочу уничтожить, Петр Алексеевич. Не снять с позиции старейшины. Не опозорить. Хочу стереть его в порошок.

– Если речь не идет об убийстве, я помогу. Когда стану главой.

– Когда станете. – Она отдала мне это слово обратно. – Спасибо вам, конечно, за часы и разговор, но вы пока им не стали. А если не станете? Тогда, может быть, попробую я.

– Попробуете. Только для начала вам придется объединиться против меня со Жгутовым.

– Что?

– Явский за меня, это решено, вы это наверняка уже знаете. Гарантированно не позволить мне стать главой вы со Жгутовым сможете только вдвоем.

– Я с ним теперь в одну дверь не войду.

– Вот именно, – кивнул я. – Это первое. Второе. Если я проиграю, меня убьют, и мне уже будет все равно, так что-то, что у меня есть на Явского, я предам огласке в любом случае. Из вас троих его позиция станет самой неустойчивой и шансов стать главой у него останется минимум, а минимум в таком деле – все равно что ноль. И тогда Явский пойдет на поклон к Жгутову, а не к вам, потому что вы для него страшнее. И против них двоих вы не выстоите. Главой станет Жгутов. А даже если вы, после того боя, что вам придется устроить, сил, чтобы уничтожить его, у вас уже не останется. А если главой стану я, и вы меня в этом поддержите, он останется один против троих.

Она молчала. За окном перестали выбивать ковер.

– Жгутов должен стать первым, – сказала она. – После выборов. Раньше всего остального, что вы задумали.

– Принимаю.

Я свернул сукно. Второе письмо она так и не тронула. Пока я шел к двери, часы на ее столе дошли до своего часа, и фигурки начали свой медленный танец. Не то чтобы я прямо планировал все именно так, но поехать к ней к часу дня, уведя Лавку из Грозова раньше времени, было удачным решением.

В библиотеке Варя сидела на подоконнике и читала, то есть держала книгу раскрытой на коленях и смотрела в окно. Я лег на диван, она не обернулась. Потом закрыла книгу, не заложив.

– А одного не понимаю. Как они к тебе попали?

– Я выследил их до одного коллекционера, но мы тогда еще были в Иберии. Потом переезд, дела и все такое, я подзабыл, признаться. Когда спохватился, их уже перекупили, и я не смог быстро установить, кто. Так что я постарался активнее распространить слух в сообществе торговцев подобными вещами, что беру в починку всякие старые часы и иногда не беру денег за работу, если часы мне понравятся. Я ждал, что когда-нибудь кто-то принесет.

– А если бы не принес?

– Тогда не принес бы, – я пожал плечами. – Но ведь принес.

Варя посмотрела на меня еще, потом открыла книгу, нашла место и стала читать на самом деле.

До выборов оставалось меньше месяца.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю