Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Ася так и не ответила, и молчание тянулось долго, секунд тридцать, если не больше.

После прямого вопроса я уже не торопил: если даже теперь она не могла сразу решиться, значит оставалось только дождаться, когда это случится.

Наконец, Ася разжала пальцы, снова сцепила их, посмотрела в окно, потом на стол, потом на меня.

– Мне некуда идти, – прямо сказала она.

Голос был тихий и ровный, слишком спокойный для человека, который не спал всю ночь.

– Я не хочу возвращаться в ковен. И не хочу снова бежать. Бегать я уже пробовала. Семь лет назад, потом ещё раз, и ещё. Каждый раз новый город, комната, подработка, а потом я собирала вещи, потому что мне будто жгло пятки.

Она замолчала, и я ждал, не торопя и не переспрашивая.

– Здесь я хотя бы перестала оглядываться, – она опустила взгляд к столу.

Не «я хочу остаться», не «мне здесь хорошо». Три фразы через отрицание: некуда идти, не хочу возвращаться, не хочу бежать. И одна, последняя, которая выдала всё. Мне не нужно было слышать это вслух, чтобы понять: здесь, в этих стенах, рядом с нами, она впервые за семь лет перестала бояться.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда ты остаёшься.

Ася кивнула одним резким движением, сжала губы и выдохнула через нос.

– Но у меня есть просьба, – она посмотрела мне в глаза.

– Слушаю.

– Если Аглая всё-таки придёт… – она запнулась. Подбородок дрогнул, и она тут же его подобрала. – Не пытайся её остановить. Она седьмого ранга, Пётр. Ты не представляешь, что это значит. Любое сопротивление закончится плохо для всех.

Я молча посмотрел на свои руки, молодые, без артрита, без шрамов, потом на Асю.

– Обещать такое не стану, – сказал я.

– Пётр…

– Не стану. Я не привык отдавать своих людей без боя. Но постараюсь сделать так, чтобы до этого не дошло.

Ася посмотрела на меня, и в глазах были одновременно злость, страх и признательность. Потом она отвернулась к окну.

– Ты упрямый, – сказала она.

– Знаю.

Мотылёк шевельнул крыльями, качнулся на тонких лапках.

Ася встала и подошла к плите. Руки двигались привычно, точно: открыть кран, наполнить чайник, поставить на огонь. Спина прямая, плечи расправлены, решение принято, и теперь она переключалась в рабочий режим. В этом она была молодцом, ничего не скажешь.

Через пять минут на столе стояли две кружки. Сема появился в дверях, оценил обстановку одним взглядом и молча сел на своё место, а ещё через несколько минут перед каждым из нас стояла тарелка каши с маслом.

Завтракали мы молча, и обычное утро с обычной кашей было именно тем, что Асе сейчас было нужно.

* * *

Конверт появился на следующее утро.

Сема нашёл его на пороге, когда выходил на рынок: плотная бумага, без обратного адреса и без марки. Кто-то принёс и положил у двери, не постучав и не позвонив. Бумага была дорогая, с тиснением; моё имя выведено каллиграфическим почерком, чернилами с зеленоватым отливом.

Внутри лежало приглашение на аукцион и тонкая брошюра каталога. Оформление было безупречным: гравированный шрифт, плотные страницы, подробные описания каждого лота с номерами и стартовыми ценами. Но ни печати аукционного дома, ни подписи отправителя я не обнаружил.

[Кто-то хочет, чтобы ты там побывал.]

– Вижу, – ответил я, перелистывая каталог. – Вопрос, кто и зачем.

[Пойдешь?]

– Как будто было бы невежливо отказываться от приглашения, тем более что нам и правда пора пополнять полки.

Ася спустилась на звук разговора, и я показал ей конверт. Она повертела его в руках, понюхала бумагу (колдовская привычка, о которой я давно перестал спрашивать) и пожала плечами.

– Чисто. Ни следа маны, ни меток, ни зачарований. Обычная бумага, только очень хорошая, – озвучила она свои выводы.

Мы расположились за прилавком и принялись изучать каталог. Лавка читала через часы, комментируя позиции.

[Лот третий, зеркало в бронзовой раме. Стартовая цена две тысячи. Если рама не перелита, реальная цена около восьми. Лот седьмой, набор аптекарских весов. Стартовая пятьсот. Бери, не раздумывай: весы с балансировкой маны, их перестали делать лет сорок назад.]

Я делал пометки карандашом на полях. Ася листала приложение с расширенными описаниями и время от времени хмурилась, возвращаясь к одной и той же странице.

– Лот двадцать второй, – сказала она наконец. – Набор курительных трубок из морёного дуба. Стартовая четыреста. Для магов бесполезный хлам, оценщики даже не пометили как магический предмет.

– Но?

– Но дуб морёный не в воде, а в настое лунного шалфея. Я чувствую это по описанию древесины: «с сероватым оттенком и лёгким блеском». Такие трубки использовались колдуньями для дымовых ритуалов. Для мага это просто набор трубок. Для колдуньи четвёртого ранга и выше это инструмент, за который в ковене отдали бы очень большие деньги.

Я поставил жирную галочку напротив двадцать второго лота. Ася, поймав мой взгляд, чуть приподняла бровь.

– Я не для себя говорю, – быстро сказала она.

– А я ничего не говорил, – пожал я плечами.

– Но подумал!

– Если бы ты знала, что я думаю, ты бы не стала уточнять.

Ася фыркнула, но уголок рта дрогнул. Для сегодняшнего утра этого было вполне достаточно.

К полудню список приоритетов был готов: четырнадцать позиций, выделенных красным, ещё десятков пять, помеченных зелёным, на случай, если бюджет позволит. Мелочь в каталоге не отмечалась, но её я тоже покупать собирался, поскольку полки не должны были стоять пустыми. К сожалению, двести с лишним тысяч в кассе давали пространство для манёвра, но не для роскоши.

Оставался вопрос, кто прислал это приглашение и зачем.

* * *

Ольгу Старостину я нашёл дома, хотя было уже далеко за полдень. Дверь она открыла быстро, и первое, что я отметил, было то, насколько сильно она изменилась с нашей последней встречи.

Скулы больше не выделялись, цвет лица стал нормальным, глаза были живые и внимательные. Платье сидело по фигуре, волосы уложены аккуратно. Ну и в целом она похудела довольно заметно. Не до желанных пятидесяти пяти, но сбросила точно килограммов пять-шесть, что, с учетом ее щадящей диеты было хорошим результатом.

Человек, которого я видел полумёртвым от Пера Доказательства, стоял передо мной здоровым и бодрым. Это было радостно.

– Пётр! – она улыбнулась и посторонилась. – Заходите. Чай?

– Если нетрудно, – вернул я улыбку.

Квартира не изменилась: те же три объединённых помещения, тот же разнобой мебели. Но теперь здесь было чисто, проветрено, и на подоконнике стояли горшки с живыми цветами.

Ольга принесла чай, крепкий, в двух стаканах с подстаканниками, и тарелку печенья для меня, после чего села напротив.

– Вы по делу, – констатировала она.

– По делу. – Я достал конверт и положил на стол. – Мне пришло анонимное приглашение на аукцион. Без обратного адреса, без печати, без какой-либо подписи. Бумага дорогая. Хотел спросить, знакомо ли вам что-то подобное.

Ольга взяла конверт и осмотрела его с большой внимательностью. Перевернула, провела пальцем по тиснению.

– Бумага от Аркадьевской мануфактуры, – сказала она. – Её используют три или четыре аукционных дома в городе. Но приглашения такого рода рассылает сам дом, только постоянным клиентам или по чьей-то рекомендации. Вы были на аукционах дважды, Пётр, насколько мне известно. Этого мало для автоматического списка рассылки.

– Значит, кто-то порекомендовал.

– Или кто-то целенаправленно хотел, чтобы вы там оказались. – Ольга положила конверт на стол.

– Я тоже так подумал.

– Да. После истории со Штиглиц о вас говорили, и не только в антикварных кругах. Я слышала этот рассказ от трёх разных людей, и каждый пересказывал с подробностями, которых в оригинале наверняка не было. Вы за один день стали заметной фигурой. Правда, это было довольно локально и быстро сошло на нет, а на новых аукционах вы не появлялись. Так что, если бы я не заинтересовалась своим спасителем, то никогда бы и не узнала о том, что произошло.

Я поморщился.

– Можете узнать, кто прислал? – спросил я.

Ольга задумалась, постукивая пальцами по краю стакана.

– Попробую. У меня есть нужные знакомые, а аукционные дома обязаны регистрировать свои рассылки. Правда, «обязаны» и «регистрируют» в нашей бюрократии не всегда одно и то же, но я попробую.

– Спасибо, Ольга Викторовна.

– Не за что. – Она помолчала. – Пётр, будьте осторожны. Анонимные приглашения, по моему опыту, бывают двух видов: либо кто-то хочет вам помочь, либо кто-то хочет за вами понаблюдать, причем далеко не с лучшими намерениями. И второе случается чаще.

Я кивнул, допил чай и откланялся. Ольга, много лет проработавшая в Палате Учета и Регистрации Артефактов, наверняка знала, о чем говорила.

* * *

На аукцион я взял с собой Сему.

Ася осталась в лавке: кто-то должен был торговать, и спорить с этой логикой она не стала. Впрочем, перед уходом она вручила мне листок с пометками к каталогу, исписанный мелким, плотным почерком, и тихо сказала:

– Лот двадцать второй. Не забудь.

– Не забуду, – пообещал я, снова улыбнувшись.

Аукцион проходил на Большой Гильдейской, в здании, которого я раньше не видел: двухэтажный дом с тяжёлым каменным фасадом и двумя колоннами у входа. Внутри всё было обустроено добротно, с расчётом на людей, привыкших тратить деньги: паркет, лепнина на потолке, ряды стульев с мягкой обивкой.

Зал был заполнен наполовину, и я заметил несколько знакомых лиц. Толстый антиквар с лорнетом сидел в четвёртом ряду, перекладывая каталог с колена на колено. Женщина в шляпе, та самая, что перебила меня на подсвечнике у Штиглиц, устроилась слева, ближе к проходу; она заметила меня и коротко кивнула, я кивнул в ответ.

Мы с Семой сели с краю, ближе к выходу, по привычке: видеть зал, не привлекая внимания. Сема оглядывался с тихим любопытством; он на аукционе был впервые.

– Пётр Алексеевич, – шепнул он, наклонившись, – а зачем тому мужчине очки без дужек?

– Это пенсне. Ему, может быть, так удобнее.

Сема кивнул и замолчал, хотя по лицу было видно, что вопросов у него накопилось ещё с десяток.

К нам подошёл распорядитель, невысокий мужчина во фраке, с папкой в руках, наклонился и негромко произнёс:

– Господин Воронов? Вам просили передать.

Он протянул мне сложенный вдвое листок. Почерк был незнакомый, крупный. Всего несколько слов: «Лот 14. Не пропустите. Будете должны». На мой вопрос, кто именно просил, распорядитель виновато развёл руками: записку оставили заранее, при регистрации, а имя отправителя ему неизвестно.

Я перечитал записку и убрал во внутренний карман, потом пробежался глазами по каталогу, но четырнадцатый лот в нем даже не указывался, а значит был оценен очень низко.

[Организаторы аукционов могут не до конца понимать специфику каких-то вещей или ошибаться в ценности, но я сильно сомневаюсь, что они могли бы проворонить что-то настолько важное, что тебе об этом аж записку прислали.]

– Просто запомним, – ответил я беззвучно.

Торги начались ровно в полдень. Распорядитель поднялся за кафедру, оглядел зал и постучал молоточком. Первые три лота ушли быстро, и я следил за залом, привыкая к ритму, лицам, манере торгов. Публика была серьёзнее, чем на аукционе Дивалина: меньше перекупщиков, больше коллекционеров и лавочников.

На четвёртом лоте я поднял руку. Набор аптекарских весов, стартовая пятьсот, конкуренции почти не было, и я забрал их за семьсот пятьдесят.

Именно тогда я его заметил.

Мужчина сидел в третьем ряду, чуть правее центра. Лет под сорок, может чуть старше: возраст, когда самонадеянность молодости давно сменилась расчётом, но усталости ещё нет.

Высокий, сухощавый, с узким лицом и аккуратно подстриженной бородкой, которая добавляла его чертам резкости. Костюм тёмно-серый, дорогой, сшитый по мерке, с безупречными лацканами.

На запястье поблёскивала цепочка от часов, на мизинце – перстень с гранатом в тонкой оправе. Каталог лежал у него на колене закрытым: кажется, он знал содержание наизусть.

Он поднял руку на пятом лоте, и я обратил внимание также на то, как он это сделал: спокойно, двумя пальцами, едва заметным жестом. Так поднимают руку люди, которые бывают на аукционах каждую неделю.

– Тысяча двести, – объявил распорядитель.

Я поднял, он ответил, без раздумий, без колебаний, и на двух тысячах я отступил. Лот не стоил больше полутора, и тратить бюджет на принцип в первые же минуты было глупостью.

На девятом он забрал зеркало в бронзовой раме, которое Лавка оценила в восемь тысяч: я дошёл до семи, он ответил семью с половиной и не дрогнул. На одиннадцатом перехватил набор измерительных призм, за которые я готов был биться серьёзно, но его потолок оказался выше моего.

Я понял, с кем имею дело. Это был не «котелок»: котелок с аукциона Штиглиц перебивал всё подряд, по инструкции, не разбираясь в предметах и не задумываясь о цене.

Этот человек действовал иначе: прицельно, выборочно, забирая только самые ценные позиции. Он знал, за что стоит платить, и платил ровно столько, сколько нужно для победы. Трюк с провокацией на переплату здесь не сработал бы: этот человек не вёлся на ажиотаж и не перебивал ставки из азарта. К тому же бюджет у него был значительно больше моего, и он умел им распоряжаться.

Когда распорядитель объявил лот четырнадцатый, помощник поставил на демонстрационный столик чернильницу. Небольшая, размером с ладонь, из потемневшего металла; серебро (или что-то, выглядевшее как серебро) местами позеленело от времени, крышка была украшена тонким орнаментом, стёртым почти до неузнаваемости. В комплекте к ней шло изящное стеклянное перо, правда, с отломленным хвостиком.

Я прислушался к часам, и Лавка ответила почти сразу.

[Ничего, милый. Мана не фонит, контуров не вижу, структура пустая. Если там и есть что-то, оно замаскировано так, что вне моих стен мне не пробиться.]

Никто в зале не поднял руку. Секунд через десять распорядитель уже готовился перейти к следующему лоту.

– Пятьсот, – сказал я.

– Пятьсот рублей, раз. Два. Продано.

Чернильница досталась мне без борьбы. За пятьсот рублей я купил предмет, в котором ни я, ни Лавка не видели ровным счётом ничего, исключительно на доверии к анонимной записке.

Разумным это назвать было сложно, но интуиция подсказывала, что записку писал человек, знавший больше моего и имевший причины оставаться неизвестным. К тому же пятьсот рублей все-таки не были какой-то заоблачной суммой.

В перерыве, когда участники разошлись размять ноги, я остался на месте. Мужчина тоже не встал, просто откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Потом повернул голову и посмотрел на меня.

– Воронов, – сказал он. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой. – «Лавка Чудес», набережная Тихого канала.

– Мы знакомы? – спросил я.

– Заочно. – Он чуть наклонил голову. – Дмитрий Савельев. «Артефактория», Садовая, двадцать три.

Ещё одна лавка артефактов, а значит, конкурент.

– Слышал о вас, – сказал я, хотя не слышал.

– А я о вас. В последнее время вашу лавку упоминают довольно часто. Быстро растёте, Воронов. Людям нравится. – Он улыбнулся. Улыбка была вежливой и совершенно холодной. – Мне всегда приятно, когда в нашем ремесле появляются новые лица. Освежает рынок.

Фраза звучала комплиментом, но тон говорил другое. Савельев не радовался новому лицу на рынке, он оценивал, насколько это лицо для него опасно, и заранее обозначал дистанцию, а также то, кто тут главный.

– Благодарю, – ответил я.

Он кивнул, отвернулся и снова сложил руки на груди. Разговор был окончен: короткий, информативный, без лишнего слова. Визитная карточка, предъявленная в две фразы.

Сема, сидевший рядом, наклонился ко мне.

– Пётр Алексеевич, а этот, с бородкой, он нехороший? – просто спросил он.

– С чего ты взял?

– Глаза. Он улыбался, а глаза нет.

Наблюдательность у Семы иногда была поразительной.

– Запомни его, – сказал я.

– Запомнил.

Торги возобновились и Савельев продолжил забирать лучшие лоты с прежней холодной методичностью. Я лавировал: отступал там, где его бюджет делал борьбу бессмысленной, и бил точечно по позициям, которые он пропускал.

Набор колдовских трубок из морёного дуба его не заинтересовал, и я забрал их за шестьсот рублей. Три амулета из сорок девятого лота ему тоже оказались не нужны, я взял их за полторы тысячи, хотя на деле они стоили где-то раз в десять больше.

К тому же мелочи, расходники, предметы без очевидной ценности для крупного игрока, всё, что ускользало от его точного экспертного взгляда, доставалось мне.

Торги продолжались ещё около часа. Савельев забрал ещё четыре крупных лота плюс около двух десятков средних, каждый раз перебивая меня спокойно и точно. К концу аукциона я потратил чуть больше ста сорока тысяч и приобрёл сто пятьдесят три наименования.

Результат был достойным, хотя далёким от блистательного разгрома у Штиглиц: здесь я не доминировал, как с котелком. Но у меня и не было такой цели. Савельев мог сколько угодно пытаться мериться со мной, но, пока это не входило в мои планы, и пока он не переходил черту, я не собирался утруждать себя.

Когда распорядитель объявил об окончании, Савельев встал первым, одёрнул пиджак и застегнул верхнюю пуговицу. Проходя мимо нашего ряда, он замедлил шаг и, не поворачивая головы, произнёс негромко:

– Удачной торговли, Воронов.

В голосе было ровно столько вежливости, чтобы фразу нельзя было назвать издёвкой, и ровно столько превосходства, чтобы я эту издевку почувствовал.

Я проводил его взглядом: спина прямая, шаг уверенный, осанка человека, привыкшего контролировать любое пространство, в котором находится. Дмитрий Савельев, «Артефактория», Садовая, двадцать три. Я его запомнил.

* * *

Разгрузка заняла остаток дня: Сема таскал коробки из повозки, Ася принимала и сортировала, я проверял каждый предмет по списку, сверяя с пометками в каталоге. Трубки из морёного дуба Ася осмотрела первыми: взяла одну, повертела, провела пальцем по мундштуку и коротко кивнула.

– Лунный шалфей. Я была права, – улыбнулась она.

– Цену назовёшь?

– Когда разберусь подробнее. Но за шестьсот ты их практически украл.

Чернильницу я отнёс в кабинет отдельно и поставил на стол, потом сел и долго смотрел на неё, повертел в руках. Потемневший металл со стёртым орнаментом, мёртвая тяжесть старого серебра, и ни тепла, ни вибрации, ни малейшего признака магической природы. Лавка подтвердила: по-прежнему ничего не видит, даже когда чернильница оказалась у нее внутри.

Я убрал чернильницу в ящик стола, решив вернуться к ней позже, когда появится время для обстоятельного изучения.

Остальные покупки заняли полки торгового зала, и полки были теперь набиты плотно, без зазоров.

[Милый, энергии от новых предметов хватит на расширение торгового зала. Пожалуй, настало время. Но мне придётся уснуть на двое суток, и на это время лавку нужно будет закрыть полностью.]

Я посмотрел на Асю, потом на Сему, и Ася пожала плечами.

– Я слышала. Двое суток без крыши, переживём.

– Гостиница, – сказал я. – Найдём что-нибудь приличное, переждём. Заодно отдохнём, все мы заслужили.

Сема, ставивший последнюю коробку на место, обернулся.

– Пётр Алексеевич, а с Хозяюшкой всё будет в порядке, пока она спит? Ей ничего не нужно? – забеспокоился он.

– Только тишина и время. Мы не можем ускорить процесс, можем только не мешать.

Гостиницу нашли неожиданно далеко от лавки. Ася предложила: она проходила мимо во время вечерней прогулки и там ей очень понравилось. Я не стал спорить: заплатить извозчику семьдесят рублей вместо сорока – не велика беда.

Местечко и правда было очень уютное: чистое, непритязательное, но с немного восточным колоритом. Не удивительно, что Асю привлекло.

Мы сняли три номера, я заплатил за трое суток вперёд и раздал Асе и Семе по две тысячи карманных.

– Два дня вы свободны, – сказал я. – Делайте что хотите. Вечером послезавтра собираемся в моём номере. Поужинаем вместе, переночуем и отправимся обратно в лавку. Возражения?

Возражений не было. Ася убрала деньги и ушла, не сказав куда. Сема аккуратно сложил купюры в нагрудный карман, поблагодарил и тоже исчез.

* * *

Два дня в Грозове без работы оказались непривычной роскошью.

В первый день я просто гулял, без цели или маршрута. Часы были при мне, но Лавка спала, и они молчали. Непривычная тишина в кармане, к которой я всё-таки привык только к вечеру. Прошёлся по набережной Тихого канала до Медного моста, свернул в Заречье, оттуда вышел на Садовую.

Постоял у дома двадцать три: аккуратная вывеска с золотыми буквами, «Артефактория», широкие витрины, за которыми виднелись полки с товаром. Витрины были оформлены со вкусом, каждый предмет на отдельной подставке, подсветка магическими огнями, ценники каллиграфическим почерком. Я постоял, посмотрел, запомнил и пошёл дальше.

Пообедал в незнакомом кафе, заказал щи и пирог с мясом, съел не торопясь, читая газету. В «Вестнике Грозова» писали о ремонте мостов, о новых правилах для извозчиков и о благотворительном вечере.

После обеда зашёл в галантерейную лавку и купил себе три новых тонких сорочки из хорошего полотна, два летних легких костюма без жилеток, один приятного бежевого оттенка, второй светло-синий, и пару светло-коричневых туфель, тоже более подходящих для наступающего сезона.

Теперь мне до самой зимы можно было особо не беспокоиться об обновках. После трех месяцев в одних и тех же костюмах, доставшихся от прежнего Воронова, хотя костюмы и были чудо как хороши, обновки ощущались заслуженным удовольствием.

Второй день я провёл в номере. Читал, дремал, пил чай, который приносил гостиничный мальчик. За окном накрапывал дождь, и мне было хорошо. Иногда даже человеку, окружённому людьми, которых он ценит, нужен день, когда рядом никого нет, а за весь день не слышно ничего, кроме дождя за стеклом и шелеста страниц.

* * *

Вечером я сидел в кресле у окна и ждал.

Ася пришла первой, ровно в семь, как договаривались. Выглядела отдохнувшей: щёки чуть порозовели, волосы были вымыты, аккуратно собраны и, кажется, пострижены. На ней было новое платье, выгодно подчеркивающее ее фигуру, она тоже решила озаботиться летними обновками, в руках она несла бумажный свёрток.

– Прекрасно выглядишь, – поприветствовал ее я. – Зря каждый день так не ходишь.

– В штанах проще бегать, – буркнула она, явно смутившись от комплимента. – Я привыкла.

– Что в свертке?

– Травы. Нашла лавку с колдовскими расходниками на Пряничной улице. Нормальные цены, приличный выбор есть.

– Хороший отдых, – заметил я.

– Я отдыхала. Просто совместила.

– Я так и сказал.

Мы сели за стол, Ася заказала чай у мальчика, и стали ждать Сему. В половине восьмого его не было, в восемь тоже. Я подошёл к его номеру и постучал; дверь была заперта, на стук никто не ответил.

– Может, гуляет, – сказала Ася, когда я вернулся. – Потерял счёт времени. Он же первый раз был предоставлен сам себе в большом городе, при этом с такими деньгами.

– Может быть, – согласился я.

В девять вечера Семы по-прежнему не было. Я спустился к портье и спросил, не видел ли он молодого человека, высокого, широкоплечего, в простой дорожной одежде.

– Ключ от номера сдал утром, ушёл. Больше не возвращался, – ответил он мне.

Я поднялся обратно в номер. Ася сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на улицу; когда я вошёл, обернулась.

– Ну? – с нетерпением спросила она.

– Ушёл утром. С тех пор не появлялся.

Ася отвела взгляд к окну, потом обратно ко мне, и произнесла негромко:

– Подождём и мы до утра.

Мы ждали. Ася ушла к себе около одиннадцати, а я не ложился до часа ночи, сидел у окна и слушал, не хлопнет ли входная дверь гостиницы внизу, но так и не услышал.

Утром Семы так и не было.