Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Двое у двери стояли так, чтобы перекрывать выход. Алексей положил руки на прилавок. Лиза в раме на стене замерла, следя за происходящим.

Я внимательно посмотрел на Алексея.

– Вы понимаете, что если шкатулку просто разбить, артефакты, скорее всего, потеряют силу? – спросил я. – Арбитражные ларцы так устроены: повреждение корпуса обрывает контуры. Останется три мертвых украшения, и всё.

– Скорее всего, – повторил Алексей. – Значит, не наверняка.

– Не наверняка. Но я бы не стал рисковать тремя артефактами по триста тысяч каждый ради проверки.

Алексей чуть прищурился. Цифра его задела, я это видел по тому, как дернулись уголки рта. Девятьсот тысяч, суммарно, были деньгами даже для человека в хорошем костюме.

– Я не против вернуть шкатулку, – продолжил я. – Но она была оставлена мне на хранение вашим братом, Игорем. Если он подтвердит, что хочет ее забрать, я отдам без вопросов. Позовите его сюда, и мы решим.

– Я не собираюсь звать Игоря, – сказал Алексей. – Я пришел решить вопрос сам.

– Решить, – повторил я. – С двумя помощниками и без разговоров.

Один из мужчин у двери переступил с ноги на ногу. Второй, пониже, с мятым, тяжелым лицом, покосился на картину Лизы с нехорошим выражением.

– Да, решить, – подтвердил Алексей, и тон его мне не понравился.

Наверху скрипнула половица. Через пару секунд в лавку с улицы неторопливо вошел Сема. Он протирал окна снаружи и получил послание от Лавки, что трое вошедших мужчин пришли не чайник себе выбрать.

Прошел мимо мужчин и Алексея, не удостоив их взглядом, и встал рядом со мной перед прилавком, выпрямившись во весь рост. Руки скрещены на груди. Его макушка находилась вровень с верхней полкой.

Следом, не спеша, со второго этажа сошла Ася. Остановилась на середине лестницы. Протянула правую руку ладонью вверх. На ладони вспыхнуло синее колдовское пламя, ровное и яркое, отбросившее на стены и потолок пляшущие тени. Лицо у Аси при этом было нарочито скучающее.

Последней в движение пришла Лиза. Танцовщица в красном платье начала крутить пируэты, быстрее и ярче, чем когда-либо, рама мелко задрожала на стене, и из картины раздался тонкий женский крик, негромкий, но пронизывающий, от которого по спине бежали мурашки. Мужчина с мятым лицом отшатнулся от витрины, врезавшись плечом в дверной косяк.

Видимо, Лавка хорошо напитала Лизу энергией. Раньше она так не умела.

– Алексей, – сказал я. – Вы, конечно, можете попытаться забрать шкатулку. Но тогда мы будем вынуждены защищать свое имущество, и за последствия для вас и ваших спутников я не ручаюсь. А хуже всего то, что это почти наверняка будет расценено всего лишь самообороной.

Тишина, только пламя на ладони Аси едва потрескивало. Да эхо от женского крика звено в ушах.

Алексей стоял неподвижно. Я видел, как он считает: великан у прилавка, колдунья на лестнице, портрет, от которого один из его людей вжался в стену. Расчет был далеко не в его пользу, и Алексей, при всей своей жесткости, дураком не был.

– Проваливайте, – сказал он мужчинам, не оборачиваясь. – Попробуем решить вопрос по-другому.

Мятолицый не заставил себя просить дважды. Дверь за ним закрылась раньше, чем замолк колокольчик. Второй помедлил, посмотрел на Алексея, потом на Сему и тоже вышел.

– Разумно, – сказал я. – Сема, Ася, спасибо. Можете вернуться к делам.

Ася погасила пламя, повернулась и пошла обратно по лестнице. На середине обернулась, окинула Алексея взглядом, и в этом взгляде было ровно одна фраза: «Только попробуй еще раз».

Сема постоял еще пару секунд, после чего отошел к полкам, решив все-таки перестраховаться. Лиза в раме успокоилась, сделала медленный пируэт и замерла, чуть наклонив голову.

– Присядьте, – сказал я.

Алексей посмотрел на стул. Потом на меня. Сел всё-таки. Руки положил на колени, спина прямая, подбородок приподнят. Даже в проигрыше он держал осанку, и за это я мог его если не уважать, то хотя бы не списывать со счетов.

– Что за задание было у деда, – спросил я, – что вы предпочли ему грабеж?

Алексей молчал. Из-за стелажа раздался кашель: Сема ненавязчиво напоминал о том, что никуда не ушел.

– Мягкость, – сказал Алексей наконец. Слово прозвучало будто плевок. – Я должен проявить мягкость к тому, о ком не могу думать без злобы. Дед конкретно не сказал, к кому. Но я знаю.

– К кому? – меня интересовал именно этот вопрос, а про мягкость я и так знал.

Алексей потер переносицу. Жест был неожиданно уставшим для человека, который минуту назад был готов к драке.

– К отцу.

Я ждал.

– Отец – наследственный дворянин, точнее из разорившегося рода, если это еще кому-то интересно. Был им. Но от его знатной фамилии давно ничего не осталось, – Он замолчал, подбирая слова.

Я не торопил. За шестьдесят лет за прилавком я научился одной простой вещи: когда человек собирается рассказать о том, что его мучит, самое полезное, что можно сделать – это молчать и ждать.

– Когда мать ушла от него, отец сломался. За год из нормального человека превратился в то, что вы видите в канавах у вокзала. Пил. Потом пил больше. Потом потерял работу, потому что ни один человек не станет держать управляющего, который к полудню не может стоять. Дом продали за долги. Наследственный титул не кормит. Сейчас он откровенный бомж, по-другому не скажешь.

Алексей говорил ровно, без надрыва, перечисляя факты. Но пальцы на колене были сжаты.

– Наташа дает ему денег каждую неделю. Жалеет, хотя ей самой вряд ли хватает. Он приходит, она дает. Я знаю, потому что он приходит и ко мне, но я его всегда гоню взашей.

Алексей сжал кулак.

– Я презираю его за слабость. За то, что он сдался, – продолжал он. – У него были дети, была фамилия, было положение, и он все это выбросил, потому что жена изменила. Люди переживают и куда худшее и не превращаются в животных.

Он произнес последнее слово тихо, но с такой концентрацией отвращения, что по звуку можно было догадаться, сколько раз он повторял его про себя.

– Вы пробовали выполнить задание? – спросил я.

– Пробовал, – ответил Алексей. И по тому, как он это произнес, я понял, что продолжение будет скверным. – Нашел его в ночлежке на Портовой. Привел к себе домой. Хотел одеть, отмыть, посадить за стол, поговорить по-человечески. Ушел в другую комнату подобрать ему что-нибудь из одежды, не было меня минут пять.

Алексей замолчал. Скула у него ходила ходуном.

– За пять минут он нашел шкаф с бутылками, выломал дверцу, разбил две бутылки об пол, третьей кинул в мою собаку.

– В собаку? – вскинул я бровь.

– Да, Дужа. Ей уже девять. Ребро ей сломал. Четвертую бутылку влил в себя и полез на подоконник. Я вернулся на грохот, он уже наполовину висел на улице. Третий этаж. Я оттащил его от окна, а потом…

Он не закончил. Но было понятно.

– А потом вышвырнул, – сказал я.

– Вышвырнул, – кивнул Алексей. Ни тени раскаяния на его лице не было.

За окном по набережной проехала повозка, колеса простучали по мостовой.

– Понимаю, – сказал я. – Человек, который бьет бутылкой собаку, и у меня не вызывает нежных чувств. Но это не причина приходить ко мне с двумя головорезами.

– Я не собираюсь извиняться, – сказал Алексей.

– Я и не прошу. Я прошу подумать.

– О чем?

– А что если мягкость, о которой говорил ваш дед – это не помощь?

Он посмотрел на меня.

– Вы всю жизнь решаете проблемы силой, – продолжил я. – Когда отец вас разочаровал, вы его вышвырнули. Когда шкатулку не отдали, вы привели людей. Ваш инструмент – это кулак, голос, давление. Ваш дед это знал. И задание, которое он вам дал, как мне кажется, не в том, чтобы помочь отцу. Помочь вы могли бы ему в той же манере, просто впихнув денег, как подачку.

– Тогда в чем?

– Нужно поговорить с ним. Откровенно. Высказать все, что накопилось. Не кричать, не бить. Сесть напротив и сказать ему в лицо то, что вы носите в себе. Это и есть мягкость для человека, который привык решать все ударом.

Алексей смотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить разговором перелом.

– Поговорить, – повторил он и слегка скривился.

– Поговорить. Два условия из трех уже выполнены. Игорь простил мать, Наталья ушла от мужа. Осталось ваше. Я не обещаю, что разговор поможет. Но хуже, чем сейчас, уже не будет.

– Вы не знаете моего отца.

– Не знаю, – подтвердил я. – Но уже понял, что ваш дед не ставил невозможных условий. Он был жесткий, но справедливый. И если бы он считал вашего отца безнадежным, он не привязывал бы к нему ваше задание.

Алексей молчал. Барабанил пальцами по колену. Перстень тускло поблескивал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, я попробую. Но если вы думаете, что я пойду за ним в ночлежку, то вы ошибаетесь. Я его увижу и поколочу раньше, чем он откроет рот.

– Я найду его сам, – сказал я, решив увидеть конец этой истории уже чисто из любопытства. – Приведу сюда, приведу в порядок. Вам останется только прийти и поговорить.

Алексей посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Впервые без вызова, без привычки давить. Он пытался понять, есть ли подвох, и не находил.

– Зачем вам это? – спросил он.

– Потому что шкатулка стоит у меня на полке, занимает место, вы с братьями и сестрой постоянно наведываетесь. Но лишней платы я от вас не прошу. И мне хотелось бы, чтобы все три условия были выполнены, и дело наконец закончилось.

Ответ был достаточно прагматичным, чтобы Алексей ему поверил. Люди вроде него не доверяют альтруизму, но прагматику понимают.

– Он обитает в ночлежке на Портовой, – сказал Алексей. – Бывший дом Скрябиных, теперь там богадельня. Невысокий, худой, волосы седые, борода клочками, волосы он не стрижет, но завязывает в пучок. Обычно сидит у входа и просит мелочь. Его там все знают. Иван Белозеров.

– Завтра вечером приведу его, – пообещал я. – Приходите к семи.

Алексей кивнул и встал. Постоял, будто хотел что-то добавить. Потом кивнул и вышел. Колокольчик звякнул.

[Интересно, у них в семье вообще кто-нибудь умеет нормально прощаться?]

– Похоже, что нет. И это наследственное, – ответил я.

* * *

Утром я оставил Асю за главную и пошел на Портовую, снова с Семой.

Парень шагал рядом, засунув руки в карманы. День был облачный, но теплый, пахло горячим хлебом из пекарни Матвеевых. Мы перешли через горбатый мост, свернули на набережную и двинулись к порту.

Ночлежку мы нашли без труда. Двухэтажное здание из серого камня, с облупившейся штукатуркой и выбитым окном на втором этаже, затянутым рогожей. У крыльца на перевернутом ящике сидел мужчина и грел руки о жестяную кружку, хотя утро было совсем не холодным.

Невысокий, худой, в пальто, которое давно перестало быть таковым и превратилось в набор лоскутов. Волосы были серо-белыми, местами свалявшимися в колтуны, но связанными на голове в бесформенный пучок.

Похоже, нам даже не придется внутрь заходить, что меня, признаться, радовало.

Лицо у него было землистое, впалое, с красными прожилками на носу и щеках. Когда-то, возможно, это лицо было породистым: остатки прежней стати проглядывали в линии скул и переносицы, в высоком лбе и посадке глаз.

– Иван Николаевич? – спросил я.

Мужчина поднял голову. Глаза были мутными, с желтыми белками.

– А вы кто? – хрипло спросил он.

– Петр Воронов. У меня к вам дело.

– Дело, – повторил Иван. – Ко мне. Дело?

Он усмехнулся, обнажив неровные, пожелтевшие зубы, из которых отсутствовал каждый третий. Потом посмотрел на Сему, стоявшего за моей спиной, и усмешка погасла.

– Какое дело?

– Мне нужно, чтобы вы пошли со мной. Вымоетесь, переоденетесь и поговорите с одним человеком, – обозначил я.

– С кем?

– Узнаете на месте.

Иван почесал подбородок. Ногти у него были черными, обломанными до мяса.

– А мне за это что будет?

– Бутылка водки, – сказал я наобум.

Иван встал с ящика. Кружку поставил на крыльцо, аккуратно, двумя руками.

– Идемте, – сказал он.

За бутылку водки этот человек пошел бы, видимо, куда угодно и с кем угодно, и от этой мысли мне стало нехорошо. Но вариантов не было.

Мы пошли обратно. Иван шел рядом, мелко и часто перебирая ногами, шаркая подошвами по мостовой. Пах он так, что Сема, шагавший с другой стороны, незаметно дышал через рот. Прохожие обходили нас по широкой дуге. Одна женщина прижала платок к лицу и ускорила шаг.

* * *

В лавке пахло кашей и свежим хлебом. Ася, стоявшая за прилавком, при виде Ивана подняла бровь, посмотрела на его пальто, на его лицо и открыла рот. Потом закрыла, молча и быстро ушла наверх. Лиза в раме только лишь проводила Ивана взглядом.

– Сема, – начал я. – Бери его и в ванную.

– Куда это? – забеспокоился Иван. Покрутил головой, оценивая обстановку: прилавок, полки, лестницу. – Вы вообще-то обещали водку!

– Сначала помоетесь.

– Я не собираюсь…

Сема взял Ивана за шиворот одной рукой. Иван дернулся, попытался вырваться, но с тем же успехом мог бы вырываться из тисков. Сема повел его к двери в ванную комнату, придерживая на расстоянии вытянутой руки.

Я снял пиджак, жилет, повесил на крючок у прилавка и закатал рукава. Потом пошел следом.

Ванная в лавке была небольшой, но очень качественно сделанной. Душевая кабина с высокими бортами и отличным напором была нам сейчас как нельзя кстати. Сема запихнул Ивана внутрь кабины прямо в одежде, и я открутил кран.

Вода ударила ледяной струей из лейки в моих руках. Иван взвыл, попытался выбраться, вцепившись в края ванны, но Сема держал его за плечо одной рукой.

– Холодная! – заорал Иван. – Вы с ума сошли!

Лада, видимо, решила внести свой вклад: я почувствовал, как температура воды упала еще на несколько градусов, почти достигнув нуля. Иван задохнулся и замолчал, пытаясь справиться с обледенением. По дну ванны текла серо-бурая вода.

– Стой спокойно, – сказал Сема. Иван снова попытался вылезти. Сема отвесил ему звонкую пощечину: не сильную, но точную, такую, от которой звенит в ушах и пропадает желание спорить.

Иван осел в ванне, моргая.

– Еще раз? – спросил Сема.

Иван молча замотал головой.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Иван Николаевич. Вот мыло, вот мочалка. Раздевайтесь, одежду кидайте на пол. Ее мы выбросим. Мойтесь. Три раза с мылом. Так тщательно, как сможете. Когда закончите, постучите.

Иван открыл рот, снова закрыл. Посмотрел на мыло, на мочалку, на Сему, который стоял у ванны, скрестив руки, и всем своим видом показывал, что готов выдать еще одну пощечину при первой необходимости.

– А водка? – спросил Иван жалобно.

– После, – ответил я.

Сема вышел в коридор. Я за ним. Дверь оставили приоткрытой: Сема встал рядом, подпирая стену плечом. За дверью слышался плеск воды и невнятное бормотание.

На кухне я поставил чайник и сел за стол, вытирая руки полотенцем. Рукава были мокрые до локтей.

Ася заглянула через пару минут. Посмотрела на мои мокрые рукава и на чайник.

– Он помылся? – поинтересовалась она.

– Моется, – ответил я.

– Пахнет так, что у меня уже при открывании двери в зал глаза заслезились, – сообщила Ася. – Клиентов сегодня не будет – гарантирую.

– Представь, каково Семе, – усмехнулся я.

– Сема большой. Переживет.

Она налила себе чаю и села напротив.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал я.

– Нет, – отрезала она.

– Ты еще не знаешь, о чем я попрошу.

– Я примерно догадываюсь. И ответ: нет.

– Его нужно постричь.

Ася поставила кружку.

– Я колдунья. Не парикмахер. И ты это знаешь.

– Ася, – мягко продолжил я.

– Я не буду стричь… этого. Нет, и всё тут!

– Ты будешь стричь человека, которому нужна помощь. Человека, у которого трое взрослых детей и ни одного, кто готов взять ножницы. Я не прошу фигурную стрижку. Просто приведи его в божеский вид. Пятнадцать минут работы.

Ася выдержала мой взгляд секунд пять. Потом фыркнула, встала, развернулась и пошла за ножницами. Я допил чай.

Снизу донесся голос Семы. И когда Иван вышел, завернутый в полотенце, он выглядел уже не так отталкивающе. Но без одежды стало куда более очевидно его физическое состояние. Кожа осталась землистого цвета даже после того, как была смыта вся грязь, ребра проступали под тонкой кожей, остро торчали ключицы.

Сема принес свою одежду: тренировочные штаны и льняную рубашку. На Иване, который был ниже на голову и вдвое уже в плечах, штаны болтались мешком, а рубашка висела до середины бедра. Впрочем, это уже были тонкости. Подвязали веревкой на поясе, подвернули на рукавах – пойдет.

Ася вошла с ножницами, расческой и тряпкой. Расстелила тряпку на полу, поставила табурет, окинула Ивана взглядом.

– Садитесь, – сказала она тоном, который приберегала для ОБЛИКа.

Иван смирно сел. Ася начала стричь. Резала быстро, коротко, без церемоний, отбрасывая пряди на тряпку. Ножницы щелкали ровно, прядь за прядью, и под слежавшимися колтунами обнаружились вполне нормальные, хоть и седые, волосы.

Лицо у Аси было каменным. Когда Иван попытался повернуть голову, она молча вернула ее на место двумя пальцами.

Закончив, она протянула ему бритву.

– А зеркало? – попросил он.

– В ванной

Иван побрился, порезавшись несколько раз, заклеил порезы клочками бумаги и посмотрел на свое отражение. Замер. Впервые за все время я увидел на его лице что-то, кроме тупого ожидания выпивки.

Он смотрел на себя так, будто пытался вспомнить, где видел этого человека раньше. Промелькнуло и пропало, но на секунду это был кто-то другой.

Сема отвел его на кухню и поставил перед ним тарелку каши с маслом и кусок хлеба с салом. Иван ел жадно, быстро работая ложкой и подбирая крошки со стола пальцем.

Сема стоял рядом, скрестив руки, и смотрел с недобрым выражением. Я знал, о чем он думает, Сема меня вчера после ухода Алексея раз пять, наверное, успел спросить: «Нет, ну как можно, собаку⁈». Уверен, если бы Иван оказался более буйным, Сема отвесил бы ему еще несколько увесистых пощечин с максимальным удовольствием.

Наевшись, Иван откинулся на стуле и посмотрел на меня.

– Водку когда дадите? – со всей серьёзностью спросил он.

– Водки не будет, – сказал я.

Лицо Ивана изменилось. Мутные глаза сузились, рот приоткрылся.

– Вы обещали! – процедил он.

– Обещал. И соврал. Мне нужно было, чтобы вы пошли со мной, и я сказал то, что подействовало бы. Прошу прощения.

– Вы… вы… – он начинал злиться.

– Но, – продолжил я, – вы сейчас чистый, стриженый, бритый и сытый. Это больше, чем вы получили за последний месяц. И человек, с которым вам предстоит поговорить, заслуживает того, чтобы вы выглядели по-человечески.

Иван посмотрел на Сему. Видимо, прикинул свои шансы на скандал и решил, что шансов нет.

– Ладно, – сказал он. – Что это за человек?

– Скоро узнаете. Сидите здесь, ешьте, пейте чай. Никуда не уходите.

– А если уйду, то что?

– Тогда уйдете. Я вас не держу. Но тогда не будет ни еды, ни чистой одежды, ни крыши.

Иван посмотрел в окно. Потом на тарелку. Потом на чайник, из которого шел пар.

– Ладно, – повторил он.

Я вышел из кухни. В коридоре Ася ждала, привалившись к стене.

– Зачем ты все это делаешь? – спросила она негромко.

– Потому что кто-то должен.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть.

Она посмотрела на меня, покачала головой и ушла к себе. Я спустился в торговый зал, сел за прилавок и стал ждать.

* * *

К семи вечера Иван сидел на стуле в торговом зале.

Остатки опьянения вернулись после сытной еды и долгого перерыва после холодного душа: глаза были чуть мутноваты, руки подрагивали. Но в целом перед нами сидел человек. Не тень, не призрак из подворотни, а худой, бледный, коротко стриженный мужчина в чужой одежде, подвязанной веревкой, который выглядел так, будто очень долго болел.

Сема стоял у стелажей. Ася сидела за прилавком.

Колокольчик звякнул.

Алексей вошел и остановился на пороге.

Он посмотрел на отца. Иван поднял голову и увидел сына. Узнал. Не сразу: сначала по глазам пробежало что-то неуверенное, потом он сглотнул и выпрямился на стуле.

Алексей сжал челюсть. Я видел, как у него ходят желваки.

Тишина стояла такая, что я будто бы услышал, как Лиза в раме чуть шевельнула ногой.

Я поставил второй стул напротив.

– Садитесь, – сказал я Алексею.

Он сел. Медленно, не отрывая взгляда от отца.

Я отошел к прилавку.

– А теперь поговорите, – сказал я. – Как отец с сыном.

Глава 3

Они сидели друг напротив друга и молчали.

Иван смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были чистые, ногти обрезанные. Но сидел Иван с таким видом, словно на скамье подсудтмых.

Алексей же смотрел на отца. За прилавком Ася перебирала склянки, стараясь не шуметь. Сема стоял в сторонке, скрестив руки.

Молчание длилось долго. Но наконец Иван кашлянул.

– Как собака? – спросил он.

Алексей не ответил. Иван повторил, чуть громче:

– Собака. Которой я… в прошлый раз. Как она?

Сема на протяжении дня несколько раз напоминал Ивану об этой истории. Негромко, без давления, просто вставлял между делом: «Собаке ребро сломали. Не по-человечески». Иван каждый раз вздрагивал и отводил глаза. Теперь, видимо, решился спросить.

– Жить будет, – сказал Алексей.

– Я хочу извиниться. За это. Я не помню толком, что произошло, но мне рассказали, и я… мне стыдно.

Алексей кивнул. Иван опустил голову.

Снова молчание. Минута, две. Часы в моем кармане тикали ровно, и в тишине торгового зала я слышал каждый щелчок. Ася у прилавка замерла с тряпкой в руке, глядя на двоих мужчин.

– Тебе ведь было не двадцать. Сорок три, – сказал Алексей.

Иван поднял голову.

– Сорок три года. Взрослый мужик. Работа, дети, обязательства. Почему ты после ее измены превратился в… это? – скривился Алексей и провел рукой в сторону отца.

Жест вышел резким, но в нем не было былого презрения, скорее усталость.

– И не надо мне говорить про то, как ты ее любил. Я знаю, что не было там никакой особой любви. И от того только хуже, – добавил он.

Иван молчал. Я подумал, что он не ответит. Прошло десять секунд, двадцать. Иван смотрел на свои руки и шевелил пальцами, будто перебирая слова, прежде чем произнести.

– Ты прав, – сказал он наконец. Голос у него был тихий, хриплый, совсем не похожий на голос человека, который полдня назад требовал водку. – Любви особой не было. Была привычка. Дом. Порядок. Утром завтрак, вечером ужин. Я знал, что завтра будет как вчера, и послезавтра тоже, и через год, и это меня устраивало. Я не был счастлив, но я был… на месте. Понимаешь? Стоял на месте и думал, что это и есть жизнь.

Он помолчал. Потер запястье.

– А потом оказалось, что все, во что я верил, было враньем, – продолжил Иван. – Не только она врала. Я сам себе врал, что у меня все хорошо. Что мне этого достаточно. Что если я каждый день делаю одно и то же, значит, все правильно. А когда вранье рухнуло, за ним ничего не оказалось.

Иван поднял голову и посмотрел на Алексея.

– Когда я узнал, что она с другим… во мне что-то кончилось, – признался он. – Вера, наверное. Вера в то, что мои усилия чего-то стоят. В то, что если я встану утром и пойду на работу, то это нужно. Я утром просыпался и лежал, и не мог вспомнить, зачем вставать. Ноги не слушались. И руки не слушались. И голова тоже.

Иван замолчал, потер колено, посмотрел в окно. Потом продолжил:

– Первую бутылку я выпил на третий день после того, как она ушла. Сказал себе: одну, чтобы заснуть. На следующий вечер еще одну. Через неделю я пил утром, чтобы дойти до работы. Через месяц мне стало все равно, дойду или нет. Управляющий терпел два месяца, потому что знал меня пятнадцать лет, а потом перестал терпеть.

Он говорил об этом ровно, без надрыва, перечисляя факты своего падения. И от этой ровности было хуже, чем было бы от слез.

– А мы? – спросил Алексей. Голос у него чуть дрогнул, но он сразу его выровнял. – Мы не были причиной?

– Вы все были уже взрослые. Ты жил отдельно, Наташа вышла замуж, Игорь… Игорю я никогда не был нужен, если говорить откровенно. Некому было мне тогда помочь. И не к кому мне было пойти. И не осталось ни одного человека, ради которого стоило бы встать утром и побриться.

– Мы были, – сказал Алексей.

– Вы были взрослые.

– Мы были, – повторил он с нажимом.

Иван посмотрел на сына. Потом отвел глаза.

– Да, – сказал он. – Вы были. Я знаю. Теперь знаю.

Я слушал и молчал. Слова Ивана зацепили что-то внутри, что я предпочитал не трогать. После смерти Кати я тоже долго просыпался по утрам и не мог вспомнить, зачем вставать.

Спасла привычка: шестьдесят лет за верстаком приучили руки работать, даже когда голова отказывалась. Но однажды, году на втором после похорон, я сел в кресло мастерской, посмотрел на разобранный механизм и подумал: «А для кого?».

Пересилил этот вопрос я тогда только часа через три, на протяжение которых просто тупо пялился в пустоту без единого движения. Собрал. Поставил на полку. Вопрос, впрочем, никуда не делся.

Алексей долго молчал после слов отца. Лиза в раме наблюдала, чуть склонив голову. За окном темнело, и свет магического фонаря у моста стал ярче, отбрасывая на стены мягкие тени.

Потом Алексей потер лицо ладонью и заговорил, и голос у него стал другим: тише, ровнее, без обычной командной жесткости.

– Мне тридцать два, – сказал он. – Я работал с восемнадцати. Сначала трудился, чтобы быть похожим на тебя, а потом начал впахивать еще вдвое больше, чтобы не повторить твою судьбу. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не оказаться на улице с единственной мыслью о чекушке. И я добился. У меня есть дело, деньги, положение. Люди, которые работают на меня, уважают, а кто не уважает, тот боится, и меня это устраивало. Я думал, что если я достаточно сильный, меня ничто не сломает. Выстроил вокруг себя стену и решил, что за ней безопасно.

Он помолчал. Провел большим пальцем по перстню на среднем пальце, не глядя.

– Но стена работает в обе стороны. Я не пускал к себе людей, потому что боялся, что они подведут. Как подвела мать. Как подвел ты. И теперь у меня нет жены. Нет детей. Нет друзей, не деловых знакомых, а настоящих, с которыми можно сесть за стол и поговорить не о деле, а просто так. Я даже не помню, когда в последний раз искренне смеялся.

Алексей замолчал. Посмотрел на свои руки. Они были крупные, с широкими ладонями и короткими крепкими пальцами.

– У меня есть собака, – сказал он. – Ей девять лет. Она встречает меня, когда я прихожу домой, и это единственный момент за день, когда кто-то рад меня видеть. Когда она умрет, а это случится уже скоро, как бы я не пытался отодвигать эти мысли, у меня не останется ничего, кроме работы. И я тоже иногда думаю: а зачем тогда все это было.

Перстень на его мизинце вспыхнул. Короткая, яркая вспышка красноватого света, которая погасла через секунду. Алексей не заметил: он смотрел на отца. Я заметил, Ася за прилавком тоже, но оба мы промолчали.

– Расскажи мне, – сказал Алексей. – Как ты жил эти годы. Все, с самого начала.

Иван посмотрел на сына. Потом на свои руки. Потом снова на сына, и в его глазах на секунду мелькнуло выражение, которое я видел на лице матери Игоря, когда тот позвонил в дверь: невозможность поверить, что это происходит.

– С самого начала? – переспросил он.

– Да, с самого начала.

Иван кивнул, помолчал еще секунду, собираясь, и начал говорить. Тихо, медленно, подбирая слова, иногда запинаясь, иногда замолкая и начиная заново.

Я посмотрел на Асю. Она стояла у прилавка, прижав ладонь к губам. Я кивнул ей в сторону лестницы. Она поняла. Сема тоже поймал мой взгляд и бесшумно отошел от стеллажа.

Мы поднялись на второй этаж втроем, стараясь не скрипеть ступеньками. Внизу голос Ивана продолжал негромко звучать в тишине торгового зала, и Алексей слушал.

На кухне я сел за стол. Ася поставила чайник. Сема прислонился к дверному косяку.

– Перстень вспыхнул, – сказала Ася.

– Я видел.

– Значит, все три условия выполнены?

– Да, – кивнул я.

Мы сидели на кухне и пили чай, и снизу, из торгового зала, поднимался тихий, неразборчивый гул двух голосов, отца и сына, которые впервые за десять лет разговаривали. Иногда голоса стихали, и тогда было слышно только тиканье часов. Потом один из голосов возобновлялся, и второй отвечал.

Мы просидели так около часа, в полной тишине. Ася дважды доливала чайник. Сема ушел к себе и вернулся с книгой, которую Ася когда-то ему подсунула, и читал, шевеля губами. Я сидел и думал о деде Белозеровых, который выстроил ловушку, из которой можно было выбраться только став лучше.

Ближе к десяти внизу хлопнула дверь. Колокольчик звякнул. Я подождал минуту и спустился. Торговый зал был пуст. На столе стояли две пустые чашки: Иван, видимо, нашел чайник. Стулья стояли рядом, развернутые друг к другу.

* * *

На следующий день, ближе к полудню, в лавку пришли трое.

Первым вошел Игорь. За ним Наталья. Последним, придержав дверь для сестры, Алексей. Колокольчик звякнул один раз: Алексей закрыл дверь плавно, без хлопка.

Никто не спорил. Никто не комментировал обстановку, не отпускал шпилек и не повышал голоса. Наталья кивнула мне, Игорь поздоровался за руку, Алексей молча сел и положил руки на колени.

Наталья, проходя мимо Алексея, коснулась его плеча, и он не отстранился. Игорь, садясь, посмотрел на брата и чуть кивнул, и Алексей кивнул в ответ. От первого визита, когда троица не могла перестать ссориться даже ради общей цели, осталось только внешнее сходство.

Я поставил шкатулку на прилавок.

– Все три условия выполнены, – сказал я. – Защита с предметов должна быть снята. Положите артефакты обратно в шкатулку, и мы проверим.

Игорь отстегнул брошь с лацкана и положил на бархат. Наталья сняла кулон с шеи и опустила рядом. Алексей стянул перстень с пальца и положил третьим.

Секунду ничего не происходило. Потом шкатулка вспыхнула: теплый золотистый свет поднялся от бархата и окутал все три предмета. Свет держался три или четыре секунды, потом медленно угас. Я надел монокль и закрыл свободный глаз.

В линзе картина изменилась полностью. Экранирующая сеть, которая раньше оплетала шкатулку снаружи и изнутри, исчезла. Контуры привязки, тянувшиеся от каждого предмета к стенкам ларца, растворились. Предметы лежали на бархате свободно, и впервые я видел их такими, какие они были на самом деле.

Брошь в форме трости излучала ровное, плотное голубое свечение, многослойное и тонко сплетенное, с переливами, которые я видел только у очень дорогой работы. Кулон в форме сердца горел зеленым, насыщенным и глубоким. Перстень с темным камнем пульсировал красным, мерным и тяжелым.

Каждый из этих артефактов был серьезной, штучной вещью, сделанной мастером, который знал свое дело до последней нити маны. Мощнее них была, пожалуй, только Лиза.

Я снял монокль.

– Защита снята, – сказал я. – Предметы свободны. Можете забрать их как есть: каждый является мощным защитным артефактом.

Троица переглянулась.

– Или, – продолжил я, – можете сложить ключ. Но предупрежу: процесс необратим. Три артефакта сольются в один предмет, и защитные свойства пропадут.