Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

– Давайте зеркало. – Контрабандист щёлкнул пальцами, и коренастый с перебитым носом ушёл за перегородку.

Послышался скрип, стук колёсиков по каменному полу, и через несколько секунд он выкатил из-за перегородки зеркало.

Ростовое, на тяжёлой деревянной подставке с четырьмя колёсиками, целиком укрытое плотной серой тканью. Высотой мне по плечо, широкое, массивное. Даже в закрытом виде от него исходило ощущение чего-то неправильного, а также отчетливый след маны.

Контрабандист кивнул на зеркало и заговорил тем же ровным, деловым тоном:

– Зеркало Памяти. Запрещённый артефакт. За хранение полагается каторга, так что вы понимаете, насколько серьёзно я рискую, просто показывая его. Любой, кто посмотрит в это зеркало, теряет память о последних нескольких днях. Грубая очистка, без выбора. Дыра в памяти очевидна, но восстановить стёртое невозможно.

Описывал он только товар, и в его голосе не было ни хвастовства, ни драматизма.

Часы вздрогнули, Лавка хотела что-то сказать, но я усилием воли подавил ее сообщение. Сейчас мне было не до того.

– И вы хотите, чтобы я его купил? – спросил я.

– Да. В уплату стоимости трав, а также в качестве компенсацию морального ущерба.

– Ясно. Что вы хотите за него? – спросил я.

– Семьдесят тысяч. Справедливая цена за артефакт такой мощности и такого уровня запрета.

– Семьдесят тысяч за предмет, хранение которого наказывается каторгой? Вы предлагаете мне купить себе проблему, а не товар.

– Я предлагаю вам закрыть долг вашего работника и получить артефакт.

– Артефакт, который я не могу ни продать, ни показать, ни использовать без риска каторги. Его рыночная цена равна нулю, потому что рынка для него нет.

Реальная ценность этой вещи для покупателя определяется только одним: сколько покупатель готов заплатить, чтобы от неё избавиться. Пятьдесят тысяч.

– Шестьдесят.

– Пятьдесят. У меня нет шестидесяти, и я не стану занимать.

Контрабандист посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл глаза на Сему, стоявшего рядом с каменным лицом, и обратно.

– Пётр Алексеевич, – негромко сказал Сема, – может, не надо?

– Сема, – ответил я, не отводя взгляда от контрабандиста, – стой и молчи.

Контрабандист чуть приподнял брови, помолчал и кивнул.

– Пятьдесят. И долг будет закрыт, – выдал он.

– Деньги не при мне, я такие суммы в кармане не ношу, – сказал я. – Нужно сходить в лавку.

Контрабандист откинулся на стуле и сцепил пальцы.

– Разумеется. Но кто-то останется здесь.

– Я останусь, – сразу сказал Сема.

Контрабандист посмотрел на Асю и произнёс:

– И девушка.

– Нет. Девушка идёт со мной, – обозначил я.

– Воронов, мне нужна гарантия, что вы вернётесь.

– Мой работник, ради которого я пришел к вам и ради которого покупаю запрещенный артефакт, остаётся у вас в качестве гарантии. Этого достаточно. Уверен, вы это понимаете. Девушка идёт со мной.

Контрабандист смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

– Через час жду вас с деньгами.

Мы вышли через арку, пересекли двор и свернули на улицу. Когда мы отошли на два квартала и я убедился, что за нами никто не идёт, я достал часы и открыл крышку.

[Он забыл упомянуть, что Зеркало стирает память только в одном случае: если человек смотрит своему отражению в глаза. Именно себе в глаза, милый. Если смотреть на своё отражение, но ниже лица, на грудь, на руки, на что угодно кроме глаз, ничего не происходит. И я почти уверена, что он этого не знает, потому что такие тонкости в целом известны очень немногим.]

Я закрыл крышку и посмотрел на Асю, которая шла рядом. Пересказал ей слова Лавки.

– Мы ведь как-то это используем? – с нажимом и надеждой спросила она. – Мы ведь не отдадим им деньги просто так?

– Ни в коем случае, – покачал я головой. – План будет такой…

* * *

Контрабандист ждал в том же положении: за столом, руки сложены, выражение лица спокойное. Сема стоял у стены, целый и невредимый; увидев нас, он чуть расслабил плечи.

– Деньги, – потребовал контрабандист.

Я достал пачку купюр и положил на стол.

– Пересчитайте, – сказал я.

Контрабандист пересчитал, не торопясь, купюра за купюрой, кивнул и убрал деньги в ящик стола.

– Зеркало ваше, Воронов. Долг Семёна закрыт, – обозначил он.

Я подошёл к зеркалу, стоявшему в углу, и откатил его на колёсиках ближе к двери, подальше от контрабандиста и его людей, не снимая ткани. По пути я остановился рядом с Семой, хлопнул его по плечу и, поправляя ему ворот рубашки, вложил ему в нагрудный карман часы. Жест занял секунду, и контрабандист, занятый пересчётом, его не заметил.

Я отошёл к зеркалу и повернулся к контрабандисту.

– Долг закрыт, – повторил я, словно проговаривая для себя. – Пятьдесят тысяч за зеркало, которое нельзя продать. Плюс семь тысяч штрафа за Сему. Итого пятьдесят семь тысяч за два дня. Неплохой убыток.

Контрабандист смотрел на меня, ожидая продолжения. Я вздохнул, качая головой, и заговорил, делая вид, что думаю вслух и не вполне контролирую, что говорю. При этом я подошел к Зеркалу, слегка приподнял ткань, посмотрел на его заднюю сторону.

– Я слышал, что Имперская Палата выплачивает вознаграждение за сдачу запрещённых артефактов. Если принести зеркало к ним, можно компенсировать хотя бы часть. Правда, это означает объяснять, откуда оно у меня, а объяснения такого рода обычно заканчиваются долгими и неприятными разговорами. Или если Зеркало у меня найдут в лавке. Выкидывать тоже не хочется. Артефакты такого уровня обычно не теряют своих свойств полностью, даже если их разломать, да и ломаются они с трудом. Если от осколков зеркала люди начнут терять память, начнется расследование. Может быть, в реку его выкинуть? А если это кто-то заметит? Могут начать задавать вопросы, и опять же я окажусь в допросной…

Я украткой глянул на контрабандиста. Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло напряжение.

– Я слышал от знающих людей, – продолжил я тем же задумчивым тоном, – что при серьёзных допросах в правительственных структурах применяет артефакт, под действием которого невозможно лгать. Если когда-нибудь меня допросят всерьёз, промолчать не получится при всём желании. Я не хочу проблем ни для себя, ни для Семы, ни для кого-либо ещё… хм…

Я снова приподнял ткань, на этот раз с лицевой стороны, зная от лавки, что это будет безопасно, словно прикидывая, стоит ли оно хлопот. Контрабандист переглянулся с коренастым, потом с парнем у двери, быстро и почти незаметно, но я это заметил краем глаза.

– Воронов, – сказал контрабандист после паузы. – У меня есть предложение.

– Слушаю.

– Зеркало у вас. Вы знаете, что оно делает. Если вы все трое посмотрите в него, вы потеряете память о последних днях. Не будете помнить ни меня, ни Семёнов долг, ни посылку, ни эту комнату. Я оставлю рядом записку с описанием: что это за предмет и что с ним делать. Вы прочитаете записку, отнесёте зеркало в Палату, получите вознаграждение. Но про нас ничего не расскажете. Все довольны, все в безопасности.

Я делал вид, что обдумываю, хотя всё было решено в тот момент, когда Лавка сообщила мне про ограничение зеркала.

Посмотрел на Асю: она стояла с нахмуренным лицом, играя сомнение безупречно. Посмотрел на Сему: он смотрел в пол, но карман, в котором лежали часы, едва заметно оттопыривался, и я знал, что Лавка уже передала ему инструкции.

– Это значит, что я потеряю несколько дней жизни, – сказал я.

– Небольшая цена за чистую совесть и спокойное продолжение этой самой жизни, – ответил контрабандист.

Я «подумал» ещё, потом нехотя кивнул.

– Хорошо. Но только при условии, что записка будет.

– Будет. Слово даю, – пообещал он.

– Ася?

Она вздохнула и провела рукой по лбу.

– Если другого выхода нет… – согласилась она.

– Сема?

Сема поднял голову, посмотрел на меня, потом на контрабандиста и кивнул молча.

Контрабандист встал из-за стола и подошёл к зеркалу. Его люди расступились, освобождая пространство. Зеркало стояло лицевой стороной к двери; мы расположились перед ним: я по центру, Ася слева, Сема справа. Контрабандист и двое сообщников встали позади зеркала.

– Когда я сниму ткань, – сказал контрабандист, – посмотрите в зеркало. Не закрывайте глаза, не отворачивайтесь, я замечу. Через несколько секунд я накину ткань обратно. Потом вы некоторое время будете дезориентированы. Это нормально.

– Понятно, – сказал я.

Контрабандист взялся за край ткани и сдёрнул ее одним быстрым движением.

Зеркало было старым, с потемневшей амальгамой и тяжёлой резной рамой. Поверхность слегка волнилась, и отражения в нём были чуть размытыми. Я увидел себя, Асю, Сему, полутёмное помещение за нашими спинами.

Я смотрел в зеркало, на свою грудь в отражении, на пуговицы пиджака, на карман, на что угодно, кроме собственных глаз. Периферийным зрением я видел, что Ася делает то же самое: взгляд направлен вниз, на своё отражение, но не на лицо.

Три секунды, четыре, и контрабандист накинул ткань обратно.

Я покачнулся, шагнул назад. Медленно моргнул, открыл рот, закрыл, повернул голову медленно, словно не понимая, где нахожусь.

– Что… – сказал я. – Где я?

Сейчас я выглядел растерянным, испуганным и потерянным, потому что именно это контрабандист хотел видеть.

Ася рядом со мной схватилась за голову обеими руками, глаза широко открыты, дыхание сбилось, голос дрожит.

– Что происходит? Пётр, что происходит? Я ничего не помню… – забормотала она.

Ася играла убедительно, и контрабандист, наблюдавший из-за зеркала, удовлетворённо кивнул.

Сема стоял справа от меня с каменным, неподвижным лицом. Он повернул голову, посмотрел на контрабандиста и произнёс:

– Я ничего не помню.

Произнёс ровно, плоско, без единой эмоции. Не человек, потерявший память, а человек, произносящий заученную фразу. Парень помоложе, скосил на Сему подозрительный взгляд, и я почувствовал, как внутри всё напряглось. Но контрабандист, похоже, был слишком доволен собственной идеей, чтобы замечать детали.

– Всё в порядке, – сказал он мягко. – Вы немного дезориентированы, это пройдёт. У вас небольшой провал в памяти, ничего страшного. Вот ваши вещи.

Он кивнул сообщникам и двинулся к выходу. Коренастый и парень пошли следом. Записку, разумеется, никто оставлять не собирался.

При этом они явно торопились: шаг быстрый, плечи напряжены. Они явно не хотели, чтобы мы запоминали их по второму кругу.

Они были уже у двери, когда я посмотрел на Асю, она посмотрела на меня, и мы синхронно шагнули в стороны от зеркала: Ася влево, я вправо. Сема, стоявший третьим, отступил назад.

Я сдёрнул ткань.

– Нет! – крикнул Сема.

Все трое обернулись на крик. Рефлекс: голос за спиной, резкий, громкий, и ты оборачиваешься раньше, чем успеваешь подумать. Они увидели зеркало, открытое, блестящее мутной амальгамой, и увидели свои отражения.

Контрабандист и коренастый смотрели прямо себе в глаза.

Контрабандист остановился на полушаге, лицо его на мгновение застыло, потом расслабилось и обмякло. Глаза стали пустыми, и он качнулся, опёрся о стену и сполз по ней на пол. Коренастый рядом с ним схватился за дверной косяк, затряс головой и начал озираться с тем же выражением, которое минуту назад изображал я, но раза в три более глубоким.

Парень стоял сбоку, у самого края дверного проёма. Поэтому зеркало он увидел под углом, и его отражение, похоже, не попало в нужный ракурс. Он понял, что произошло, и успел развернуться к двери, прежде чем Сема его достал.

Сема двигался быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека его размеров: два шага, рука на плечо, рывок назад, подсечка. Парень упал, и Сема прижал его коленом к спине, заломив руку. Парень дёрнулся, и Сема надавил чуть сильнее; дёргаться тот перестал.

Ася без лишних слов нашла на полках мотки бечёвки, и мы связали всех троих: контрабандиста и коренастого, сидевших на полу с пустыми глазами и не сопротивлявшихся, и парня, который дёргался, но перестал, когда Сема надавил чуть сильнее.

Парня я подвёл к зеркалу и поставил перед ним, придержав за плечи.

– Посмотри себе в глаза, – сказал я.

– Нет. Не буду.

– Посмотри. Или я отведу тебя к стражникам, и ты расскажешь им всё: про контрабандные травы, про зеркало, про посылки, про всю вашу операцию. Выбор за тобой.

Парень посмотрел, и тело его обмякло, голова качнулась, и он осел на пол рядом с остальными.

Я накинул ткань на зеркало, забрал из ящика стола свои пятьдесят тысяч, пересчитал и убрал в карман.

В ближайшее отделение стражи мы зашли втроём. Дорога заняла около четверти часа, с учетом того, что мы забрали зеркало с собой. Сема шёл впереди, толкая зеркало по брусчатке.

В отделении я описал ситуацию и со слов Семы стражники записали слегка подкорректированную историю.

Сема сказал, что контрабандист познакомился с ним в том трактире, где Сему повязали, и, угрожая тем, что подкинет запрещенку, приказал явиться к ним на базу. После того, как мы Сему освободили, он рассказал обо всем и мы пошли вместе, и контрабандист сразу предложил мне купить Зеркало, при этом явно рассчитывая тут же стереть нам воспоминания, однако я смог его переиграть благодаря знаниям артефактов.

По сути все было правдой, мы просто умолчали о контрабандных травах. И после того, как отправленные на адрес базы патрульные вернулись с тремя связанными и уже более-менее пришедшими в себя контрабандистами, нас без особых проблем отпустили, просто записав адрес лавки на всякий случай.

За передачу Зеркала официальным инстанциям вроде как полагалось вознаграждение, но про это я не особо думал. Главное было, что все закончилось хорошо: хорошие ребята сохранили деньги и здоровье и не оказались замешаны в нелегальщине, а плохие получили по заслугам и теперь отправятся за решетку.

В лавке, когда мы вернулись уже после всех дел в седьмом часу вечера, я сел за прилавок и посмотрел на Сему. Он стоял перед прилавком, руки вдоль тела, плечи опущены, взгляд в пол.

– Сема. Посмотри на меня, – попросил я.

Он поднял голову, и я заговорил.

– Инцидент исчерпан. Долг закрыт. Контрабандисты обезврежены. Но я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь, и запомнил крепко. Ты живёшь здесь, работаешь здесь, ты часть этого дома. И если у тебя возникает проблема, любая, от долга незнакомцу до порванной рубашки, ты приходишь и говоришь. Не мне одному, можешь Асе, можешь Лавке. Но говоришь, а не молчишь и не пытаешься разобраться в одиночку. Мы не чужие люди, Сема. Я понимаю твое желание справиться со своими проблемами самостоятельно, и это похвально. Но, рассказав о ситуации и спросив совета, ты не решишь проблему. Ты все еще сможешь заняться этим без помощи, сам, но уже, во-первых, с пониманием того, как это лучше сделать, и надо ли делать вообще, а во-вторых, мы будем знать, где ты, и это убережет всех от дополнительных незапланированных проблем. Понятно?

– Понятно, Пётр Алексеевич. Больше не повторится.

– Верю. Иди умойся, поешь и ложись спать.

Сема кивнул и ушёл наверх. Шаги его на лестнице были тяжёлыми и медленными: усталость догнала его, как только напряжение отпустило.

Я повернулся к Асе, стоявшей у полок с новым товаром.

– Тебя тоже касается. Поняла меня? – прищурившись, спросил я.

Ася посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и кивнула.

– Да, понятно.

Ася ушла на кухню. Я осмотрел торговый зал, ставший больше и от того казавшийся еще более пустым с половиной не заполненных полок. Мотылёк сидел на накопителе, также как я оставил его уходя. Сейчас он не пригодился, но я не жалел, что задал Лавке такое задание.

До закрытия оставалось около получаса. Как будто бы уже не было никакого смысла торговать. Я встал и пошел закрывать дверь, которую, входя после Семы и Аси, не запер.

Однако, когда я уже протянул руку к ручке, дверь внезапно распахнулась.

Пожилой мужчина. Невысокий, полный, в поношенном, но аккуратном пальто и шляпе. Лицо круглое, добродушное, с сеткой морщин вокруг глаз. Он слегка вздрогнул, увидев меня в метре от себя, но быстро спохватился.

– Добрый вечер. Вы Воронов? Мне порекомендовал вас один знакомый, который работает на Григория Ивановича Котова.

– Добрый вечер, – кивнул я. – Чем могу помочь?

Мужчина помялся, повертел шляпу в руках, потом вздохнул и заговорил.

– Видите ли, у меня племянник. Хороший мальчик, тихий, послушный, всегда был как шёлковый. Но в последнее время с ним стало происходить что-то странное. Дерзит, не слушается, запирается у себя в комнате, ночами не спит. И с каждым месяцем все хуже. Я грешил на возраст, знаете, такой период бывает. Но позавчера я услышал грохот из его комнаты и, заглянув, увидел, как он парит в воздухе над кроватью. И я… я, признаться, не знаю, что и думать.

Глава 14

– Парит? – переспросил я, не совсем понимая при чем тут артефакты.

– Парит, – повторил старик. Он зашёл в лавку и уже стоял у прилавка. – В воздухе над кроватью. На полметра где-то. Лежал с закрытыми глазами, руки вдоль тела, и висел. Я стоял в дверях, не знал, что делать. Потом он открыл глаза, увидел меня и упал. На кровать, слава богу, не на пол. Закричал, чтобы я выходил. Я с перепугу сбежал к себе. Налил валерианки, не помню, сколько, и, видимо, заснул.

Я посмотрел на Асю, вышедшую со второго этажа, вероятно, на звук колокольчика над дверью, и стоявшую на площадке лестницы, и она чуть кивнула: слышала.

– Расскажите подробнее, – попросил я. – Как зовут, сколько лет, давно ли живет с вами.

Леонид Сергеевич Федотов, как он представился, оказался дядей мальчика Ильи по отцовской линии. Родители Ильи погибли несколько лет назад, и Леонид Сергеевич остался единственным родственником. Парню пятнадцать, через четыре месяца шестнадцать. Учился дома, под присмотром дяди: тихий, послушный, сообразительный. И тут ТАКОЕ.

После ночной левитации Леонид Сергеевич пытался с Ильей поговорить, выспросить, но мальчик откровенно посылал его, отказался от еды, не захотел выходить. Леонид Сергеевич был перепуган, но при свете дня взглянул на ситуацию более рационально и решил не паниковать и не сообщать пока ни в какие службы, боясь, что парня заберут.

От знакомого, работающего на Котова, он слышал, что есть такой Петр Воронов, что помогает в необычных случаях, не задавая лишних вопросов. Вот Леонид Сергеевич и пришел за помощью.

Описание, надо сказать, было далеко не самым точным, и выставляло меня в каком-то странном свете. Но, с другой стороны, хотя я и не собирался из хозяина волшебной лавки переквалифицироваться в «решалу», подобные инциденты было как минимум невероятно интересно наблюдать. Так что выставлять Леонида Сергеевича за дверь сразу мне не хотелось.

– По вашему описанию я полагаю, что Илья в целом здоров и в порядке? – уточнил я.

– Да, – кивнул мужчина. – Перед тем, как идти к вам, я его проверил. Все также отказывается от еды и не выходит из комнаты, но голос нормальный.

– Хорошо. Вы можете открыть дверь Ильи снаружи?

– Да, ключ есть. Но у нас договоренность, что это только на критические ситуации, а так, если он заперся – то заперся.

– Думаю, сложно быстро придумать более критическую ситуацию, – вздохнул я. – В общем контролируйте его состояние. И если станет вдруг плохо, наплюйте на меня и бегите за лекарем. Жизнь мальчика важнее желания решить все тихо.

– Да, хорошо, я понимаю.

– Тогда мы придем завтра утром, если вы не против. – сказал я. – Посмотрим его. Адрес?

Леонид Сергеевич продиктовал адрес, поблагодарил и ушел, сутулясь и прижимая шляпу к груди.

– Левитация, – сказала Ася, подходя к прилавку. – Это показатель пробуждающегося таланта очень высокого уровня. Вот только такой талант обычно проявляется лет в семь-восемь, максимум в десять, но никак не в пятнадцать. Но в любом случае на какое-то колдовство или проклятье не похоже. Сюда можно максимум раздражительность и агрессию отнести, но, по описанию этого Федотова, парня сложно назвать буйным. В общем, не очень понятно.

[Согласна. С мальчиком происходит что-то очень странное.]

– Тем больше причин сходить и проверить.

* * *

Квартира Федотовых располагалась на первом этаже доходного дома на Каменной улице: две комнаты, кухня, чисто, бедно и аккуратно. Леонид Сергеевич провел нас по узкому коридору до закрытой двери.

– Илья, к тебе пришли, – сказал он, постучав. – Это Петр Алексеевич Воронов, специалист по магическим вещам.

Из-за двери донесся голос, молодой и хрипловатый:

– Мне не нужен специалист. Уходите!

– Илья, пожалуйста…

– Дядя Леня. Просто уходите.

Леонид Сергеевич беспомощно посмотрел на меня, и я кивнул ему и подошел к двери.

– Илья, меня зовут Петр. Я не врач и ничего тебе запрещать не собираюсь. Я мастер, работаю с артефактами, и мне рассказали, что с тобой происходит что-то необычное. Хочу помочь разобраться.

– Мне не нужна помощь.

– Левитация во сне не бывает без причины. Ты это знаешь лучше меня. Я просто хочу понять, что происходит. Мне нужно всего пять минут.

– Нет!

Я попробовал иначе: сказал, что работаю с магическими предметами каждый день и видел вещи, которые большинство людей считает невозможными. Что не буду ничего трогать, ничего отбирать, только поговорить. Что у меня есть опыт, который может пригодиться. Ответом было все то же «нет».

Попробовал зайти с другой стороны: спросил, не хочет ли он сам рассказать, что произошло, но и это не помогло. Предложил просто открыть дверь и дать мне посмотреть через порог, одна минута, без контакта, и снова получил отказ.

И каждый раз голос за дверью становился жестче, злее и, как мне казалось, испуганнее.

Под конец, уже с откровенным посылом: «уйдите все!» – прозвучало:

– Я все контролирую. Все под контролем. Мне ничего не нужно! Ни от вас, ни от дяди Лени!

На этом моменте я понял, что давить бесполезно. Парень не просто отказывался: он боялся, что у него отберут то, чего он добился, и каждый взрослый перед этой дверью был для него угрозой.

– Леонид Сергеевич, – сказал я на кухне, – пока мы не можем ничего сделать. Илья должен согласиться сам, а он не согласится, пока не почувствует, что ему плохо по-настоящему. Ситуация непростая, он полностью закрылся и явно не примет ни врачей, ни настоящих специалистов. Но пока что в вашем праве принять решение о вызове таких служб вне зависимости от его воли. Пока что я могу предложить только одно. Следите за ним, проверяйте каждый час. Будет посылать вас – хорошо. Замолчит – значит открывайте дверь без раздумий. Если что-то изменится, и вы все еще не захотите обращаться в больницу или в официальные инстанции, приходите ко мне немедленно. Днем или ночью.

Мужчина кивнул и мы ушли.

* * *

Ждать пришлось недолго. Через вечер Леонид Сергеевич прибежал в лавку с белым лицом и трясущимися руками.

– Сбежал. Я постучался – тишина. Я подождал полчаса, потом открыл дверь, а он… окно открыто, комната пустая. На столе записка: «Не ищите меня, я в порядке».

– Идемте, – сказал я, накидывая пиджак.

И мы быстро добрались до нужной квартиры.

Комната Ильи была небольшой: кровать, стол, шкаф, окно во двор. Окно действительно было открыто, Леонид Сергеевич оставил все как есть, занавеска трепалась на вечернем ветру. На столе лежала записка, написанная торопливым, но аккуратным почерком.

После более тщательного осмотра в шкафу, за стопкой одежды, нашлось фальшивое фанерное дно, которое поддалось при нажатии, и за ним открылся тайник. Раньше это, судя по всему был подвал, но владельцы доходного дома заделали его и все проходы между помещениями, а Илья, видимо, разрыл или расковырял тонкую перегородку между своей комнатой и одним из помещений.

В нем он организовал мастерскую.

Грубый верстак из необструганных досок, сколоченный на гвоздях, самодельный подвес для лампы из проволоки. Но на верстаке стояли приборы, которые не имели отношения к детским поделкам.

Манощуп серии «Полярная» с треснувшим кварцевым наконечником (я узнал его сразу: точно такой же лежал в моем наборе), стабилизирующий зажим, потускневший, но рабочий, и монокуляр с маналинзой в потертом кожаном чехле.

Приборы, стоившие по несколько тысяч каждый, пусть и с некоторыми деффектами в каждом, лежали на самодельном верстаке пятнадцатилетнего подростка, и вопрос «откуда» был очевиден, а ответ неприятен.

Вокруг верстака, на полу и на полках из кирпичей, лежали, судя по всему, неудачные прототипы. Первый был оплавлен: медная пластина размером с ладонь, покоробившаяся от перегрева, с обугленными краями. Второй треснул пополам, и трещина прошла точно через центральный контур. У третьего было вырвано крепление, и остатки проволочного каркаса торчали из корпуса.

Жесткий, дорогой и опасный метод проб и ошибок, единственный, когда нет учителя. Я смотрел на эти обломки и понимал, что каждый из них был для Ильи не просто неудачей, а уроком: оплавленный прототип научил его контролировать температуру, треснувший показал, где нельзя размещать центральный контур, вырванное крепление заставило изменить конструкцию каркаса.

Я разложил на верстаке стопку бумаг. Тетрадь, исписанная мелким почерком, оказалась дневником экспериментов: записи велись аккуратно, с датами и номерами опытов, Илья документировал каждый шаг: параметры, результаты, ошибки, выводы. Цель была одна: усилить свой магический потенциал, который он сам определял как «почти нулевой, на уровне статистической погрешности».

Я читал, и Лавка читала через мои глаза, и мы оба молчали, потому что уровень того, что делал этот мальчик, не требовал комментариев. Ход мысли был нестандартным, местами блестящим, местами буквально феноменальным.

Там, где профессиональный мастер пошел бы проторенной дорогой, Илья находил обходные пути, иногда нелепые, иногда гениальные. Формулы были записаны без единой ошибки в обозначениях, чертежи прототипов выполнены чисто, с размерами и допусками, и выглядели так, словно их рисовал инженер с десятилетним стажем, а не подросток.

Отдельный лист содержал чертеж финального артефакта: пластина, тонкая, гибкая, размером примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, с десятками контуров на поверхности.

В паре дополнительных листков я нашел описание метода резонансного погружения. Настройка артефакта на частоту маны тела позволяла очень медленно, в течение нескольких часов, вдавить предмет в мягкие ткани, а если потратить на процесс где-то сутки, то можно было «сплавить» металл с костями, при этом, если использовать в качестве материала ориалх, можно не беспокоиться об отторжении.

Я перечитал дважды, потом посмотрел на Асю.

– Он вживил себе артефакт. Пластину на всю середину грудной клетки, изнутри.

Ася тихо охнула.

[Часть оборудования Илья явно украл. Денег на приборы такого уровня у подростка быть не может. Более того, некоторые приборы и записи, включая метод резонансного погружения, имеют военное происхождение. Где пятнадцатилетний мальчик достал военные технологии, не представляю.]

Я развернул лист миллиметровки с формулой расчета энергоемкости и графиком мощности. Формула выглядела безупречно, каждый элемент на месте, каждое обозначение корректно. Я проверил ее дважды, и только на третий раз, когда Лавка указала, нашел ошибку: один знак в экспоненте, плюс вместо минуса, мелочь, которую легко пропустить, но которая меняла результат вдвое.

[Артефакт рассчитан на вдвое меньшую нагрузку, чем получает от живого тела. С момента вживления он работает в режиме постоянной перегрузки. Более того, если я все правильно понимаю, график мощности после пересчета в какой-то момент перескочит критический рубеж и устремится вверх с постоянным ускорением. Чем дольше этот артефакт будет оставаться в его теле, тем выше шанс потери контроля. И стресс процесс только ускорит.]

Я свернул бумаги и убрал в карман. Пятнадцатилетний мальчик, работая в одиночку, из украденных материалов, без учителя и без теоретической базы, создал артефакт, который профессиональная мастерская разрабатывала бы годы, вживил его себе в грудь, но допустил одну ошибку в одном знаке, и эта ошибка его убивала.

– Его нужно найти, – сказал я. – Немедленно. Лад, ты закончила тренировку мотылька?

[Не до конца, но, думаю, с таким свежим следом его хватит.]

– Хорошо. Ася. Бежим.

Вернувшись в квартиру Федотовых вместе с Семой после того, как мы забрали мотылька из лавки, я протянул к сидящему на моем плече полупрозрачному механическому насекомому оставленный Ильей инструмент, который он должен был постоянно использовать при работе, и скомандовал:

– Ищи!

Мотылек расправил крылья, оторвался от плеча и завис в воздухе. Повернулся, качнулся, сделал круг, потом рванул в окно. Мы выскочили на улицу, едва не потеряв его из виду, и побежали следом.

Мотылек летел быстро, розовый огонек мелькал впереди, то поднимаясь, то опускаясь. Через два квартала он резко свернул влево, в переулок, пролетел его, повернул направо, потом снова налево и остановился у дверей лавки с магическими принадлежностями, витрины которой светились изнутри голубоватым светом. Это был ложный след: мотылек нашел мощный источник маны, не связанный с Ильей.

Я протянул руку, и мотылек сел на ладонь. Крылья дрожали, жемчужина мерцала неровно: он потратил много энергии. Я снова поднес инструмент и повторил:

– Ищи.

Мотылек взлетел снова, на этот раз медленнее, покружил на месте и полетел в другую сторону, к реке. Летел ниже, почти касаясь крыльями мостовой, и я понял, что теперь он идет по следу, оставленному на земле, а не по фону маны в воздухе.

Мы шли за ним десять минут. Мотылек вел уверенно, не метался. Свернул на боковую улицу, потом в проулок между домами. Впереди был тупик: глухая стена, мусорные ящики, запах сырости.

Мотылек опустился на карниз и сложил крылья; жемчужина погасла, заряд кончился на самой последней секунде, словно мотылек выложился целиком, чтобы довести нас до цели.

В тупике, на земле, прислонившись спиной к стене, сидел Илья.

Парню было плохо, и это было видно с первого взгляда. Лицо бледное, с нездоровым желтым оттенком, волосы слиплись от пота, глаза мутные. Рубашка была расстегнута, и на груди, под кожей, я увидел тусклый зеленоватый свет.

Его трясло мелкой частой дрожью, от которой стучали зубы. Лето, вечер теплый, и хорошо, что теплый, потому что в таком состоянии зимой он замерз бы быстро.

– Илья, ты как? – я присел перед ним.

– Простите, – сказал он, видимо, узнав по голосу. Голос был слабый, сиплый. – Простите. Вы приходили. Я вас прогнал. Простите.

Он тихо заплакал, слезы текли по щекам. Он не вытирал их, потому что не было сил поднять руку. Подбородок дрожал, и весь он, еще вчера стоявший за запертой дверью, гордый, злой и уверенный, что все контролирует, теперь сидел на грязном асфальте в тупике переулка и плакал, и ничего, кроме правды, в нем не осталось.

– Мне нужна помощь. Пожалуйста, – пробормотал он.