Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Я не успел ответить. Ася из своего угла, видимо, зачитавшись и потеряв контроль над своим ртом, выдала, не подумав:

– Это наверняка Сема. У него всегда отличный глаз на расстановку.

Сема в дальнем конце зала поднял голову от ящика, который разбирал.

Зонт хлопнул.

Ася посмотрела на зонт. Потом осеклась. Посмотрела на Сему. Сема смотрел на зонт, потом на Асю, и на лице у него медленно расплывалось что-то, что он не особенно старался скрыть.

Зонт хлопнул еще раз, с усилием закрывшись и раскрывшись еще раз.

– Закройте кто-нибудь эту дрянь, – пробурчала Ася, утыкаясь в книгу.

Еще один клиент зашел следом, почти сразу.

Он искал конкретный накопитель определенного типа, полгода не мог найти в городе, зашел к нам случайно, и у нас он был. Лицо его, когда я поставил предмет на прилавок, стало таким, что Илья, стоявший рядом, невольно улыбнулся тоже.

Хлоп.

Клиент вздрогнул, посмотрел на зонт.

– Не обращайте внимания, – сказал я, – это сквозняк.

– Но окна закрыты, – возразил мужчина.

– Особенность помещения.

Он купил накопитель и ушел, слегка сбитый с толку, но довольный. Ася проводила его взглядом и посмотрела на зонт.

– Сколько раз он сегодня открывался? – спросила она.

– Несколько.

– Сквозняк?

– Особенность помещения. Или хочешь сказать иное?

– Сойдемся на особенностях помещения.

– Может, его привязать в открытом положении? – предложил Илья неожиданно. – Для постоянства.

Сема засмеялся. Ася фыркнула. Я улыбнулся.

Хлоп.

– Не, не надо его раскрывать, – сказал я. – Я его под потолок подвешу.

Когда Илья ушел, Ася спросила про судьбу шкатулки. Я объяснил, что это было и что отключил ее.

Ася слушала молча. Потом спросила:

– А если включить обратно?

– Зачем? – поинтересовался я.

Она немного помолчала.

– Просто интересно. В целом.

– В целом я ее убрал в кабинет. Там она и останется.

Ася кивнула. Ничего больше не сказала.

Зонт Сема по моей просьбе правда повесил под потолок торгового зала, чтобы не мешал людям ходить. Как декор он выглядел странновато, зато как индикатор настроения в зале был полезным: хлопает слишком часто, значит, что-то хорошее происходит у клиентов. Хлопает редко, значит, день вялый.

Я посмотрел на него снизу. Что же, скажем так, что кривые рюшечки придавали ему определенный характер.

Ночью я проснулся от того, что в рядом с дверью в мою спальню скреблись, а оставлял ее открытой – в лавке мне опасаться некого и нечего.

Я не стал открывать глаза, лишь чуть-чуть приподняв одно веко.

Услышал, как Ася и Сема вошли в кабинет. Просто так они бы никогда туда не зашли, а значит дело было нечисто.

Я помнил про шкатулку в кабинете. Знал, что Ася спрашивала про нее вечером. Два и два сложить было несложно, и пока они шли от кабинета к моей кровати, я уже примерно понимал, что сейчас произойдет.

И помнил, что шкатулка работает только на ближайшего. На этом можно было сыграть.

– Давай, включай, – прошептала Ася.

Лавка, похоже, была с ними заодно. Они подошли к моей кровати и Ася протянула шкатулку к моей голове, после чего резко раскрыла.

Однако за секунду до того, как зазвучала приятная мелодия в четыре четверти, я резко откатился к стене. Ася с открытой шкатулкой в руках осталась стоять на той стороне, где я только что лежал.

Теперь она была ближайшей к шкатулке.

– Он мне нравится, – сказала Ася. – Больше, чем я показываю.

Тишина.

Ася захлопнула шкатулку.

Я слышал, как она разворачивается. Шаги к двери, быстрые, без остановки. Дверь закрылась.

Сема остался стоять, глядя на меня, будто боялся обернуться ей вслед, и тупо улыбался.

– Сема, – сказал я. – Иди спать.

Сема не ответил. Стоял еще секунд пять, потом кивнул, развернулся, прошел к двери и вышел.

– Не забудь выключить шкатулку, Лад.

[Ну почему ты проснулся?]

– Хочешь сказать, что ты не поняла, что я проснулся, и не ждала какой-то моей реакции?

[Воздержусь от ответа.]

– То-то. Спокойной ночи.

Я смотрел в потолок и думал, что Ася за последние несколько месяцев сильно поменялась. Она все еще огрызалась, все еще отвергала заботу словами, все еще смотрела на Сему так, будто его появление было административной ошибкой. Но это ее признание, пусть и было выбито магией шкатулки, по сути уже было видно в ее поведении и так.

Я повернулся на бок и закрыл глаза. В коридоре было тихо.

Веселые, в общем, у нас были будни, и без всяких Савельевых и Морозовых.

* * *

Утром о ночном инциденте никто не заговорил.

Сема приготовил кашу и поставил три тарелки. Ася пришла на кухню в обычное время, взяла свою, сказала «спасибо» в пространство, сдержанно и аккуратно, и пошла вниз.

Сема проводил ее взглядом. Потом поставил четвертую тарелку для Ильи, который сегодня должен был прийти к девяти.

Я пил чай и читал газету. Разворот был про городскую застройку, совершенно неинтересный. Газета существовала как предлог не смотреть на Сему.

Мне, разумеется, было не все равно, что с ним происходит. Но почему-то я был уверен: если поймаю его внимание, он обратится за советом, а лучшее, что я мог в данной ситуации – это не давать никаких советов. Он явно двигался в правильном направлении и ему не стоило слушать вообще ничьих мнений по этому поводу.

Зонт висел под потолком торгового зала, кривой, с рюшечками, – и утром, когда Илья вошел и сказал «доброе утро», а потом зевнул, запрокинув голову, он с этим зонтом «встретился взглядами».

– Это теперь так и будет? – спросил он.

– Скорее всего, на какое-то время, – ответил я. – Пока мне не надоест.

Он подумал секунду.

– Мне нравится.

Хлоп.

Рюшечки качнулись.

– Он тебя уже знает, – заметил я.

– Это не так работает.

– Именно так и работает.

Мужчина лет сорока, незнакомый, зашел около трех дня, огляделся, нашел меня взглядом.

– Я слышал, что вы помогаете… в нестандартных ситуациях. – Он помолчал секунду, подбирая слова. – Поехали со мной. Пожалуйста.

В его голосе было столько мольбы, что у меня даже мысли не возникло отказать.

– Что у вас случилось?

Он посмотрел мне в глаза.

– Я не знаю, как это описать. Вы должны увидеть сами, – пробормотал он.

– Ну хотя бы примерно. Мне нужно понимать, кого или что взять с собой.

– Ну… если вкратце… у меня дома сидит… Кукуй.

– А это, простите, кто?

Глава 19

Мужчина не сел, хотя я предложил. Стоял напротив прилавка, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы у него подрагивали на каждом разжатии.

– Вы решите, что я сумасшедший, – осторожно начал он.

– Не решу. Присядьте всё-таки. Как вас зовут? – спросил я, решив начать с малого.

– Рябов. Степан Михайлович.

Он сел. Достал платок, промокнул лоб, хотя в торговом зале было прохладно. Костюм на нём был хороший, пошит по фигуре, но воротник рубашки скомкан, и это говорило о том, что одевался он в спешке или не спал.

– Степан Михайлович, расскажите по порядку. Во-первых, что за Кукуй?

– Это такая старая байка… или я уже не уверен, что байка… в общем мне бабушка рассказывала, когда я был маленький, что, если ты сильно нагрешил, то к тебе придет Кукуй. Весь черный, с рогами, глаза светятся. У моего, правда, не светятся. Ну вот. Придет Кукуй, увидит все твои самые сокровенные страхи и будет тебя ими мучить до скончания времен. Как-то так.

И когда вы обнаружили вашего гостя?

– У… – он тяжело вздохнул. – Утром. Я немного опаздывал на работу, поэтому сразу после того как встал оделся прямо в спальне, выскочил в гостиную… а он сидит в моём кресле. Черный весь, с рогами. В чёрном костюме. И говорит вещи, которые… которые знать не может. – Рябов сглотнул. – Я не помню, как оказался в туфлях и за дверью. Первым делом думал в стражу идти, но вдруг никакого Кукуя нет, и меня в дурку упекут? Но проверять я туда возвращаться не хочу, мне страшно…

В этом была логика. Человек, при всей нервозности, рассуждал здраво.

– Ася, – позвал я.

Она вышла из-за стеллажа, где перекладывала товар. Посмотрела на Рябова, потом на меня.

– Это клиент. Едем к нему. Скажи Семе, чтобы он заканчивал с садом и спускался, – велел я.

Ася кивнула и пошла наверх.

* * *

Рябов жил на Кленовой, в двадцати минутах извозчиком. Всю дорогу молчал, сцепив руки на коленях. Ася сидела рядом со мной, рассматривая Рябова с тем прямым, чуть бесцеремонным интересом, который за ней водился.

Дом был трёхэтажный, каменный, с тяжёлой аркой во двор. Рябов жил на втором этаже. У двери он достал ключ. Рука тряслась, ключ стукнул о замочную скважину дважды, прежде чем попал.

– Давайте я, – предложил я.

Он отдал ключ без возражений.

Квартира начиналась длинным коридором с вешалкой и зеркалом. Я вошёл первым, Ася за мной. Рябов замыкал, держась за дверной косяк и готовый в любой момент шагнуть обратно на лестницу.

В коридоре было холодно. Заметно холоднее, чем на улице, где стояло полноценное лето.

– Лад, ты чувствуешь что-нибудь?

[Слышу, милый. Мана. Что-то фонит, но природу определить не могу.]

Моя чувствительность пока что была ниже, чем у Лавки. Я, в отличие от нее, никакой особенной маны не ощущал. Значит, что-то магическое в квартире все-таки было. Мужчина не сумасшедший, и это уже неплохо.

Гостиная была направо. Я толкнул дверь.

Кресло стояло у дальней стены, большое и кожаное, продавленное посередине. В кресле действительно сидел… кто-то.

Черная кожа, будто намазанная гуталином. Два рога, загнутых назад. Чёрный костюм-тройка, застёгнутый на все пуговицы. Ноги в начищенных ботинках были вытянуты вперёд, руки сложены на животе. Голова откинута назад, глаза закрыты.

И он храпел.

Тихо, с лёгким присвистом на выдохе.

– Вот, – прошептал Рябов из-за моего плеча. – Кукуй.

– Храпящий Кукуй, – заметил я. – Впервые вижу. Впрочем, как и Кукуев в целом.

В комнате было холодно. По коже рук я чувствовал: градусов на десять ниже, чем на улице. Откуда взялся холод, я пока не понимал.

Ася обошла меня и встала сбоку, рассматривая спящего. Скрестила руки на груди.

– Фон чувствуешь? – спросил я тихо.

– Маной тянет. Тихо, не опасно, – шепотом ответила она.

Рябов переступил через порог и задел ногой стул, который скрипнул по паркету.

Кукуй перестал храпеть. Открыл глаза. Секунду смотрел в потолок, потом повернул голову и увидел нас троих. В первый момент, ещё до того, как он успел собраться, в глазах мелькнула обычная человеческая растерянность.

Потом его спина выпрямилась, подбородок поднялся, взгляд стал тяжёлым и медленным. Перестроился за полторы секунды.

– Привели друзей, – сказал он. Голос был глубокий, как будто поставленный. – Чем больше грешников, тем веселее будет.

Рябов отступил на шаг. Ася подняла бровь.

Я чувствовал, как часы в ладони слегка вибрируют.

[Мана идёт от него – это без сомнений. Но очень странная. Не могу понять, что это такое.]

Кукуй поднялся из кресла. В полный рост он оказался высоким, худощавым. Повернулся к Асе. Пауза. Фон усилился, я почувствовал это кожей: мягкое, ищущее, чуть вибрирующее.

– Ты… – Голос его стал ниже. – Ты бежишь. Всю жизнь бежишь. И боишься, что те, от кого сбежала, найдут тебя. И заберут обратно.

Ася вздрогнула. Пальцы на локтях сжались, побелев в костяшках.

Он повернулся ко мне. Пауза была длиннее. Он смотрел мне в глаза, и фон снова качнулся.

– А ты боишься забыть её лицо, – сказал он тихо. – Каждый день оно чуть бледнее. И ты знаешь, что однажды проснёшься и не сможешь его вспомнить.

Тишина.

Рябов стоял у двери, прижав ладонь к косяку. Ася смотрела на меня. Она явно увидела, что попало. Я сел в кресло напротив дьявола. Медленнее, чем нужно было.

– Допустим, ты знаешь, чего я боюсь, – сказал я. – И что дальше?

На этом моменте я услышал торопливые шаги в сторону выхода. Похоже, Рябов не выдержал идеи дискуссии с Монстром. Который сейчас склонил голову.

– А должно быть что-то дальше? Я просто показываю то, что прячут.

– Это не ответ. Зачем показываешь? – спросил я.

– Тем, что делаю, я помогаю.

Ася подалась вперёд.

– Помогаешь? – В голосе был огонь, настоящий, не колдовской. – Говоришь людям самое страшное и называешь это помощью?

– Показывать правду не есть зло, – сказал Кукуй, обращаясь к ней, но глядя на меня. – Зло, если угодно, всего лишь отсутствие света. Там, где его нет, нечего и показывать.

– Зло требует усилия, – сказал я. – Это не отсутствие чего-то. Это выбор. Конкретный выбор.

– Значит, – он чуть улыбнулся, – каждый злодей заслуживает уважения за старание.

Я усмехнулся. Фраза была красивой, ничего не скажешь.

– Раз зло требует награды, – продолжил я, – заслуживает ли оно наказания? И как можно определить цену конкретного зла? Справедливо ли карать вечностью за конечные грехи?

– Справедливость, – Кукуй сел обратно в кресло, закинув ногу на ногу, – изобретение людей. Я не наказываю. Я предоставляю место для этого.

По пути пришлось ознакомиться с этим мифом поподробнее, с помощью Аси. Кукуй собирал грешников в месте, похожем на подземелье, и там они вечность переживали свои самые сокровенные страхи.

– Место, из которого нет выхода, это и есть наказание, – продолжил философскую беседу я.

– А жизнь разве не то же самое? – задал вопрос Кукуй.

За окном по мостовой проехал экипаж. Колёса простучали по камню, и звук затих. На каминной полке стояли два фарфоровых коня, белых, повёрнутых друг к другу мордами. Левый конь был чуть запылённее правого.

– Нет, – сказал я. – В жизни есть выбор.

– Выбор. – Он произнёс это слово медленно, пробуя. – Люди бегут от одного страха к другому. Выбирают то, чего боятся меньше. Это не свобода. Это арифметика.

Я вспомнил Илью. Мальчишку, который выбрал то, чего боялся больше всего, потому что иначе не мог.

– Иногда выбирают то, чего боятся больше.

– Значит, боятся трусости ещё сильнее, – ответил Кукуй без паузы.

Формально он был прав. Но правота была именно что формальной, и я это чувствовал: где-то в конструкции была щель, до которой я пока не добрался.

– Если всё сводится к страху, – сказал я, – то что такое прощение? От чего бежит тот, кто прощает?

– От мести, – ответил он. – Прощение есть слабость. Оправдание неспособности отомстить.

– Или сила, которую называют слабостью те, кто не способен простить.

Оба замолчали. Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

– Ты сильный, – сказал Кукуй наконец. – Но сила не твоя. Ты опираешься на чужую магию, чужой дом, чужие инструменты. Без них ты просто старик.

Фон маны качнулся снова. Но на этот раз удар прошёл вскользь: да, старик, верно. Это не секрет и не открытие. Мне семьдесят восемь лет, я всегда старик, даже в чужом молодом теле.

Зато он сам упомянул магию. Вот это было ошибкой.

– Раз ты заговорил о магии, – сказал я, – расскажи, как устроена мана. Ты ведь древнее существо, столько знаешь. Откуда она берётся?

Кукуй откинулся в кресле.

– Первородная энергия. Она была до людей и останется после.

– Конкретнее. Как мана преобразуется в заклинание? Какова структура маноконтура? – спросил я.

– Мана течёт туда, куда направляет воля…

– Общие слова. Любой первокурсник скажет то же самое. Механизм. Формула.

Он поправил манжету. Глаза метнулись в сторону, на долю секунды, и вернулись обратно. Он не знал. Понятия не имел, как устроена мана, потому что никаким Кукуем не был.

– Ася, – сказал я. – Продемонстрируешь?

Ася поняла. Подняла правую ладонь. На пальцах загорелось синее пламя, ровное и холодное, залившее половину комнаты мерцающим светом.

– А это ты можешь? – спросила она.

Кукуй отшатнулся. Не отыграл испуг, не изобразил. Отшатнулся по-настоящему, ногой толкнув кресло назад, и на его лице проступил обычный человеческий страх. Затылком он врезался в спинку. Левый рог дёрнулся и отвалился. Упал на пол с глухим стуком.

– Рога падают, – сказал я. – Хватит, может быть?

Он посмотрел на синее пламя, потом на рог на полу, потом на меня. Плечи опустились.

– Я… простите пожалуйста. Я – актёр, – сказал он. Голос изменился: пропала глубина и поставленность, остался обычный мужской голос, чуть хриплый и уставший. – В местном театре. Меня зовут Аркадий.

– Дальше, – потребовал я.

– Зотов меня нанял. Кирилл Зотов, друг Степана. Дал мне вот это… – Аркадий полез в карман пиджака и достал маленький предмет на цепочке. Тусклый, невзрачный, похожий на потемневшую монету с мелкой гравировкой. – Сказал, что эта штука помогает угадывать, чего люди боятся. Нужно держать в руке и смотреть на человека.

– Угадывать, – повторил я.

– Ну… не угадывать. Видеть. Я сам не понял, как это работает. Но когда беру в руку и смотрю, то правда вижу. – Аркадий помолчал. – Я должен был напугать Степана и уйти, а потом вечером встретиться с Зотовым и вместе вернуться, чтобы показать Степану, что это был розыгрыш. Но он, стоило мне заговорить, слишком перепугался и убежал, а дверь запер.

Я подошел и взял артефакт. Он был тёплый и слегка вибрировал.

[Милый, не знаю, где он это достал, но это – артефакт Серебряного Века, вне всяких сомнений!]

Отвечать Лавке я не стал вслух, но внутренне вздрогнул. Наткнуться вот так на один из предметов из таинственной древней эпохи, которую изучал прошлый хозяин Лавки? Это было необычно.

– Зачем продолжили? – спросил я. – Могли бы просто объяснить нам все.

– Я ему наговорил такого… – Аркадий опустил глаза. – Он меня боялся. По-настоящему. И я продолжал, потому что… – Он замолчал. – Признаться было стыдно. Я ведь ему в лицо говорил про его страхи, про вещи, которые человек прячет ото всех. Как после этого сказать: «Извините, мне заплатили триста рублей»? А если бы он меня после этого побил?

Ася погасила пламя. В комнате потемнело.

– Я скажу Рябову, – сказал я и вышел на лестничную площадку.

Рябов стоял у стены, дышал через рот. Лицо было серым.

– Степан Михайлович. Никакого Кукуя нет. Это актёр из городского театра. Ваш друг Кирилл Зотов нанял его для розыгрыша, дал ему артефакт, который считывает страхи. Артефакт настоящий, всё остальное цирк.

Рябов смотрел на меня. Я видел, как меняется его лицо: страх уходил, и вместо него поднималась тихая, медленная ярость.

– Я его убью, – сказал Рябов.

– Зотова или актёра? – уточнил я.

– Обоих.

– Давайте начнём с того, что никого не будем убивать. У меня есть идея получше.

Мы вернулись в гостиную. Рябов увидел Аркадия без рога, виновато смотрящего в пол. Шагнул к нему. Аркадий отшатнулся, едва не опрокинув кресло. Ася встала между ними, положив ладонь Рябову на грудь.

– Сядьте, – сказала она. – Оба.

Я подождал, пока сядут, и заговорил.

– Зотов и вам обещал прийти вечером?

– Да, – сказал Рябов сквозь зубы. – Проведать, как у меня дела.

– Мы его встретим, – сказал я. – Но не так, как он ожидает.

Рябов посмотрел на меня. Ярость в глазах не ушла, но к ней добавился интерес.

– Что вы предлагаете?

– Зотов придёт и ожидает увидеть испуганного вас. Мы дадим ему Кукуя. Настоящего.

Ася посмотрела на меня, потом на Аркадия. Я видел, как у неё дёрнулся уголок губ.

Холод в квартире был объяснен артефактным кондиционером, но это натолкнуло меня на еще пару идей.

* * *

Я вернулся в лавку один, оставив Асю и Рябова с Аркадием. Мне нужны были артефакты.

Линзы-хамелеоны нашлись на второй полке: пара тонких пластинок в бархатном футляре, превращавших обычные глаза в такие, какие хотелось носителю. Голосовой резонатор висел на стойке у стены: медальон из тёмного металла, делавший голос низким, с эхом, будто говорили несколько человек одновременно.

Дымовой камень лежал в небольшой шкатулке на дальнем стеллаже: при активации маной извне испускал густой чёрный дым, стелющийся по полу. Холодильную камеру я с помощью Семы вытащил из кухни и мы отвезли ее на Кленовую, где поставили открытой в угол, чтобы она окончательно превратила летнюю жару в адский ледник. Ну, или что-то около того.

Степень моей вовлеченности в эту историю явно была несоразмерна с ее масштабом. Но, упомянув Катю, Аркадий перешел некую внутреннюю черту, и так как он был не организатором, а всего лишь исполнителем, мое праведное отмщение было просто переложено на Зотова.

На пути до квартиры Рябова я думал о том, что сама Катя бы оценила эту историю. Она любила, когда я рассказывал про нелепых клиентов, и всегда говорила, что привираю, хотя я никогда не привирал. Мне не нужно было привирать, реальность справлялась сама.

В квартире Рябова я надел Аркадию линзы и влил в них немного маны. Он моргнул, и глаза вспыхнули алым пламенем. Рябов, стоявший рядом, отступил на шаг.

– Впечатляет, – признал он.

Резонатор повесили ему на шею, под воротник. Дымовой камень я положил под кресло. Холодильную камеру открыл в углу соседней комнаты: к вечеру температура упадёт ещё на несколько градусов. Вместе с рябовским кондиционером точно будет пар изо рта.

– Свет приглушить, – сказал я. – Оставить одну свечу на каминной полке.

Я и Рябов спрятались в соседней комнате, а Ася, воспользовавшись тем, что кресла в квартире были огромными, села за него. Аркадий остался в гостиной, в полутьме. Шторы задёрнули, свет выключили.

Ждать пришлось около часа. Квартира остывала, и я уже видел собственное дыхание. Ася, сидящая на полу, засунула руки в рукава. Рябов сидел неподвижно, глядя в стену. Он больше не нервничал, он ждал.

В дверь позвонили. Рябов, разумеется, не открыл. После еще пары стуков раздались щелчки ключа в замке.

Зотов вошёл и прошёл по коридору к гостиной. Я активировал дымовой камень, линзы и резонатор одновременно. Ася приготовила пламя.

Зотов открыл дверь в гостиную.

Чёрный дым полз по полу, густой и тяжёлый, поднимаясь до колен. Из дыма с кресла поднялся Кукуй, освещенный со спины мистическим синим пламенем. Глаза полыхали.

– Ты… – сказал монстр.

Голос заполнил комнату, низкий и раскатистый, с гулким эхом.

– Ты посмел использовать мой образ. Для забавы. – Кукуй шагнул вперёд. – Я пришёл наказать тебя!

– Аркаша, ты шутишь, что ли? Какой «наказать»⁈ В себя приди! – он храбрился, но чувствовалась паника.

– Аркадий спит и ему снится самый жуткий кошмар. Это – его наказание за подобные фокусы. Но ты… ты будешь страдать куда больше! Надо только выбрать… Что выберешь? Истязания и мучения или мучения и истязания?

Стоило признать, актером Аркадий был отличным.

Зотов стоял в дверном проёме. Я видел его через щель. Пар от его дыхания плыл в полутьме.

– Я… это была шутка, – сказал Зотов спустя пару секунд тишины. Голос сел. – Я хороший человек! За одну ошибку не наказывают.

– Хороший человек, – повторил Кукуй. – А разве не ты украл у матери фамильное кольцо? И продал за сладости?

Это рассказал мне Рябов. Зотов по пьяни часто болтал, признаваясь во множестве постыдных вещей, а потом совершенно не помнил, что говорил.

– Мать до самой смерти думала, что потеряла его. Винила себя… – продолжил Аркадий.

Рука Зотова, державшаяся за косяк, побелела в костяшках.

– Это… давно, – сказал он. – Ребёнком…

– Ребёнком. А рекомендательное письмо тоже ребёнком подделал? – Кукуй сделал ещё шаг. Дым расступился. – Вся карьера построена на лжи. И ты называешь себя хорошим человеком?

Зотов опустился на колени. Медленно, будто ноги просто перестали держать. Опустил голову.

– Пожалуйста, – сказал он. – Я всё исправлю. Пощадите. Я больше никогда… пожалуйста.

Рябов вышел из соседней комнаты. Прошёл мимо стоящего на коленях Зотова, подошёл к стене и включил свет.

Дым стал рассеиваться. Аркадий снял линзы. Резонатор выключился, и тишина стала обыкновенной. В гостиной стоял мужчина в черном гриме, с наспех приделанным вторым рогом, в чуть мятом костюме, уставший и голодный.

Рябов посмотрел на Зотова сверху вниз.

– Ну что, смешно? – строго спросил он.

Зотов поднял голову. На лице промелькнуло облегчение, а потом пришла злость.

– Ты… – начал он.

– Я чуть не свихнулся, ты, придурок! – рявкнул Рябов.

Зотов поднялся с колен и отряхнул брюки. Посмотрел на Аркадия и на меня, потом на Асю, которая стояла в дверном проёме и гасила последние искры пламени на пальцах.

– Это был перебор, – сказал он наконец, до сих пор продолжая мелко дрожать.

– Это была справедливость, – ответил Рябов.

Я решил, что дискуссию о справедливости мы уже провели сегодня, и вторая была бы лишней.

– Зотов, – сказал я. – Артефакт, который вы дали актёру. Где вы его взяли?

– Купил. У торговца на улице.

– Я ни за что не поверю, что нечто подобное мог продавать простой уличный торговец.

– Я не вру! Честное слово! – по его экспрессии действительно не было похоже на обман. – Высокий. Полноватый. В длинном тёмном пальто. С тростью. Седые волосы зачёсаны назад. Нос с горбинкой. И глаза. – Зотов нахмурился. – Один чуть темнее другого.

– Откуда он взялся?

– Торговал прямо на тротуаре, из саквояжа. Сказал: «Вам пригодится, вы, кажется, любите шутки». Попросил немного. Ну, я и купил.

Аркадию, наконец, заплатили и позволили уйти. Он взял деньги, поблагодарил коротким кивком, снял второй рог, положил оба в карман и ушёл. У двери обернулся.

– Интересный был разговор, – сказал он. – Про зло, свободу и прощение. Мне было бы приятно думать, что я говорил достойно.

– Вы импровизировали?

– Наполовину. Остальное из третьего акта «Судного вечера».

– Было достойно, – сказал я.

Аркадий кивнул и ушёл. Рябов и Зотов остались разбираться. Я их оставил, это было их дело.

* * *

На обратном пути Ася шла рядом, засунув руки в карманы. По набережной гуляли люди, пахло нагретым камнем и водой из канала, липы на той стороне качались от ветра.

– Пётр, – сказала Ася. – Там, в квартире. Что он имел в виду? Про лицо.

Я знал, что она спросит.

– Ничего.

Ася посмотрела на меня сбоку.

– Врёшь.

– Возможно.

Она не стала настаивать. Мы прошли мимо фонаря, в котором мерцал магический огонёк, и свернули на набережную. Я смотрел на воду. Ася молчала.

* * *

Вечером я сидел в кабинете за расшифровкой записной книжки Виктора. Работа была монотонной. Шифр Виктора оказался многослойным, и большинство записей касалось людей, которых я не знал, и схем, которые пока не складывались в картину. Но среди них попадались имена, и каждое я проверял дважды.

И вот, наконец, на сорок третьей странице я нашёл то, что искал. Запись была короткой: имя и адрес. Но я уже знал это имя. Оно принадлежало мастеру, создавшему ящерицу, которую я пока что на всякий случай запер в подсобке. Адрес был в Грозове.