Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Каталог пришел в среду, с курьером из типографии. Сорок восемь страниц плотной бумаги в полосатой обложке: «Большой аукцион, приуроченный к закрытию Городского музея естествознания. Отдел артефактов».

Я лист за листом просматривал описания лотов. Большинство казенное: прогностические инструменты, компасы, несколько ранговых накопителей в хорошем состоянии. Интересно, но не то. Зевнул, переложил страницу, еще одну, еще.

На двадцать третьей странице нашел кое-что интересное.

Лот 344. Полевой усилитель первичной маны, ранний образец, рабочий. Реликвия клана Берлюко-Тарасовых, конфискованная три поколения назад по делу о магическом мошенничестве. Начальная цена – девяносто тысяч. Редчайший тип, два или три экземпляра по всей стране.

Именно то, что нужно.

Человек с хроническим дефицитом наличных, но с амбициями, увидит в этом лоте то, что должен увидеть: инвестицию, которую можно перепродать втрое дороже через нужных людей.

Я закрыл каталог и подумал о сроках.

До аукциона семнадцать дней. Срок годности подделок должен истечь через три дня после торгов: к этому моменту Савельев потратится на аукционе, клиенты начнут возвращаться с нерабочими предметами, а у него не будет денег расплачиваться. Значит, контуры нужно накладывать с запасом ровно на двадцать дней.

Я достал Лунную Чернильницу, снял крышку и начал думать, какие именно предметы Савельев купит без лишних вопросов.

Ответ был в характере его схемы: незарегистрированный товар от частных лиц, принесенный через нужных людей. Предметы редкие, дорогие и без документов. Если продавец сам из состоятельных или имеет репутацию, вопросов почти не возникает. Значит, нужны соответствующие продавцы, соответствующие предметы и соответствующие легенды.

Сам процесс создания подделки занимал несколько часов при условии, что я не торопился, но перед этим нужно было потратить часов двадцать, чтобы все спроектировать.

Впрочем, торопиться тоже было нельзя. «Густота» чернил маны, необходимая для того, чтобы без главного питающего контура, который усложнил бы проектирование на порядок или два, подделка продержалась двадцать дней, была близка к максимальной, и, не подождав достаточно между попытками, я бы только все испортил.

Лавка давала схему: тонкие светящиеся линии на поверхности заготовки, точный рисунок маноконтура, но она не могла придумывать новые контуры из головы. Сначала их надо было разработать.

А затем начиналась работа уже не для мозга, а для рук. Моей задачей была провести пером ровно по этим линиям, не раньше и не позже, не отрываясь в ключевых точках.

Жидкая мана схватывалась мгновенно и необратимо, и любое отклонение превращало артефакт в хлам еще на столе. Первые два раза я испортил заготовки именно так: дрогнула рука на переходе между двумя контурными ветвями.

На третий раз все легло правильно.

Лавка осмотрела результат и сообщила, что по внешнему фону и ощущению предмет неотличим от оригинала. Срок жизни контуров – двадцать дней, плюс-минус день в зависимости от условий хранения. После этого мана рассыплется без следа, и в руках у покупателя окажется красивая безделушка, которая ничего не делает.

Всего мне нужно было ориентировочно семь штук. Разумеется, семь разных.

Илья заглянул в кабинет около полудня третьего дня моих усилий, вскоре после завершения первой подделки, посмотрел на стол, на открытую чернильницу, на проект на бумаге в нескольких проекциях с нанесенными линиями, на стопку справочников.

– Что это? – с энтузиазмом спросил он.

Я объяснил в общих чертах, не отрываясь от чертежа. Он немного помялся в дверях, потом сказал:

– Я помню некоторые схемы военной артефакторики из архива. Я не решился их забрать с собой, но запомнил.

Я повернулся к нему.

– Ты… что сделал?

Я бы удивился меньше, если бы он сказал, что сможет по памяти перечислить все артефакты в торговом зале с тем, на каких полках они стоят и как выглядят.

Манаконтуры, разумеется, строились по определенным законам, и это облегчало процесс в какой-то степени. Но полностью зафиксировать всю структуру в памяти, с каждым изгибом, каждым узлом, каждой фокусной точкой…

– Запомнил, – на его лице в ответ на мою реакцию отпечалась гордость. Ну, собственно, имел полное право. Действительно гений. – Там есть несколько интересных конструктивных решений. Если нужно разнообразие в образцах, я мог бы показать.

– Что именно?

– Например, двухконтурный стабилизатор частот.

Двухконтурный стабилизатор. Редкий, не производившийся несколько десятилетий. Коллекционер купит такое не задумываясь, особенно если ему скажут, что это военный образец и что продается без разглашения.

– Покажи, – сказал я.

Илья засел за чистые листы и со второго раза (первый лист он испортил, просто не до конца поняв, как работают трехплоскостные проекции), начертил мне невероятно сложный, похожий по форме на череп чужого, контур. Я попросил Лавку запомнить образ, и она запомнила сразу.

В итоге три из семи подделок получили в своей основе военные схемы. Остальные четыре были стандартными, но редкими вещами, которые правдоподобно объяснялись как незарегистрированные остатки чьих-то частных коллекций.

Борис Игнатьевич пришел на четвертый день отсчета до большого аукциона. Невысокий, с аккуратными усами и видом человека, которого только что умеренно оскорбили, но он еще не решил, что с этим делать.

Он положил шляпу на прилавок.

– Воронов, ко мне давеча заходил человек из «Артефактории». Говорил, что у вас проблемы с лицензиями и что вы торгуете краденым. Предлагал переманить.

– Что именно предлагал? – поинтересовался я.

– Двадцать процентов скидку на следующую покупку. Обещал подобрать замену всему, что я беру у вас.

Я посмотрел на него. Борис Игнатьевич купил у меня три предмета за последний месяц, не считая множества расходников, каждый раз без проблем и без лишних слов.

– Вы пришли рассказать мне или попрощаться?

– Рассказать. – Он взял шляпу. – Скидка меня не интересует, а человек из «Артефактории» был груб. Ситуация понятна, я слышал кое-что и от других. Если нужна какая-нибудь помощь, скажите.

Я помолчал секунду.

– Возможно, понадобится одна небольшая услуга.

Я рассказал ему достаточно: о Савельеве, о незарегистрированном товаре, о том, что я намерен с этим разобраться. Борис Игнатьевич выслушал внимательно, не перебивал, потом поставил шляпу обратно на прилавок и сложил руки.

– Я должен что-нибудь купить там?

– Наоборот, продать. Договоритесь о встрече, скажите, что их человек вас убедил и вы, в честь смены лавки для закупок хотите продать один из предметов своей коллекции. – Я вынул первую подделку, завернутую в суконную тряпку. – Скажете, что хотите сбыть, хорошая цена, но без деклараций.

Борис Игнатьевич взял сверток, подержал в руках, убрал в карман.

– А что это вообще?

Я объяснил, какими свойствами (временно) обладает подделка.

– Он не задекларирует?

– При его долгах, скорее всего, нет, – ответил я.

– Хорошо.

Спустя пару дней Борис Игнатьевич пришел ко мне с чеком. Вряд ли Савельев заплатил ему так, скорее Борис Игнатьевич положил деньги в банк на свой счет, а ему выдал одну бумажку чека.

Вторая подделка – предложенный Ильей двухконтурный стабилизатор – ушла через клиента Вольского. Спустя день я получил подтверждение в виде пачки наличности. Савельев вторую подделку тоже выкупил без проблем.

Шум в торговом зале я услышал в пятницу вечером, когда заканчивал третью подделку.

Бросать ее на середине было нельзя. Я закончил последнюю линию, закрыл чернильницу и вышел.

В торговом зале стояли двое. Один держал Сему за воротник, не добившись никакого результата, потому что Сема стоял как столб. Второй что-то кричал Асе: что у них в руках поддельный артефакт, что они пришли получить свое и что, если не получат, пойдут в стражу.

Кричавший вдруг замолчал на полуслове, уставился в пространство перед собой остекленевшим взглядом и медленно опустился на пол, держась за уши. Явно постаралась Лиза, но на этот раз она не стала никого душить, а решила вопрос более гуманно.

Второй отпустил Сему и попятился к двери. Почти сразу же и второй пришел в себя, устремившись бежать, едва не сбив с ног напарника. Сема придержал им дверь.

Я подошел к портрету и поблагодарил.

– Спасибо за аккуратность.

Она сделала маленький реверанс и вернулась в обычную позу.

Ася стояла у прилавка, руки за спиной. Синего пламени на ладони не было: она не вмешивалась. Правильное решение при нынешних обстоятельствах.

– Что они хотели? – спросил я.

– Возврат денег за артефакт. Говорили, что купили его здесь и что он не работает. – Она помолчала. – Но такого артефакта у нас не было, и их здесь никогда не было, я бы таких запомнила.

Понятно. Савельев, не угомонившись, нашел людей, согласившихся разыграть роли.

Лавка разбудила меня в половине третьего еще спустя пару дней тихим теплом в правую руку, в которой лежали карманные часы. Что случилось, она не сказала. Так что по ее просьбе я просто встал и пошел на кухню, встав к окну.

Трое стояли на набережной. Один замахивался. Судя по всему, они кидались камнями в окна лавки уже какое-то время. И кинули еще раза три, прежде чем очередной камень, ударив в стекло, отскочил и попал кинувшему прямо в лоб.

Тот сел на мостовую. Второй бросил свой, тот ушел рикошетом в воду канала. Третий постоял, посмотрел на происходящее и, что-то сказал, и они, подняв травмированного, ушли.

Я хмыкнул. Стекла были частью Лавки. Разбить их было не проще, чем разбить гранит набережной. Я вернулся в постель, похвалил Лавку и пожелал ей еще раз спокойной ночи.

Третья подделка ушла через знакомую Котова, даму лет сорока пяти из низшего дворянства. Пятую продал лично Нечаев.

Ольга нашла шестого человека: рыбак с Купеческой набережной, никак не связанный с миром артефактов, но достаточно хитрый, чтобы понять схему с первого раза, и обязанный Ольге за какой-то старый долг, так что можно было не опасаться, что он выдаст нас Савельеву или что сбежит с полученными деньгами. Савельеву он заявил, что выловил артефакт из реки, для чего я послал Сему в приемку металлолома, чтобы он выкупил что-нибудь интересного вида.

На десятый день пришел еще один клиент.

Его звали Матвей Семенович. Сел напротив, положил руки на колени и сказал прямо:

– Петр, мне говорят, что вы торгуете подделками. Это правда или нет?

– Нет. Кто говорит? – прямо спросил я.

– Савельев. Связывался со мной дважды. Говорил о лицензиях и о сомнительном происхождении товара.

– И вы не поверили?

Матвей Семенович помолчал.

– Не поверил сразу. У меня с вашим товаром проблем не было. Но и поверить, что он лжет, без проверки я тоже не могу. Вот и пришел.

Хороший человек, методичный. Именно тот, кому начинаешь доверять потому, что он не делает выводов без оснований.

Я рассказал ему о Савельеве: без лишних деталей, только то, что относилось к делу. Про незарегистрированный склад, про способ ведения бизнеса, про то, что намерен с этим разобраться.

Он сразу сказал, что не станет помогать ни одной из сторон. Уже за это я его поблагодарил и мы мирно распрощались.

Седьмую подделку я сделал в тот же день к вечеру.

Это была лучшая из всех. За две с лишним недели рука уже была набита, появилась точность, которой не было вначале: контуры ложились без малейшего дрожания, переходы между линиями получались чистые. Лавка осмотрела готовый предмет и сообщила, что по качеству нанесения работа не отличается от хорошей гравировки маноплотом.

Тогда же я написал Вяземскому. Из-за Аглаи он старался никак со мной лично не контактировать, распространяя положительные новости обо мне аккуратно через близких друзей, которые почти каждый раз говорили, что они от Вяземского так, будто я не торговал артефактами, а по меньшей мере занимался бутлегерством, если не что похуже.

Но сейчас повод был важным. Граф ответил скоро. Написал, что будет рад помочь.

Пришел лично с утра, без лишней помпы. Уже, разумеется, далеко не в том виде, в каком я его застал в поместье: обычный дворянин среднего возраста в приличном костюме, чуть сутулый, с хорошей линией скул и достоинством в осанке, которое бывает у людей, выросших в правильных интерьерах.

– Евгений Павлович, – сказал я, – я ценю, что вы приехали лично.

– Я вам кое-чем обязан, Петр.

Я объяснил схему. Граф выслушал, взял предмет, поднял бровь.

– Тонкая работа, – оценил он.

– Не настолько, насколько выглядит.

Без монокля и особенностей лавки, обычными приборами заметить отсутствие питающего контура было едва ли возможно, и подделка и правда выглядела шедевром.

– Понимаю. – Он перевернул предмет в руках, осмотрел с обеих сторон. – Я организую, чтобы Савельев поверил в ее подлинность. Когда вы собираетесь закончить это дело?

– Аукцион через неделю. Еще через три дня подделки превратятся в тыквы.

– Тогда надеюсь услышать, как все прошло.

Он надел шляпу, поправил сюртук и вышел с таким видом, будто заходил за табаком.

Граф Вяземский уехал. Итого: семь предметов, проданных Савельеву через семь разных людей за одиннадцать дней, не считая подготовки. К началу аукциона я стану богаче на триста пятьдесят тысяч, полученных через посредников от моего дорогого конкурента.

Прибавить деньги, которые Ася с ребятами заработали за эти полмесяца – и у меня уже было около четырехсот семидесяти тысяч. Потратить на аукционе, правда, я собирался лишь около ста пятидесяти. Савельев или нет, но, чтобы объяснить взявшиеся буквально из воздуха деньги, нужно было больше, чем полмесяца.

Но мой план был не в том, чтобы просто его обокрасть. Я написал Ольге с еще одной просьбой: распространить в Палате Учета слух.

Слух был простой: Петр Воронов намерен любой ценой получить лот триста сорок четыре на предстоящем аукционе. Нужно было сказать это четырем-пяти нужным людям в нужных кругах, чтобы быть уверенным, что к концу недели слух доберется до Садовой улицы.

Ольга без вопросов согласилась, попросив просто после того, как я закончу, сообщить, в чем была суть этой аферы.

План был следующим. Савельев и так был в долгах, а после того, как я благодаря подделкам опустошил его карманы, он должен был быстро осознать, что на плотную конкуренцию за три-четыре-четыре у него денег не хватит, а утереть мне нос и купить этот лот он бы захотел обязательно.

Соответственно, он должен был начать спешно искать покупателей для своих артефактов и, я надеялся, что он продаст хотя бы парочку из моих подделок. Особенно большие ожидания у меня были от последнего творения, проданного через Вяземского.

И дальше мне останется только дождаться, когда подделки потеряют силу.

* * *

Большой зал аукционного дома на Березовой аллее был полон. Серьезная распродажа: музейные фонды, вещи с историей, документами, государственными гарантиями. Такое случается раз в несколько лет, и публика это знала.

Мы с Семой пришли за полчаса до начала. Я взял каталог, сделал пометки и прошелся по залу, не торопясь.

Савельев сидел в третьем ряду, правее прохода. В том же темном костюме с бордовым галстуком, с тем же перстенем с гранатом. Вид был сосредоточенным. Увидел меня, он кивнул холодно.

Я сел в стороне, Сема рядом.

Впрочем, я не собирался прямо-таки бороться. Тем более что лотов было заявлено столько, что с лихвой хватило бы всем. Свой лимит в сто пятьдесят тысяч к лоту номер триста сорок четыре я не исчерпал даже на треть.

Стартовая цена у него: девяносто тысяч.

Я поднял дощечку.

Девяносто пять. Сто. Сто десять. Еще двое подключились, потом выбыли. Остались двое: я и Савельев.

Двести двадцать.

Я поднял. Двести двадцать пять.

Он поднял, показал жестом рост. Двести пятьдесят.

Я сделал паузу. Именно такую, чтобы было видно: взвешиваю, не исключено, что откажусь. Потом поднял дощечку. Двести пятьдесят пять.

Пауза с его стороны оказалась короче. Двести шестьдесят.

Я опустил дощечку.

– Зачем вы уступили? – прошептал Сема.

– Я не уступил. Я поднял цену до нужной отметки и остановился.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Аукционист объявил продажу. Савельев забрал лот за вполне разумную на самом деле цену. Вот только с учетом того, что он уже накупил тысяч на сто, а лотов было больше тысячи, сегодня он должен был просесть по финансам минимум на полмиллиона. Даже если после покупки моих подделок у него остались какие-то закрома, сейчас он буквально шел ва-банк, явно рассчитывая быстро продать, как минимум три-четыре-четыре и отбиться.

Ну, что же, посмотрим, будет ли у него такой шанс. К концу торгов я, потратил около ста сорока тысяч, и сделал все, что планировал.

Три дня спустя Андрей появился у двери лавки поздним вечером. Без пальто, в рабочей куртке: пришел прямо со смены.

– Я думаю, вам стоит знать. Сегодня приходил один клиент. Долго ругался с Савельевым на повышенных тонах, я даже через дверь слышал про «фальшивку». Но ушел он в итоге спокойным, – сообщил он.

Значит, Савельев смог расплатиться с первым.

Но на следующий день пришла Ольга с широкой улыбкой на лице.

– Жалоба в Имперскую Палату. На Савельева, от кого-то из клиентов. Инспекция назначена на сегодня, на вечер, на шесть, – сказала она.

Что же, похоже, второй клиент своих денег уже не получил. Потому что после аукциона их у Савельева банально не осталось достаточно.

Вероятно, он тоже уже знал об инспекции через свои каналы. Вероятно, он уже перенес все незарегистрированное в сейф в полу. Что же. Пришла пора пойти и посмотреть лично.

Я пришел в «Артефакторию» в половине шестого.

Андрея у прилавка не было: стоял другой человек, незнакомый. Савельев тоже стоял там же, что-то записывая. Посмотрел на меня с ровным выражением, в котором не было ни удивления, ни радушия.

– Воронов.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. По случаю оказался рядом. Хотел посмотреть на новый товар, – обозначил я.

– Смотрите.

Выгнать меня он не мог без причины, а показывать лавку означало демонстрировать, что бояться нечего. Я обходил витрины неторопливо, иногда наклонялся рассмотреть ценник.

Полевой усилитель из музея стоял в витрине в центре зала. Хорошее место, хорошая подсветка, каллиграфический ценник с новой роскошной ценой в полмиллиона. Вот барыга, конечно. Ну да ладно.

Савельев держался прямо и спокойно, но через несколько минут посмотрел на часы. Потом еще раз.

– Вы ждете кого-то? – спросил я.

– Нет, – сказал он. Слишком быстро.

Я вернулся к витринам.

– А вы тут чего мнетесь? – спросил он меня еще через пять минут. – Ждете, чтобы посмотреть на инспекцию?

Я обернулся.

– А что, у вас сегодня инспекция?

Он ничего не ответил.

Дверь открылась.

Вошли двое в форменных сюртуках, с папкой документов. Не те, что приходили ко мне, разумеется, но почти точно такие же. Савельев начал говорить что-то ровным голосом про открытость и готовность к проверке.

Я надел шляпу.

– Господа, – сказал я инспекторам, – извините, что мешаю. Я здесь посторонний, заходил как покупатель. – И, уже поворачиваясь к выходу: – Кстати, вон в том дальнем углу половицы немного другого цвета. На всякий случай.

Старший инспектор посмотрел туда, куда я кивнул.

– Благодарю. Обязательно посмотрим, – ответил он.

Мы с Савельевым встретились взглядами. И в этом взгляде было достаточно. После этих моих слов он, наконец, понял, что слишком много совпало. Что за всем этим стоял кто-то конкретный. И что этот конкретный, вероятно, я.

Я посмотрел на него несколько секунд. Потом оттянул мочку левого уха, слегка, двумя пальцами, глядя ему прямо в глаза, и отпустил.

Довольный собой, я развернулся и пошел по Садовой. Больше мне в «Артефактории» было делать нечего.

Глава 18

Я стоял за прилавком, дав Асе день передышки. Да и мне самому после истории с Савельевым, закончившейся два дня назад (его лавку закрыли), нужно было переключить внимание от работы в кабинете и штудирования справочников по артефакторике.

Первым пришел мужчина с коробкой. Лет пятидесяти пяти, в поношенном, но опрятном пальто. Коробка была деревянная, небольшая, перетянута бечевкой. Он поставил ее на прилавок и сказал:

– Хочу продать. Цена – ваша.

– Что внутри? – уточнил я.

– Музыкальная шкатулка.

Я развязал бечевку и открыл коробку. Внутри лежала шкатулка из темного дерева: небольшая, с латунными петлями, без орнамента. Вещь старая, видно по потертости углов, но сделана хорошо. Я провернул ключик сбоку – механизм заиграл, приятно и немного хрипло, что-то в четыре четверти, без слов.

Достал монокль, посмотрел. Контуры были, и не простые: изначально шкатулку делали с двойным защитным слоем, и кое-что еще просматривалось в структуре. Но защитный контур был поврежден, и вся внутренняя механика выглядела так, будто ее однажды перегружали, а починить потом не удосужились.

[Милый, предмет сложный и требует более внимательного осмотра, чем дают тридцать секунд стоя у прилавка. Но поломка значительная, так что много за такое в любом случае не получить.]

Сейчас, после уже почти четырех месяцев работы, такого описания было более чем достаточно, чтобы я сумел точно оценить стоимость принесенного товара.

– Могу предложить пятьсот рублей, – сказал я. – За музыкальный механизм и корпус. Вернитесь через пару дней, если будет что-то по магической составляющей интересное – я доплачу сверх, но пока что все настолько поломано, что больше пятисот не дам.

Мужчина кивнул.

– Достаточно.

Он взял деньги, не считая, и ушел. Я поставил шкатулку на полку в торговом зале, мысленно отметив, что вечером осмотрю ее подробнее.

Второй клиент пришел примерно через час.

Молодой человек, лет двадцати пяти, нес перед собой что-то объемное, завернутое в ткань, и делал это с некоторой неловкостью, будто предмет норовил вырваться из рук.

Он развернул ткань на прилавке, и обнаружился зонт. Белый, с рюшечками по кромке, покрытый кружевным вязаньем по бокам. Кривой: одна спица была сломана, и зонт не раскладывался полностью нормально, торчал криво, с одним провисшим боком.

Я посмотрел на него, потом на клиента.

– Красивый. Только почему такой странный?

– Это свадебный зонт. Бабушкин. – Он немного помялся. – Она умерла, зонтик остался. Я хотел бы продать, но если вы не берете сломанные…

– Берем, почему нет. Расскажите, что он делал.

– Бабушка говорила: раскрывался над молодоженами в момент, когда у обоих были настоящие чувства. Это подтверждало искренность союза. А еще, по ее словам, раскрывался так красиво, что все гости плакали. Но это вряд ли, конечно.

Я взял зонт в руки. Монокль показал интересную картину: механика небольшая, но очень аккуратная. Спица сломана давно, и именно это сдвинуло контуры. Теперь контуры были разбалансированы.

– Что именно с ним не так сейчас? – спросил клиент.

– Теперь он реагирует не на взаимные чувства молодоженов, а на любую сильную положительную эмоцию человека рядом. Кто-то рядом с ним искренне рад, искренне доволен или просто вкусно покушал – зонт откроется.

– Вы хотите продать или починить? – уточнил я.

– Продать.

– Хорошо, я куплю, нет проблем. То, что он работает со сбоями, меня не пугает.

Молодой человек посмотрел на зонт с некоторым облегчением: видно, ему было неловко продавать бабушкино наследство.

– Сколько вы за него дадите?

– Тысячу двести.

Зонт я поставил в угол торгового зала, чтобы не мешал. Починить спицу было делом несложным, чего уже нельзя было сказать о разбалансированном контуре. Тем более когда речь шла об артефакте, завязанном на эмоции – это всегда была самая сложная и тонкая тема.

Примерно в половине двенадцатого Сема вышел из своего сада поработать в лавке и теперь протирал полки. Ася сидела в уголочке с книжкой.

Сема двигался методично, сверху вниз, протирал каждый предмет отдельно, аккуратно. Дошел до полки рядом с утренней шкатулкой, поднял тряпку, потянулся к краю. Я занимался заполнением книги учета.

И тут, без всякого предупреждения, Сема поворачивается к нам и:

– Я доедаю остатки пирога по ночам, когда все спят.

Он сказал это ровным голосом, потом замер. Посмотрел на тряпку в руке, на полку, на Асю у прилавка, на меня.

Ася оторвалась от книжки. Я поднял глаза от учетных записей.

– Что? – спросил я.

– Я… – Сема моргнул. – Я не знаю, зачем я это сказал.

Пауза.

Я посмотрел на шкатулку. Потом на Сему. Потом снова на шкатулку. Она была единственным новым в лавке на том стеллаже за сегодня. Потом снова перевел взгляд на Сему.

– Мы знаем, Сема, – сказал я. – Мы всегда знали.

Ася, едва сдерживая смех, подняла книжку, закрывая ей лицо.

Сема продолжил протирать полки, с видом человека, которого только что неожиданно навестил здравый смысл.

Минут через двадцать в лавку зашел мужчина. В приличном костюме, при шляпе. Зашел, огляделся, двинулся вдоль стеллажей по левому краю зала. Прошел мимо шкатулки.

– Мне сорок семь лет, – сказал он вдруг таким же ровным тоном, – и я до сих пор сплю с мягкой игрушкой.

Тишина.

Мужчина посмотрел на меня, потом на Асю, которая продолжала закрываться книжкой, но на этот раз я видел над страницами ее красный от натуги лоб, потом снова на меня. Судя по выражению лица, он понимал, что только что произошло, но категорически не мог вспомнить, зачем это произошло.

– Простите, – сказал он, помолчав. – Не знаю, что это было.

– Не беспокойтесь, – ответил я. – Это бывает. Всем иногда надо поделиться сокровенным. Сема у нас, вот, пироги по ночам доедает.

– Петр Алексеевич… – раздался протяжный стон из второго зала.

Говорить клиенту, что рядом с ним стоит сломанный артефакт правдоговорения, который случайно сработал без всяких причин, а скорее всего так и было, мне не хотелось.

Мужчина купил то, за чем пришел, и ушел с видом человека, которому нужно немного побыть одному.

Я посмотрел на шкатулку. Виновата явно была она. Так что я подошел и убрал ее на нижнюю полку прилавка.

Около половины первого Сема вернулся с кухни и принес мне и Асе чай.

Ася продолжала читать. Сема прошел, поставил чашку рядом с ее локтем, на столик, как всегда молча, и пошел обратно к полкам. Ася не подняла голову, не сказала спасибо, не посмотрела на чашку.

Зонт в углу хлопнул.

Не громко, но достаточно, чтобы все услышали. Раскрылся, как и говорил парень, криво: одна сторона нормально, другая перекошена вниз из-за сломанной спицы, рюшечки съехали набок.

Сема обернулся на звук. Посмотрел на зонт. Почесал затылок. Ася смотрела на зонт. Потом Ася посмотрела на Сему. Потом Ася посмотрела на меня с вопросительным выражением. Они еще не спустились, когда парень принес зонт, и не знали его свойства, но Ася, похоже, что-то поняла.

Я в этот момент понял, что очень внимательно изучаю запись в клиентской книге, и теперь уже сам стараюсь не начать улыбаться. Лиза в раме чуть наклонила голову набок.

Сема молча подошел, сложил зонт обратно и поставил в угол. Ася взяла чашку и стала пить. Пила ровно, не торопясь, глядя прямо перед собой.

Часам к трем пришел Илья и мы пошли обедать. За трапезой я объяснил механику зонта.

Сема жевал, но в какой-то момент прекратил и посмотрел на Асю:

– Подождите. Значит, когда я принес тебе чай и он раскрылся – это потому что тебе это понравилось?

Ася смотрела в тарелку.

– Нет, – отрезала она.

– Но ты же сама…

– Нет, – повторила Ася.

– Он раскрылся.

– Это сквозняк.

– В лавке не бывает сквозняков, – сообщил Илья, решив «помочь» девушке. Потом сообразил, что сказал. Добавил: – Вроде бы.

Сема посмотрел на меня.

– Вот что я думаю, – сказал я. После чего мне пришлось прокашляться. – Может быть, зонт просто барахлит.

Ася поставила чашку.

– Именно, – сказала она. – Барахлит!

Остаток обеда прошел довольно тихо.

После обеда мы вернулись в зал и я, признаться, напрочь забыл про шкатулку, которую спрятал под прилавок. А тут еще пришел клиент, начав распрашивать меня про накопители, и я отошел к нему в другой конец зала.

И услышал голос Ильи примерно через две минуты:

– Когда она наклоняется к нижним полкам, я забываю, что должен был сделать.

Пауза.

Потом Илья сказал, уже другим голосом, значительно тише:

– Зачем я это сказал?

– Весело у вас, – шепотом прокомментировал клиент.

Я кивнул, завершил консультацию, вернулся к прилавку. Ася стояла у противоположной стены, спиной к Илье, с очень прямой спиной, и переставляла артефакты на полке. Илья смотрел в пол с видом человека, который хотел бы немедленно оказаться в другом городе, а лучше на другой планете. Лиза в раме стояла совершенно неподвижно и улыбалась.

Я взял шкатулку, отнес в кабинет, достал монокль и осмотрел внимательно. Лавка молча следила за процессом.

Механика была интересная: оригинальная функция, судя по остаткам контуров, была допрашивающей. Шкатулка заставляла ближайшего человека говорить правду, причем не всю подряд, а только то, что тот предпочел бы скрыть.

Защитный контур изначально ограничивал действие каким-то одним человеком по выбору, но сейчас этот контур был сломан, и теперь шкатулка срабатывала на ближайшего просто так, причем в случайные моменты, не разбирая, кто есть кто.

Я нашел сломанный узел, осмотрел, отложил щуп и взял расшивочную иглу. Работа заняла около получаса: не восстановить исходный контур, это потребовало бы Лунной Чернильницы и серьезной работы, а просто отключить срабатывание полностью. Предмет без эффекта был просто хорошей музыкальной шкатулкой.

Механизм в ней, кстати, был приятный.

Еще один клиент появился около пяти.

Невысокий, энергичный, с папкой под мышкой и манерой говорить быстро, почти не давая другому вставить слово. Он пришел продать набор защитных амулетов, которые у него, по его словам, залежались.

Назвал цену. Я назвал другую, пониже. Он назвал свою снова, с добавлением похвалы в мой адрес: честный торговец, слышал хорошие отзывы, именно к вам хотел прийти.

Я назвал свою цену еще раз.

Он назвал свою, добавив к похвалам кое-что про мою репутацию и про то, что давно следил за этой лавкой и восхищается подходом. Этот пинг-понг продолжался еще минуты три, пока мне не надоело.

Красной ценой этого амулета уже при продаже было где-то пятьсот рублей. По крайней мере я бы не позволил себе поставить цену выше. Но, во-первых, мне хотелось прекратить этот цирк, а он отказывался уходить и продавать другому, а во-вторых, то количество комплиментов, что он наговорил мне и лавке, явно стоило пятидесяти рублей.

Так что я назвал пятьсот пятьдесят. Не столько, сколько он просил, но и куда выше, чем я предлагал изначально. Клиент просиял. Судя по всему, настоящей, искренней радостью: «Наконец-то продал!»

В углу хлопнул зонт.

Клиент обернулся.

– Что это? – спросил он

– Сквозняк, – сказал я.

Он посмотрел на зонт, на окна (закрытые), на меня. Потом пожал плечами, взял деньги и ушел.

Следующий клиент спросил, кто так красиво расставил товары на нижних полках.