Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Попрощались с графом и Мишей. Мальчик помахал рукой, потом спохватился и крикнул вслед:

– Приезжайте ещё!

Граф стоял рядом, придерживая сына за плечо, и на его сером от похмелья лице было выражение человека, который только начинает понимать, из чего его вытащили. Он тоже поднял руку.

Ворота усадьбы остались позади, граф начал их закрывать, и тот же скрип створок, оглушительный при входе, на выезде показался почти уютным.

Деревня проплыла за окном: те же ухоженные дома, те же крашеные заборы. Пьяных на обочинах стало меньше, некоторые уже сидели, а не лежали. Один мужчина, держась за забор, пытался встать. Женщина у колодца подняла голову, когда бричка проехала мимо. Ребёнка, которого я видел утром, рядом с ней не было. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке.

Проклятие было снято, и люди медленно приходили в себя. К завтрашнему утру, может быть, деревня начнёт приходить в себя, а через неделю починят забор, вернут на место крышу колодца, заменят выбитые окна. Кто-то решит, что всё это было затянувшимся запоем. Кто-то задумается. Граф им расскажет, или не расскажет, это уже его дело.

* * *

Город после загородного поместья с его пьяной деревней, разгромленным залом и проклятым штопором выглядел нормальным до неправдоподобия. Люди шли по улицам, торговцы сворачивали лотки, мальчишки бежали куда-то с мячом. Обычный вечер. По Грозову мы доехали до Тихого канала за полчаса.

Лавка встретила тишиной и знакомым запахом дерева, пыли и лёгкой маны. Лиза в раме подняла глаза, когда мы вошли, и по её лицу прошло что-то, похожее на облегчение.

Ящик Сема поставил в прихожей, а потом сел обратно в бричку и поехал на городскую конюшню, пообещав вернуться через час. Ася поднялась наверх, молча, не оборачиваясь. На лестнице остановилась. Повернулась.

– Спасибо, – сказала она. Тихо, почти шёпотом. Не за что-то конкретное, а вообще.

– Подумай, – ответил я.

Мелькнула мысль сходить к Пироговым, рассказать Роману, что проклятие снято и Олег скоро придёт в себя. Новость была хорошей, и Роман заслужил услышать её как можно скорее.

Но Олег, по всей вероятности, ещё спал, и от моего визита Роману стало бы разве что тревожнее: а вдруг не проснется? Что тогда? Лучше завтра с утра. А сегодня меня ждало еще одно дело.

Ящик из прихожей я перетащил в кабинет на втором этаже. Поставил на пол у стола, раскрыл крышку. Шестьдесят лет я открывал ящики с инструментами, и каждый раз это ощущение было одинаковым: предвкушение работы, азарт, который не стареет.

Из сундучка, стоявшего на краю стола, я достал мотылька. Положил на стол перед собой. Надел монокль.

– Ну-с, приступим!

Глава 10

Ящик занял половину стола. Три яруса, сто двадцать предметов. Разложил инструменты вокруг мотылька в том порядке, который казался правильным: слева обычные, справа специализированные.

Отвёртки, пинцеты, плоскогубцы, зажимы, пассатижи. Манощупы шести калибров, расшивочные иглы, стабилизирующие зажимы, отжигатели с пятью жалами. Ещё два инструмента, которых не было в наборе из сорока восьми предметов, что я хотел купить: контурный щуп с раздвоённым кварцевым наконечником для одновременной работы с двумя маналиниями и тонкий серебряный стилус для нанесения временных меток на контуры.

Лампу подвинул ближе. Надел монокль.

Сеть маны проступила сквозь крылья мотылька: знакомая картина, которую я видел утром. Спутанные контуры, оборванные нити, замкнувшиеся петли. Жемчужина в серебряной оплётке едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Повреждений было больше, чем казалось при первом осмотре: минимум пять обрывов, три замыкания и несколько участков, где контуры истончились почти до невидимости.

Взял манощуп одного из тончайших калибров. Кварцевый наконечник коснулся первого контура, ближайшего к жемчужине.

Мана отозвалась, едва ощутимо. Поток шёл от жемчужины по контуру, упирался в обрыв и рассеивался. Манощуп зафиксировал точку обрыва: я ощутил её кончиками пальцев, лёгкое сопротивление, потом пустота.

Ощущение было знакомым, хотя я держал манощуп впервые: за шестьдесят лет работы с часовыми механизмами пальцы научились чувствовать места, где что-то идёт не так, задолго до того, как глаза это видят.

Поставил стилусом временную метку на обрыве. Серебряная точка засветилась бледно-голубым, отмечая место. Перешёл ко второму контуру. Третьему. Четвёртому. Манощупом прошёл каждый, от начала до конца, фиксируя повреждения.

Работа была кропотливой: контуров в мотыльке при тщательном рассмотрении оказалось восемнадцать, и каждый нужно было прощупать по всей длине. На некоторых участках они шли так близко друг к другу, что манощуп ловил отклик сразу от двух, и приходилось переключаться на более тонкий калибр, чтобы разделить сигнал.

На пятом контуре обнаружил замыкание: два канала спаялись, образовав петлю, в которой мана крутилась бессмысленно. Отложил манощуп, взял расшивочную иглу. Тонкую, третьего калибра. Подвёл к месту спайки, коснулся.

Микроконтур на игле, тот самый, о котором говорила Лавка в магазине Пироговых, при контакте с маной аккуратно разъединил каналы. Спайка разошлась. Два контура легли параллельно, и мана в петле замерла, потеряв направление. Игла сработала чисто, без повреждения соседних каналов.

Теперь нужно было зафиксировать оба контура. Стабилизирующий зажим лёг поперёк каналов, кварцевая нить натянулась и засветилась бледно-голубым. Мана в контурах замерла.

[Хорошо. Ты правильно выбрал калибр иглы. Более толстая повредила бы соседний контур.]

Кивнул, не отвечая вслух. Перешёл к следующему замыканию. Это оказалось сложнее: три канала сошлись в одной точке, и расшивать нужно было последовательно, сначала отделяя крайний от среднего, затем средний от внутреннего.

Два зажима, две иглы, десять минут сосредоточенной работы. Когда закончил, пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от напряжения, как бывает после особо тонкой операции. В прежней жизни так бывало после замены балансовой пружины, самой тонкой детали в часовом механизме.

Третье замыкание расшил за пять минут. Руки запомнили движение, и второй раз получилось увереннее.

Время исчезло. Лампа горела, мотылёк лежал на бархате, инструменты один за другим ложились в руку и возвращались в гнёзда. Мне очень не хватало этого.

Не конкретно мотылька или маны, а самого процесса: сидеть за столом, держать инструмент, чувствовать материал пальцами и знать, что каждое движение приближает к результату.

Обрывы требовали другого подхода. Оборванный контур нужно было спаять, и для этого существовал отжигатель: медное жало при активации запечатывало утечки, соединяя разорванные концы точечным импульсом маны. Теория была понятна из учебников Апостофина. Практика оказалась сложнее.

Первый обрыв я спаял с третьей попытки. Жало должно было коснуться обоих концов с минимальным промежутком по времени, а зазор между ними довольно большим – около миллиметра. Первые два раза жало ложилось чуть криво, и импульс уходил в стенку канала, не соединяя концов.

На третий раз руки нашли правильный угол, жало легло точно, и контур замкнулся. Мана потекла, ровно и без потерь. Ощущение было сродни тому, как в часах впервые тикает механизм после сборки: негромкий, правильный звук, означающий, что всё встало на место.

Второй обрыв спаял со второй попытки. Третий с первой. Четвёртый со второй. Пятый с первой. Пальцы слушались точнее с каждым следующим контуром, и не только пальцы: мана шла куда нужно без усилия, без того натужного сосредоточения, которое я помнил по тренировкам последних недель.

Между третьим и четвёртым обрывом я взял пинцет, чтобы поправить смещённую пластину на крыле, и заметил, что пинцет в руке ощущается иначе: мана к мотыльку, и я чувствовал каждую деталь, каждый шарнир, каждый зазор, почти не глядя. Работа руками делала то, чего не могли сделать часы медитации с закрытыми глазами: тело учило разум обращаться с маной, а не наоборот.

[Шестой обрыв уже сложнее. Контур проходит внутри каркаса тельца.]

Посмотрел. Контур уходил вглубь, под пластины тельца. Добраться отжигателем можно было только снизу, через щель между пластинами. Щель была шириной в десятую долю миллиметра, а разрыв и того меньше.

Поменял жало на самое тонкое, игольчатое. Отложил монокль, который не мог здесь показать нужно приближение, достал из коробочки монокуляр с шестикратным увеличением и тем же базовым функционалом, что у монокля – возможностью видеть потоки маны. Картинка смазалась и стала менее точной, ведь Лавка больше не могла показать мне то, что видела сама. Но лучше было видеть разрыв размыто, чем не видеть его вовсе, просто понимая, что он где-то там.

Взял пинцет, раздвинул пластины. Ввёл жало в щель. Рука двигалась медленно, контролируя каждый микрон. На кончике жала, через монокуляр, я видел оборванный контур: два конца, разошедшиеся на долю миллиметра.

Коснулся практически на ощупь, интуитивно выбрав угол и направление. Импульс. Контур сомкнулся.

Убрал жало, отпустил пинцет. Пластины встали на место. Разжал бровь, позволив монокуляру выпасть на ладонь. Мана текла от жемчужины по каналам, и впервые за всё время осмотра сеть выглядела не хаосом, а системой.

Оставались истончённые участки. Здесь отжигатель не помогал: контуры были целы, но ослаблены, и мана проходила по ним с потерями. Контурный щуп с раздвоённым наконечником оказался создан для этого: я зажал истончённый участок между двумя кварцевыми остриями и пропустил ману.

Контур уплотнился, стал ярче. Процесс был деликатным: слишком много маны, и контур мог перенасытиться и лопнуть, слишком мало, и уплотнение не держалось. Нужно было нащупать баланс, и нащупывал я его снова не головой, а пальцами, по вибрации щупа, по едва уловимому сопротивлению кварца.

Первый участок уплотнил с четвёртой попытки. Второй со второй. Третий с первой. К четвёртому пальцы знали дозировку настолько точно, что я мог бы работать с закрытыми глазами. На пятом и шестом участках так и сделал: закрыл глаза и позволил рукам вести. Мана пошла. Контуры уплотнились. Открыл глаза, проверил через монокль: всё чисто.

После контуров оставалась механическая часть. Два шарнира на левом переднем крыле были расшатаны: крыло сидело свободнее, чем нужно, и при полёте давало бы неровный взмах. Отложил магические инструменты, взял обычные: часовую отвёртку и плоскогубцы. Подтянул шарниры, проверил люфт. Ноль.

Потом осмотрел все оставшиеся крепления, пружинки, оси. Нашёл ещё одну ослабленную ось на правом заднем крыле, подтянул. Серебряная оплётка жемчужины слегка разошлась с одной стороны: поправил пинцетом, прижал. Осмотрел каждую пластину тельца. Зазоры в норме, деформаций нет.

Снял все стабилизирующие зажимы. Убрал временные метки. Осмотрел через монокль в последний раз.

Восемнадцать контуров. Все целы, все проводят ману. Жемчужина мерцала ровно, отдавая энергию в сеть, которая наконец-то могла её принять. Механика в порядке: шарниры затянуты, оси на месте, пластины пригнаны. Система работала.

Монокль вернулся в нагрудный карман. Я откинулся на спинку стула и понял, что у меня болит спина. Я сидел, не разгибаясь, несколько часов.

За окном была ночь. Глубокая, тёмная, городская тишина с редкими звуками. На столе вокруг мотылька лежали инструменты, разложенные в беспорядке, который выглядел хаосом, но был логичен: каждый предмет там, куда я его положил, и я мог бы взять нужный обратно с закрытыми глазами.

Ужин я пропустил, очевидно. Кажется, кто-то заглядывал, Ася или Сема, но я не помню, ответил ли. Когда работа забирает целиком, остальной мир отходит не на второй план, а на десятый, и возвращается только тогда, когда разгибаешь спину и чувствуешь, как ноют затёкшие мышцы.

Контроль маны после нескольких часов работы вырос больше, чем за полторы недели тренировок. Работа руками была моим настоящим языком. Шестьдесят лет пальцы учились чувствовать металл, зазоры, натяжение пружин, биение шестерёнок.

Мана просто оказалась ещё одним материалом, и пальцы приняли её без сопротивления. Где раньше приходилось сосредотачиваться, задерживать дыхание, мысленно направлять поток, теперь мана шла сама, туда, куда вели руки. Лавка, помогавшая советами в начале, к середине работы замолчала. Не потому, что устала, а потому, что помогать стало не с чем.

Оставалось проверить.

Спустился в торговый зал. На полке среди товаров нашёл небольшой мана-накопитель: стеклянную сферу размером с грецкий орех. Товар не из дорогих и не из емких, но для подзарядки мотылька хватит.

Вернулся в кабинет. Поднёс сферу к жемчужине в брюшке мотылька. Мана перетекла из сферы в жемчужину: несколько минут и жемчужина засветилась ровным розоватым светом. Накопитель был заряжен.

Положил мотылька на ладонь. Коснулся жемчужины маной, коротким, точным импульсом.

Крылья дрогнули. Шарниры щёлкнули, едва слышно. Четыре прозрачных крыла развернулись, поднялись, опустились. Ещё раз. Ещё. Мотылёк затрепетал, оттолкнулся от ладони и взлетел.

Порхал по комнате, хлопая крылышками. Почти бесшумно: только лёгкое шуршание шарниров при каждом взмахе. Свет от жемчужины мерцал в такт крыльям, и по стенам кабинета побежали тёплые розовые блики.

Мотылёк сделал круг вокруг лампы, пролетел над столом. Крылья ловили свет, и металлические рёбра жёсткости отбрасывали тонкие тени на потолок. Траектория была не случайной: мотылёк облетал препятствия, менял высоту, закладывал плавные повороты. Конструктор заложил в него не просто способность летать, а способность ориентироваться в пространстве, и это работало.

Я сидел и смотрел, широко улыбаясь. И от того, что удалось, и от того, как он летал: лёгкий, точный, красивый. Кто-то создал его с любовью и мастерством, и то, что мне удалось вернуть ему полёт, было наградой, которую ни один набор инструментов не мог заменить.

Через три минуты заряд кончился. Мотылёк замедлился, снизился, опустился на край стола и сложил крылышки. Жемчужина погасла. Он сидел неподвижно, и в этом было что-то трогательное: минуту назад летал, теперь замер, сложив крылья, дожидаясь следующей порции маны.

[Это настоящая красота.]

– Да, – сказал я тихо. – Это она.

Молчание. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, задумчивым:

[Если хочешь, я могу запечатать в нём частичку своего сознания.]

Я поднял взгляд от мотылька.

– Это тебе не навредит? Как это будет работать?

[Мне понадобится несколько часов сна. Не закрытие комнат, просто сон. Заберёт часть накопленной энергии, но без последствий. Мотылёк не станет второй мной. Я не смогу его контролировать напрямую. Но он получит подобие примитивного сознания. Например, его можно будет научить садиться на накопитель для подзарядки. К тому же, так как он «отпочкуется» от меня, тебя он начнет автоматически считать хозяином.]

Мне нравилась идея. Очень. Но ответ должен был быть не моим.

– Лада, решай сама. Это твоя энергия и твоя частичка. Если хочешь, я буду рад. Если нет, я пойму.

Пауза. Потом:

[Сделаю. Оставь его на столе рядом с накопителем. Утром увидишь.]

Мотылёк остался на столе, крылья сложены. Сфера-накопитель рядом. Я задул лампу.

– Спокойной ночи, Лада.

[Спокойной ночи.]

* * *

Утром я первым делом пошёл в кабинет. Торопился, хотя старался этого не показывать.

Мотылёк, дожидаясь меня, уже летал. Порхал по комнате, от стеллажа к окну и обратно, мерцая жемчужиной. Утренний свет из окна ложился на прозрачные крылья, и рёбра жёсткости поблёскивали бронзой и серебром.

При моём появлении мотылёк изменил направление, развернулся и полетел ко мне. Сел на правое плечо. Слышалось шуршание шарниров, лёгкое, почти щекотное. Крылья сложились, жемчужина тихо светилась у самого уха.

Частичка сознания Лавки работала. Мотылёк узнал меня, прилетел, сел. И мне это нравилось явно больше, чем следовало бы. Я стоял неподвижно, и мне не хотелось шевелиться, чтобы его не спугнуть.

Взял накопитель со стола, спустился в торговый зал. Поставил сферу на верх стеллажа, у самой стены, где её не сдвинут и не уронят.

– Лада, научишь его садиться сюда для подзарядки?

[Уже учу. К вечеру освоит.]

Лиза в раме проснулась и смотрела на мотылька на моём плече.

– Лиза, это наш новый жилец. Не трогай его, пожалуйста, – предупредил я.

Лиза кивнула. Портрет, наблюдающий из рамы, где по залу летает механический мотылёк. Нормальный рабочий день.

* * *

После завтрака, на котором Сема молча посмотрел на мотылька, принял его существование и вернулся к каше, я вышел из лавки. Мотылёк остался в торговом зале, кружа под потолком.

«Мастерская братьев Пироговых» была открыта.

– Роман Дмитриевич! – Консультант узнал меня с порога, и на этот раз улыбка была не профессиональной, а искренней.

Роман вышел из подсобки. Увидел меня, и лицо его изменилось. Губы расплылись в улыбке, глаза покраснели, и он моргнул, быстро, справляясь.

– Пётр, – он протянул руку. – Я не знаю, как вас благодарить. Олег проспал вчера весь день, проснулся утром около семи. Сел на кровати, посмотрел по сторонам, и первое, что спросил: «Почему так воняет?»

Я хмыкнул. Он хмыкнул в ответ.

– Я ему рассказал. Он встал, выбросил все бутылки. Все до единой, включая дорогущий подарочный коньяк от клиента, которого он хранил два года и которым хвастался каждому посетителю. Собрал стекло, вымыл пол, принял ванну и ушёл в мастерскую. С тех пор не выходил.

Роман замолчал. Потёр глаза.

– Давайте позову его. Пусть сам поблагодарит, – предложил он.

– Не стоит, – сказал я. – Я сам ремесленник. И лучше многих понимаю, как ему сейчас не терпится работать. Потом познакомимся. Когда вы в гости зайдете.

Роман кивнул.

– Тогда хотя бы набор. Тот, который вы присмотрели, «Мастер», сорок восемь предметов. Забирайте его так.

– Спасибо, Роман. Не нужно. Я уже получил новый набор.

– Откуда?

– От другого клиента. Ваш же. Сто двадцать предметов.

Роман поднял брови. Потом нахмурился. Потом лицо его стало растерянным: человек, который хотел отблагодарить и не находил способа.

– Подождите, – сказал он. – Подождите здесь.

Ушёл в подсобку. Вернулся через минуту с коробкой в руках, явно очень тяжелой. Поставил на прилавок.

– Откройте, – сказал он.

И я открыл. Внутри, на войлочной подложке, лежал цилиндр из тёмного металла. Длиной в полметра, сантиметров десять в диаметре. Тяжёлый: килограммов двадцать пять, не меньше. Я тут же узнал этот зеленоватый отлив.

Ориалх.

По сути это была насыщенная маной бронза, но в отличие от большинства других материалов, после такого насыщения ее свойства полностью менялись. Она становилась прочнее и легче обычной, с высочайшей проводимостью маны.

Из такого же материала была сделана голова кота, которую я нашёл в лавке в свой первый день. Ориалх был большой ценностью. Конечно, он не стоил столько, сколько стоило золото, но все-таки.

– Клиент подарил два года назад, – сказал Роман. – Мастер из Южных рудников, мы ему делали набор на заказ. Но мы не используем ориалх. Наши инструменты не должны реагировать на ману: это сталь и кварц. Так что мы хранили в подсобке, не знали, что с ним делать. Возьмите. Вам он пригодится больше.

[Слиток такого размера стоит не меньше семидесяти тысяч. Бери, не раздумывай. И поблагодари как следует.]

– Спасибо, Роман, – сказал я. – Это очень щедро с вашей стороны. Когда Олег закончит с работой, приходите оба в лавку. Тихий канал, дом семь. Чай за мой счёт.

Роман улыбнулся.

– Придём.

Коробка легла мне в руки, действительно тяжелая. Я взвалил ее на плечо. Хороший день.

В который раз я подумал, что мне очень нравится эта новая жизнь.

* * *

Лавка встретила тишиной. Мотылёк кружил под потолком торгового зала: освоился, привык. При моём появлении спикировал вниз и сел на моё плечо.

Коробку с ориалхом я отнёс в кабинет. Поставил в угол, рядом с ящиком инструментов. Мастерская пока не открыта, но, как показал прошлый вечер, даже для довольно сложных задач мне она была не нужна. А до того, что без мастерской не сделать, мы еще доберемся.

Я вышел из кабинета. Ася стояла в коридоре.

Выглядела она плохо. Круги под глазами темнее, чем вчера, бледная, волосы собраны кое-как. С утра она не выходила из комнаты. Мы с Семой не трогали. Мотылёк на моём плече шевельнул крыльями.

– Нам нужно поговорить, – сказала Ася.

– Хорошо.

Прошли на кухню. Сели за стол, друг напротив друга. Чайник стоял на плите, но ни один из нас не встал его поставить. Мотылёк слетел с плеча, покружил над столом и сел на подоконник.

Молчание. Ася смотрела в стол. Пальцы сцеплены, губы сжаты. Слово не шло. За окном кухни был слышен плеск воды в Тихом канале и голоса прохожих.

Я ждал, пока мне не надоело.

– Так что ты решила? Уходишь? – прямо спросил я.