Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Военные в один голос требовали установить на него 45-мм пушку. По сути, они хотели тот же Т-26, но с более мощным двигателем и броней. Что-то вроде будущего Т-50 или Т-70. Опираясь на свое послезнание опыта Великой Отечественной, я понимал, – ни к чему хорошему это не приведет.

Во второй мировой войне классические легкие танки оказались бесполезными стальными гробами.Средним танкам они проигрывали из-за слабой брони, а знаменитая «сорокапятка», устанавливаемая в них как основное вооружение, объективно говоря, была «ни то ни се». Ее бронебойный снаряд быстро устареет, а фугасный был откровенно слаб. В то же время абсолютное большинство целей на поле боя (блиндажи, расчеты противотанковых орудий, пулеметы, окопанная пехота) требуют именно мощного фугасного воздействия. Зато невероятно востребованной оказалась концепция легкой самоходки с 76-мм пушкой, работающей из-за спин наступающих, вроде будущей СУ-76.

Конечно, какое-то применение легким танкам можно было найти. Но я по опту СВо знал: нам были нужны кардинально другие машины.

Компактный легкий танк на дешевой автомобильной базе (например, на спарке моторов), но с весьма солидным бронированием башни – до 45 мм. А главное – вооруженный не бесполезной «сорокапяткой», а скорострельной автоматической пушкой калибра 25 или 37 мм., и обязательно – с возможностью стрельбы по Идейно это должно было стать чем-то вроде БМП-2, «Брэдли» или даже «Шилки», – разумеется, в эконом-варианте, без десантного отделения или радара, но все же в той же идеологии – не самостоятельный танк, а машина поддержки настоящих танков. Такая машина не пыталась бы пробить толстую броню – она просто заливала бы порядки врага морем свинца и осколков, подавляя пехотный огонь, а возможность вести зенитный огонь по вражеской авиации сделала бы ее просто бесценной.

Увы, военные имели на этот счет свой, абсолютно закостенелый взгляд, и их еще только предстояло убедить. Они смотрели на дело совсем по-другому. В их представлении средний танк типа Т-28 – это оружие прорыва, а Т-26 – танк сопровождения пехоты. Тот факт, что их просто выкосят скорострельные противотанковые пушки, пока еще ни до кого в полной мере не доходил. А когда дойдет – будет поздно.

Нужно было убедить военных, что будущая война будет выглядеть совсем не так, как они себе представляют. И начать стоило с изучения текущей военной теории.

Сняв трубку телефона, я вызвал помощника.

– Дмитрий Федорович, соберите мне все действующие полевые уставы РККА, – приказал я. – И доставьте теоретические труды Свечина, Триандафиллова и Тухачевского. Я хочу понять, как именно наши полководцы собираются проигрывать будущую войну.

– Хорошо, Леонид Ильич! – охотно откликнулся Устинов.

Положив трубку, я задумался. Наверное, мне нужен еще один секретарь или помощник, специально для простых технических заданий. Устинов слишком ценный кадр. Чтобы разменивать его время и внимание на поиск каких-то справок и книг. Придется поискать такого человека.

* * *

Несколько недель я изучал существующие военные доктрины.

Вечером, запершись в кабинете, я обложился заказанными из библиотеки Генштаба книгами. Передо мной лежали труды людей, чьи умы прямо сейчас формировали облик будущей войны. Изучая их, я словно заглядывал в фундамент того здания, которое нам предстояло либо перестроить, либо похоронить под его же обломками.

Вся советская военная мысль того времени была жестко поделена между двумя непримиримыми полюсами: доктриной истощения и доктриной сокрушения.

Первым я открыл увесистый, основательный труд Александра Свечина «Стратегия». Бывший царский генерал, а ныне советский военный теоретик, Свечин смотрел на войну пугающе трезво, без революционного романтизма. Его концепция базировалась на «стратегии измора».

Свечин утверждал, что грядущая война не будет молниеносной. Она станет безжалостной мясорубкой экономик, логистики и промышленных потенциалов. По его мнению, победит не тот, кто первым лихим кавалерийским наскоком или танковым клином прорвется к столице врага, а тот, кто сможет дольше снабжать свои армии хлебом, патронами и снарядами, планомерно стачивая силы противника в жесткой стратегической обороне. Читая эти строки, я ловил себя на мысли, что Свечин гениально предсказал изнурительный, кровавый характер Великой Отечественной войны. Но в высоких кабинетах его идеи считались почти пораженческими. Отдавать инициативу врагу и сидеть в обороне? Немыслимо для Красной Армии!

На другом полюсе лежали работы Владимира Триандафиллова и Михаила Тухачевского. Это была господствующая, модная и агрессивная школа – «стратегия сокрушения».

Триандафиллов, трагически погибший в авиакатастрофе несколько лет назад, успел оставить после себя теорию «глубокой операции». Читать его было увлекательно: это был полет чистой, безупречной математики и агрессии. Доктрина сокрушения предполагала, что будущая война должна выигрываться быстро, на чужой территории и малой кровью.

План был грандиозен: сначала артиллерия и авиация парализуют оборону врага на всю её глубину. Затем в прорыв устремляются «эшелоны развития успеха» – огромные массы быстроходных танков (тех самых БТ и Т-26) и моторизованной пехоты. Они перерезают коммуникации, уничтожают штабы, сеют панику и берут противника в гигантские котлы, не давая ему опомниться. Оборона презиралась, наступление возводилось в абсолют.

Тухачевский же довел эту идею до фанатизма. Он требовал десятки тысяч танков, тысячи самолетов. На бумаге, в его штабных играх, стальные клинья РККА неудержимо катились до самого Ла-Манша.

Я закрыл книги и потер уставшие глаза.

С точки зрения чистой теории, глубокая операция Триандафиллова и Тухачевского была передовой для своего времени. Немцы с их «блицкригом» во многом повторят эту логику. Но трагедия заключалась в другом.

Как инженер и инспектор, я прекрасно понимал то, чего не хотели видеть теоретики-кавалеристы в своих кабинетах. Для стратегии сокрушения нужна безупречная, швейцарская точность работы военной машины. Нужна идеальная радиосвязь, чтобы управлять тысячами танков в прорыве. Нужна мощная броня, чтобы эти танки не горели от первых же выстрелов легких пушек. Нужны бронетранспортеры, тягачи и заправщики, способные поспевать за стальными клиньями по осенней распутице.

А у нас этого не было. Наши танки были картонными, вместо радиостанций мы махали флажками, а авиация, как показали недавние учения, не могла найти в чистом небе город.

Тухачевский строил великолепный гоночный автомобиль, но понятия не имел, как это сделать. И если завтра начнется война, эта красивая теория сокрушения разобьется о суровую реальность свечинского истощения, умыв страну кровью.

Моя задача была ясна: вытащить этих фантазеров из мира красивых стрелочек на картах в реальный мир физики, грязных полигонов и безжалостного секундомера.

* * *

Случай к этому вскоре представился. К концу 1934 года в Москве прошло одно из первых расширенных заседаний Военного совета при недавно образованном Наркомате обороны СССР.

В просторном зале собрался весь цвет Красной Армии: командующие округами, начальники управлений и высшие теоретики. Во главе длинного стола сидел Нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов. По правую руку от него расположился его заместитель – надменный и блестящий Михаил Тухачевский, рядом с которым о чем-то перешептывались Иона Якир и Иероним Уборевич.

Я был приглашен сюда как председатель Специальной Технической Инспекции для доклада о перспективах танкостроения.

С концепцией среднего танка прорыва Т-32 мы разобрались на удивление быстро – военным понравилась идея дизельного мотора, наклонной брони и мощной 76-миллиметровой пушки. Но когда речь зашла о массовом легком танке сопровождения пехоты, получившем рабочее название А-29, в зале разразилась буря.

Я стоял у трибуны и методично разносил спущенные мне техзадания.

– Товарищи командиры, классический легкий танк с, пусть даже с броней 30–45 миллиметров, но вооруженный 45-миллиметровой неавтоматической пушкой, не отвечает реалиям будущей войны, – твердо заявил я. – В бою против танков 45-мм пушка может действовать успешно, но слабая броня такого танка приведет к огромным потерями. А против блиндажей, пулеметных гнезд и иных целей такого рода фугасное действие 45-мм снаряда слишком мало. Практически надо прямое попадание, чтобы добиться какого-то результата. Получается «ни то, ни се». Такая машина и против танков непригодна, и против вражеской пехоты.

А ведь этих машин предполагалось выпускать несколько раз больше, чем средних танков! В текущем техзадании это

– И что вы предлагаете?

– Прежде всего – отказаться от принятой концепции легкого танка поддержки пехоты. Вы опять тащите в войска Т-26, только чуть лучше. Толку от этого не будет никакого – противотанковые пушки выкосят их за раз. У нас есть 45-мм пушка образца 32 года. У противника – многочисленные «бофорсы», «рейнметаллы», «гочкиссы» и Виккерс 2-х фунтовые.Нам нужна принципиально иная машина поддержки. Весом почти со средний танк, с серьезной противоснарядной броней лба и башни, но на более дешевой автомобильной базе. А главное – вместо вашей «сорокапятки» на ней должна стоять спаренная автоматическая пушка калибра 25 или 37 миллиметров, обладающая зенитными возможностями.

Зал возмущенно загудел. Михаил Тухачевский снисходительно усмехнулся, поправил портупею и взял слово.

– Товарищ инженер, вы, видимо, не совсем понимаете природу глубокого боя, – с легкой издевкой произнес маршал. – Ваша зенитная установка не возьмет ни один вражеский ДОТ! Нам нужна именно 45-миллиметровая пушка с фугасным снарядом для непосредственной поддержки пехоты. Пехота пойдет в наступление цепями, прорывая оборону противника, и ваши «зенитные танки» просто не смогут подавить укрепленные огневые точки. Вы предлагаете нам мертворожденную химеру. Вы не военный, Леонид Ильич, и вам этого просто не понять. Занимайтесь техникой, а тактику оставьте нам.

Обведя взглядом зал и с неприятным холодком осознал: эта высокомерная фраза находит полнейшее понимание у всех присутствующих. Закивал Якир, нахмурился Уборевич, и даже нарком Ворошилов, который Тухачевского терпеть не мог, сейчас явно был солидарен с маршалом.

И крыть мне тут было нечем. Они были по-своему правы: у меня, партийного функционера с инженерным образованием, не было ни формального повода, ни авторитета лезть в святая святых – военную доктрину. Для этой когорты в петлицах с ромбами я был всего лишь штатским выскочкой.

Но все же надо их переубеждать.

– Не надо быть военным, – продолжил я, – чтобы понимать что 45-мм пушка также малополезна против окопов и блиндажей, как и 25-ти миллиметровая. И там и там нужно прямое попадание. Но если первая стреляет одиночными, то мелкокалиберный автомат будет засыпать врага снарядами. Толку будет намного больше. Это простая логика.

– Теоретизирование! – усмехнулся Тухачевский.

– Теперь про «теоретизирование». Я, может быть, и не военный стратег, Михаил Николаевич. Зато я инженер, и умею считать, – я повысил голос, перехватывая инициативу, и посмотрел прямо в глаза Тухачевскому. – Вообще-то по всем теориям доты и окопы ровняет с землей артиллерия, а не танки. А здесь у нас очень печальная картина. Я очень внимательно изучил ваши полевые уставы и расчеты. Вы закладываете плотность артиллерии при прорыве в двадцать-тридцать тяжелых орудий на километр фронта…

Тухачевский, еще не понимая, куда я клоню, медленно кивнул.

Так вот, вам со всей ответственностью заявляю: это ничто. Такая артподготовка даже не поцарапает эшелонированную оборону. В Первую мировую войну артподготовка длилась иной раз больше недели, а нам надо все закончить в течение одного –двух часов. Поэтому, чтобы взломать укрепленный фронт, вам понадобятся сотня, а то и две сотни орудий на километр!

Тухачевский побагровел, но я, повысив голос, не дал ему перебить себя.

– А теперь о пехоте. Если вы пошлете людей в атаку густыми цепями, как это делали в Гражданскую войну, они все до единого лягут под кинжальным огнем выживших пулеметов! Будущую оборону невозможно прорвать цепью. Пехоте придется наступать мелкими, разреженными штурмовыми группами по десять-пятнадцать человек. Просачиваться, зачищать окопы, подавлять точки гранатами и огнеметами.

Военные возмущенно переглядывались. Некоторые переговаривались в голос, не обарщая внимания на мои слова.

– И именно для такой тактики нужна моя машина! ДОТы должны разрушать тяжелые гаубицы навесным огнем, а не легкие танки прямой наводкой. Мой танк – это не истребитель ДОТов, это мобильная бронированная мясорубка. Она пойдет сразу за штурмовой группой и сплошным морем свинца из автоматического орудия подавит огонь выживших пехотинцев. Прижмет их к земле, зальет огнем вражеские траншеи, пулеметные гнезда, а если надо – отгонит штурмовую авиацию. Ваш «малый танк поддержки пехоты» сгорит в первые пять минут боя от любой противотанковой пушки, успев сделать лишь несколько выстрелов. Моя тяжелобронированная зенитная установка – подавит врага, обеспечит продвижение и спасет жизни пехотинцев.

В зале царил уже неприкрытый гвалт. Высшие командиры были шокированы неслыханной наглостью штатского инженера, который только что смешал с грязью всю передовую тактику Красной Армии.

– Это возмутительно! – вскочил с места Якир. – Климент Ефремович, я требую отвергнуть этот проект как вредительский! Он подрывает основы наших полевых уставов!

Ворошилов тяжело поднялся из-за стола, останавливая гвалт поднятой рукой. Будучи прагматиком и человеком хитрым, он прекрасно помнил о своих аппаратных трениях с Тухачевским и не упустил случая щелкнуть «гения» по носу. Но и открыто ссориться с генералитетом не стал.

– Разговорами и криками ни ДОТ не пробьешь, ни танк не построишь, – веско произнес Нарком. Он повернулся ко мне. – Сделаем так. Товарищ Брежнев, задача конструирования легкого танка нового поколения поставлена УММ РККА, и ее с вас никто не снимает и не снимет. Делайте легкий танк, он нужен нашим войскам. А уже на основе этой машины никто не мешает вам построить опытную партию ваших… зенитных танков. Проведем сравнение, обкатаем их на войсковых испытаниях. Там, в поле, и посмотрим, чья тактика правильная и чья броня крепче.

Такой вариант меня устраивал. Но Ворошилов тут же спустил меня с небес на землю.

– Но есть одна проблема, товарищ инженер, – Нарком хитро прищурился. – Вы сами в своем докладе писали, что без особых планетарных трансмиссий и редукторов ваши потяжелевшие машины просто не поедут. У нас таких агрегатов не делают. Где вы собираетесь их взять до маневров?

– Технологии есть у чехов, Климент Ефремович. Англичане нам отказали. Заводы «Шкода» и «Татра» делают лучшие в Европе грузовые коробки, основываясь на английских патентах – ответил я. – Но официально они нам военные патенты двойного назначения не продадут. Та же Англия не позволит.

Ворошилов усмехнулся, заложив руки за спину.

– Значит, доставайте неофициально. В Европе пахнет большой войной, немцы уже точат зубы. Я сегодня же переговорю со Сталиным. Готовьте своих людей из Спецотдела Коминтерна, Разведупр тоже окажет вам любую поддержку, но организовать операцию по изъятию этих технологий из Праги придется вам. И если вы провалитесь, – голос Наркома стал ледяным, – за срыв важнейшего оборонного заказа вы ответите перед ЦК.

Глава 10

Поздним вечером я сидел один в своем кабинете на Старой площади, тупо глядя на разложенные по столу стенограммы недавнего расширенного заседания Военного совета.

В ушах до сих пор звенела высокомерная, брошенная с легкой издевкой фраза Тухачевского: «Вы не военный, вам не понять».

Самым горьким было то, что и формально, и, по сути, замнаркома был абсолютно прав. Я – партийный функционер с инженерным образованием. У меня нет ни повода, ни авторитета, чтобы лезть в святая святых – военную доктрину. Генералитет смотрит на меня как на штатского выскочку от станка, дерзнувшего учить их искусству прорыва фронта.

Откинувшись в кресле, я потер уставшие глаза. Ситуация казалась патовой. Наверное, я лучше всех знал, как будет выглядеть грядущая война. Помнил горький опыт Великой Отечественной, помнил тактику мелких штурмовых групп и работу тяжелых машин поддержки во время СВО. Но как я мог им это доказать? Не мог же я встать посреди Наркомата обороны и заявить: «Товарищи, вы все ошибаетесь, я пришел из будущего и точно знаю, что ваши цепи выкосят пулеметы, а легкие танки – скорострельная артиллерия!». Меня бы в лучшем случае отправили в психиатрическую лечебницу, в худшем – в подвалы Лубянки.

Спорить с военными в плоскости чистой теории было заведомо проигрышным делом. Они мгновенно задавят меня цитатами из трудов Триандафиллова и собственных полевых уставов. А Сталин не сможет меня поддержать – ведь он тоже не сильно разбирается в военных доктринах. Значит, мне нужен был другой инструмент. Но как влиять на развитие вооруженных сил, если ты априори считаешься профаном?

Мой взгляд упал на красную книжечку мандата, лежащую на краю стола. Золотым тиснением на ней было выбито: Председатель Специальной Технической Инспекции при ЦК ВКП (б).

Инспекции… Слово резануло по сознанию, словно луч прожектора в темноте.

Я вдруг понял, в чем заключалась моя главная ошибка на том совещании. Я пытался спорить с ними как стратег. А должен был действовать как безжалостный ревизор! Мне вообще не нужно писать для них уставы. Моя задача, как главного технического инспектора страны, – проверять эффективность их идей.

Военные мыслят абстрактными категориями грядущих побед. Но любая тактика опирается на конкретный кусок металла. И вот здесь начинается моя территория.

Решение лежало на поверхности – «технические проверки». Аудит эффективности применения вооружения. Если подойти к спорам генералов сугубо научно, всё встает на свои места. Возьмем тот же конфликт калибров. Я утверждаю, что в танк надо ставить 25-миллиметровый автомат, и желательно – с зенитными возможностями, а Халепский и Тухачевский кричат, что им нужна 45-миллиметровая пушка.

Как тому же Сталину, не будучи артиллеристом, понять, кто из нас прав? Очень просто! Надо провести натурный эксперимент. В условиях, максимально приближенных к боевым. Построить на полигоне макет эшелонированной обороны с ДОТами, траншеями и мишенями. Выкатить туда прототипы обоих танков. Дать команду «огонь» и просто замерить результаты.

Научный подход – вот что нужно. Отныне моим главным оружием против генеральских лампасов, академических ромбов и теоретических догм станут полигон, рулетка, секундомер и акт независимой технической приемки. С сухой физикой и математикой не поспорит ни один краснолампасник.

Оставалась сущая мелочь. Чтобы этот метод заработал, и чтобы товарищ Сталин в него окончательно поверил, мне нужен был громкий, неоспоримый прецедент. Нужна была «жертва» – какой-нибудь проект, где безумные теоретические требования военных прямо сейчас гробят хорошую инженерную идею.

Словно отвечая на мои мысли, в дверь кабинета робко постучали. На пороге появился мой секретарь.

– Леонид Ильич, извините, что так поздно. К вам просится Николай Николаевич Поликарпов. Говорит, дело не терпит отлагательств.

– Поликарпов? – я удивленно поднял брови. «Король истребителей» редко впадал в панику. – Что у него случилось?

– Говорит, военные окончательно зарубили его новый тяжелый штурмовик.

Я улыбнулся, предчувствуя, что повод для первого полигонного аудита только что сам пришел ко мне в руки.

– Зови, – коротко бросил я. – Пусть заходит.

Минуту спустя передо мною предстал Николай Николаевич Поликарпов. Обычно невозмутимый, подчеркнуто вежливый «Король истребителей» сейчас выглядел измотанным и откровенно злым. Не говоря ни слова, он подошел к моему столу и сбросил на сукно тугой рулон ватмана.

– Полюбуйтесь, Леонид Ильич. Это финал, – глухо произнес он, опускаясь в кресло. – Военная приемка ВВС зарубила проект на этапе эскизов.

Я развернул чертежи. С синьки на меня смотрела кургузая, непривычного вида двухбалочная машина. Ожидаемые тактико-технические характеристики впечатляли: до двух с половиной тонн бомб, прекрасный обзор и из кабины пилота, и с места стрелка-радиста, великолепный радиус обстрела из оборонительного вооружения и в нижней, и верхней задних полусферах. Емкие протектированные баки с системой наддува отработанными газами двигателя обеспечивали боевой радиус в 450 километров. Это был прорывной проект – тяжелый двухмоторный штурмовик, способный сохранить актуальность и на начало Второй Мировой войны.

– В чем дело, Николай Николаевич? Великолепная ведь машина.

– Военные так не считают, – Поликарпов нервно потер переносицу. – Они выкатили мне целый список претензий, одна абсурднее другой. Во-первых, кричат, что цельнометаллический штурмовик – это непозволительно дорого для массовой машины. Во-вторых, два двигателя – это тоже дорого, а главное, по мнению наших небесных кавалеристов, два мотора убивают маневренность над полем боя! Им, видите ли, нужен юркий биплан, чтобы крутиться над траншеями.

Я поморщился. Знакомая песня.

– И это всё? Из-за этого Алкснис рубит проект?

– Если бы! – конструктор горько усмехнулся. – Это только присказка. Главный камень преткновения – ВАПы. Выливные авиационные приборы. Военные пришли в ярость от того, что я не предусмотрел для них места.

Слушая Поликарпова, я откинулся в кресле, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Опять эти чертовы ОВ!

– Химики…

– Именно. Наше доблестное Химическое управление и ВВС свято уверены, что главная задача штурмовика – не расстреливать бронетехнику из пушек, а на бреющем полете поливать вражеские окопы ипритом и люизитом. Леонид Ильич, ну вы же инженер! Вы понимаете, что огромные, громоздкие баки-ВАПы под крыльями напрочь убьют аэродинамику моноплана? Они сожрут всю полезную нагрузку. Из прорывного штурмовика машина превратится в неповоротливую летающую бочку с отравой!

Мое послезнание ясно говорило: во время Второй мировой химическое оружие на поле боя почти не применялось. И не только из-за страха ответного удара, но и потому, что оно оказалось чудовищно непредсказуемым и зависящим от капризов погоды. Но военные опять упирались в чисто теоретическую догму – «газы с самолета это абсолютное оружие» – которая прямо сейчас губила передовую технику.

– Николай Николаевич, успокойтесь, – я поднял руку, останавливая поток его жалоб. – Спорить с химиками в кабинетах бесполезно. Они задавят вас авторитетом и выдержками из своих уставов. Мы поступим иначе.

Поликарпов удивленно посмотрел на меня.

– Как иначе?

– Воспользовавшись полномочиями председателя Инспекции, я предлагаю устроить натурное испытание. Зададимся простым научным вопросом: как на самом деле действуют эти газы с воздуха? Эффективны ли они в динамике реального боя, а не на бумаге?

Скатав чертежи в рулон, я протянул конструктору. – Идите и дорабатывайте имеющийся вариант. А мы организуем учения. И если газы покажут свою неэффективность, я своей властью, актом СТИ, навсегда вычеркну ВАПы из вашего техзадания.

Окрыленный Поликарпов пожал мне руку и умчался спасать свой проект. А я остался в кабинете один на один с суровой реальностью.

Легко было сказать «устроим испытания». Но ни у меня, ни у моей Инспекции не было ни собственных авиаполков, ни тонн иприта, ни химических полигонов. Все это находилось в руках военных. А генералитет, мягко говоря, недолюбливал штатского выскочку, который только что пытался учить их тактике глубокого боя. Идти к Ворошилову или Алкснису с такой просьбой было бессмысленно – они просто заблокируют инициативу. Найдут тысячу причин, чтобы не делать, и не сделают. Плавали, знаем.

Мне нужен был союзник внутри военной системы. Человек прагматичный, имеющий в своем распоряжении огромные ресурсы и, желательно, сам сомневающийся во всемогуществе химических догматов.

И такой человек у меня был. Командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич. С ним мы были знакомы давно, и отношения у нас складывались вполне рабочие. Завтра же с утра я свяжусь с Минском.

* * *

На следующее утро я снял трубку аппарата правительственной ВЧ-связи и заказал соединение с Минском – со штабом Белорусского военного округа. Мне нужен был командарм 1-го ранга Иероним Петрович Уборевич.

В отличие от блестящего и высокомерного Тухачевского, витающего в эмпиреях «глубоких операций», Уборевич был суровым прагматиком. Настоящий «пахарь» армии, он безвылазно сидел в войсках, постоянно гонял свои дивизии на маневрах и органически не переваривал кабинетных фантазеров. На почве этой нелюбви к пустым прожектам у нас с ним сложились вполне нормальные, уважительные отношения. Ну а, кроме того, Уборевич отличался вполне развитым чувством справедливости.

– Слушаю вас, Леонид Ильич, – раздался в трубке чуть хрипловатый, спокойный голос командарма. – По какому поводу Инспекция ЦК интересуется нашим округом?

– Здравствуйте, Иероним Петрович. У меня к вам дело сугубо практическое. Можно сказать, по вашей части.

И я вкратце, без лишних подробностей, обрисовал ему ситуацию со штурмовиком Поликарпова. Прямо сказал, что теоретики из ВВС и Химического управления прямо сейчас гробят передовую пушечную машину, требуя любой ценой навесить на нее неподъемные выливные авиационные приборы – ВАПы.

– И чего вы хотите от меня? – деловито осведомился Уборевич. – Я в дела ВВС и ВОХИМУ лезть не могу, у них свое начальство.

– Я хочу провести натурный аудит. Внеплановые, но максимально реалистичные учения с применением боевых отравляющих веществ. Не на бумаге, не для красивого отчета наверх, а с безжалостным замером эффективности. Давайте проверим, как эти ВАПы сработают по окопанной пехоте при реальном ветре и реальном рельефе. Мне нужен ваш полигон, пара эскадрилий Р-5 с химией и инженерное обеспечение.

В трубке повисла долгая пауза. Я знал, о чем сейчас думает командующий БВО. Его округ – это передовой рубеж страны. Случись завтра война, именно его армиям принимать первый удар. И Уборевичу жизненно необходимо было знать: является ли хваленое химическое оружие с воздуха реальным козырем, на который можно полагаться при планировании операций, или это опасная теоретическая иллюзия.

– Идея здравая, – наконец произнес Уборевич. – Знаете, Леонид, я давно уже задавался вопросом – как у нас реально работает химоружие. Не бумажный ли это тигр. И если да – то давно пора разъяснить это дело. А заодно – сбить спесь с этих алхимиков. Сделаем на Борисовском полигоне. Я привлеку инженерные части второго и третьего стрелковых корпусов, они отроют вам линию обороны условного противника по всем правилам полевой фортификации – с профилями, перекрытиями и ходами сообщения. Но на ком проверять будем? Людей я под иприт не поставлю.

– Людей не нужно. У нас же по доктрине штурмовики действуют в основном по колоннам снабжения, не так ли? И травить они должны прежде всего лошадей. Пока погонщики натягивают на них противогазы, они должны успеть надышаться газов. Так что окопов не надо: мы сделаем имитацию походной колонны. Пригоните из кавалерийских частей выбракованных или старых лошадей, закупите небольшую отару овец или коз. Запряжем в повозки, поставим вдоль дороги, имитировав обоз. Физиология у них подходящая, результаты поражения будут наглядными.

– Добро, – согласился командарм. – Овец найдем. Когда планируете начать? Осень, погода все больше нелетная. Да и аэродромы раскисли.

– Как только все будет готово. Но есть одно важнейшее условие, Иероним Петрович.

– Какое же?

– Учения не будут иметь никакого смысла, если на них не будет присутствовать главное заинтересованное лицо. Иначе химики потом попросту объявят результаты сфальсифицированными. Мы должны направить в Москву официальную совместную телефонограмму от БВО и Специальной Технической Инспекции. Вызовем начальника ВОХИМУ комкора Степанова. Пусть лично возглавит комиссию по оценке эффективности своего чудо-оружия.

Уборевич коротко, сухо рассмеялся.

– Жестоко вы с ними, Леонид Ильич. Лицом в их же собственное… То есть, простите, в их же химию. Телефонограмму я обеспечу. Жду вас в Минске.

Положив трубку, я пододвинул к себе кожаный портфель. Аккуратно уложил в него чистые номерные бланки актов Специальной Технической Инспекции с гербовыми печатями. Михаил Иванович Степанов, свято уверенный в мощи своего химического ведомства, несомненно, примет вызов и примчится на полигон доказывать свою правоту.

Вечером того же дня я сел в спецвагон на Белорусском вокзале. Поезд тронулся, увозя меня на запад. Под перестук колес я прокручивал в голове предстоящее противостояние. Сцена для первой показательной технической экзекуции была готова. Войска занимали исходные, самолеты заправлялись ядом.

Оставалось только дождаться летной погоды.

Борисовский полигон встретил нас промозглым осенним утром и резким, порывистым боковым ветром.

Мы стояли на наблюдательном холме – я, командарм Иероним Уборевич и специально прибывший из Москвы начальник Военно-химического управления РККА комкор Михаил Степанов со своей свитой. Все мы были облачены в тяжелые, негнущиеся прорезиненные костюмы химзащиты. Противогазы пока болтались на груди, но даже без них стоять на промозглом осеннем ветру в резиновом мешке было крайне некомфортно.

Я специально настоял на том, чтобы вся комиссия находилась в полной экипировке. Теоретикам в высоких московских кабинетах было очень легко рассуждать о прелестях химической войны, но на практике даже простое наблюдение за ней превращалось в физическую пытку. Впрочем, предосторожность в любом случае была не лишней: и иприт, и люизит – вещества кожно-нарывного действия. Если нас случайно окатят из ВАПов вместо лошадок – страна недосчитается пары крупных военачальников и одного очень талантливого партийного функционера.

От нечего делать мы рассматривали в бинокли расчерченное внизу поле. Инженерные части БВО на совесть подготовили реалистичного вида «обоз условного противника» – повозки, к которым были привязаны живые «мишени» – старые, списанные из кавалерии лошади и несколько десятков овец.

Степанов, несмотря на нелепый вид в резиновом капюшоне, держался надменно и уверенно.

– Смотрите внимательно, товарищи, – глухо, искаженно донеслось через переговорную мембрану его маски. – Через десять минут на этом поле не останется ничего живого. Тяжелый аэрозоль накроет позиции сплошным ковром, затечет в каждую щель и выжжет всё. Вы сами убедитесь, что ВАПы – это абсолютное оружие прорыва!