Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Подойдя к двери, Берзин негромко вызвал механиков. Вошедший молодой техник в гимнастерке без знаков различия, не поднимая глаз, перемотал пленку и принялся сворачивать шоринофон, – ловко снял бобину и принялся укладывать её в металлический кофр.

Мы с Яном Карловичем молчали, не желая продолжать разговор в присутствии персонала. Берзин сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Очки его блеснули в свете лампы под зеленым абажуром. Он молчал. Мы оба молчали, переваривая услышанное. Голос Николаева – истеричный, надрывный – и вкрадчивый, гипнотический баритон его куратора все еще звучали в ушах. «Барьеров нет… Очистительная жертва…»

Приоткрыв окно, я встал сбоку, так чтобы никто не мог меня увидеть в окне конспиративной квартиры. В комнату врывался свежий воздух ночной июльской Москвы. Где-то далеко, на Божедомке, прозвенел клаксон запоздавшего автомобиля. Снизу донесся смех какой-то парочки и обрывок фразы: «…а он ей и говорит – билеты только в партер!».

Мирная жизнь. Спокойная, ничего не подозревающая Москва. Люди гуляют, едят мороженое, ходят на танцы и в кино. А здесь, на столе, в железной коробке лежит бомба, способная разнести нашу политическую систему в щепки.

Меня знобило. Не от страха – от понимания масштаба того, что мы затеяли.

«Стоп, „Леня“, – одернул я сам себя. – Только без паники. Ты знал, на что шел. Но продумал ли ты последствия? Политические интриги – это тебе не техника. В конструировании, внося какие-то изменения в прототип, можно рассчитывать на предсказуемые последствия. А здесь…. Здесь результат может быть прямо противоположен ожидаемому!»

На память пришло недавнее убийство канцлера Дольфуса. Нацистские путчисты просто вошли в канцелярию и пустили пулю в горло главе государства. А потом еще и требовали от него чего-то там подписать. Возможно ли такое у нас? Запросто! И Сталин наверняка держит этот пример в голове. Он и так подозрителен, а если я сейчас вывалю ему на стол доказательства того, что его обложили красными флажками, что заговор созрел в самом сердце НКВД… Не сорвет ли у него резьбу? Не устроит ли он тридцать седьмой год прямо завтра, с перепугу начав стрелять во все тени подряд?

И еще одно. Ежов. Сейчас он в Вене, лечит нервы и печень сельтерскими водами. Если Ягода рухнет завтра, то по аппаратной логике именно Ежов – куратор органов от ЦК – должен занять его место. Не расчищу ли я своими руками дорогу «Кровавому карлику»? Этот тип многократно хуже Ягоды. Он такого наворотит – фармацевт Генрих Ягода в сравнении с ним покажется безобиднейшим зайкой-поскакайкой.

Но и останавливаться на полпути тоже нельзя. Слишком глубоко я влез в это дело. Либо я рассказываю про заговор сейчас, товарищу Сталину, в его кабинете, либо – несколько позже, в камере, следователю НКВД.

«Ладно, – решил я, глядя на то, как техник опечатывает кофр сургучом. – Ежов – это проблема завтрашнего дня. Надо держать ее в уме, но сначала надо выжить, выутавшись из текущих неприятностей. Придется идти к Сталину. И тут главное – подача. Это не должно выглядеть как идеологический заговор всей партии или, скажем, „Ленинской гвардии“. Это должно выглядеть как бунт зарвавшихся жандармов – группы властолюбцев и ренегатов, предавших Хозяина. Только так мы избежим большой чистки».

Техник, наконец, собрал аппаратуру и вышел.

– Ян Карлович, – произнес я, – допустим, мы убедили Хозяина. Допустим, он поверил пленке. А дальше?

Берзин поднял на меня тяжелый взгляд.

– Что «дальше», Леонид Ильич?

– Кто наденет наручники на Ягоду? – я кивнул на окно. – Лубянка – это крепость. У них дивизия Дзержинского в Балашихе. У них полк охраны Кремля. Да что там – каждый постовой на углу – свой человек. Если мы просто придем с бумажкой об аресте, нас пристрелят в приемной.

Берзин криво усмехнулся, снял очки и начал протирать их платком.

– Вы зрите в корень. Но тут я, к сожалению, не помощник. У Разведупра нет штыков. Мы – мозг армии, ее глаза и уши, но не кулак. У меня в подчинении шифровальщики, аналитики, нелегалы. Но у меня нет ни танковых батальонов, ни пехотных полков. Если я сунусь на Лубянку с одними наганами, Ягода объявит меня немецким шпионом и мятежником раньше, чем я успею открыть рот.

– Значит, – армия, – утвердительно сказал я. – Нужен Ворошилов.

– Климент Ефремович… – Берзин вздохнул, водружая очки обратно на нос. – Он сможет поднять гарнизон. Но только по личному, письменному приказу Сталина. Без приказа он и пальцем не пошевелит – боится обвинений в бонапартизме. Но даже если Ворошилов выведет танки… Танк хорош на площади, чтобы защищать правительственные здания или блокировать казармы ОДОНа. Но танк не въедет в коридоры Кремля или Лубянки.

– Нам нужны еще и те, кто сможет работать внутри, – я подошел к столу. – Надежные люди, готовые на все, способные действовать в самых экстремальных условиях. Те, кто сможет тихо снять охрану в приемной, пока Ягода ничего не понял. У вас есть такие люди?

Берзин помолчал, разглядывая свои руки, потом медленно кивнул.

– Есть. Четвертое управление сейчас курирует создание спецгрупп для действий в тылу врага. Диверсанты. Ими командует Илья Старинов. Базируются в Кусково.

– Старинов? – я вспомнил эту фамилию. В моем времени он был легендой, «дедушкой спецназа ГРУ».

– Да. Мы учим их на совесть. Они умеют взрывать мосты и склады, вскрывать сейфы, снимать часового без шума, незаметно проникать на охраняемые объекты, зачищать здания. Их мало – человек сорок. Но в узком коридоре один такой боец стоит взвода.

– Годится, – быстро сказал я. – Где они сейчас?

– В Кусково. На полигоне.

– Вызывайте, – я посмотрел на часы. – Пусть грузятся в машины. Крытые тенты, никаких знаков различия. Пусть едут в центр и встают где-нибудь в тихом переулке. Скажем… во дворе старого здания Реввоенсовета. И ждут сигнала. У них есть рации?

– Есть. Но план крайне Рискованный, – покачал головой Берзин. – Если патруль НКВД их остановит…

– … . Они скажут, что выполняют задание руководства. Какое – военная тайна. Да и есть ли у нас выбор? Если мы проиграем, Ян Карлович, нас все равно расстреляют. А если выиграем – победителей не судят.

Берзин коротко кивнул технику. Тот подхватил кофр и бесшумно исчез в соседней комнате.

– Теперь главное – как вы попадете к Сталину! – Берзин многозначительно поднял палец – Енукидзе контролирует его график. Если вы заявитесь с темой «госбезопасность», Авель тут же узнает. И Ягода, разумеется, тоже. Вас перехватят еще на подступах.

– Я пойду как хозяйственник, – усмехнулся я, хотя веселья не было и в помине. – У меня есть железобетонный повод. Реорганизация опытных заводов авиапрома. Тема важная, но скучная до зубовного скрежета. Енукидзе в этом ничего не понимает, для него это – текучка. Я там постоянно болтаюсь с подобными вопросами. Пропустят.

– А когда попадете в кабинет?

– А вот когда попаду – тут и расскажу правду. И сразу позвоню вам по вертушке.

– Даже по вертушке нельзя говорить открытым текстом!

– «Привозите чертежи аппарата». Это будет значить: берите пленку, поднимайте группу Старинова – и гоните к Троицким воротам.

– «Чертежи аппарата», – повторил Берзин, словно пробуя слова на вкус. – Хорошо. Вас отвезти к дому? У меня есть конспиративная машина.

– Было бы неплохо. А то мне тут далеко добираться.

Я направился к двери, но задержался на пороге.

– Ян Карлович. Скажите Старинову… Пусть берут весь свой арсенал. И гранаты. На всякий случай.

Берзин молча кивнул. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня.

Я вышел на лестничную клетку, а затем и на улицу. У соседнего подъезда, в тени разросшегося тополя, уже урчал мотором неприметный черный «газик» с брезентовым верхом. Шофер, человек из Разведупра, молча кивнул мне, едва я коснулся ручки дверцы. Лишних вопросов здесь задавать не привыкли.

– К Дому на Набережной, на Серафимовича, – бросил я, садясь на жесткое сиденье. – Но к самому подъезду не подвози. Высадишь на Софийской, у Москворецкого моста. Дальше я сам дойду. Нечего внимание привлекать.

Машина рванула с места, шурша шинами по брусчатке. Москва жила своей жизнью, пахло пылью и цветущей липой. Где-то играл патефон. Люди готовились ко сну, строили планы на завтра, любили, ссорились. Никто из них не знал, что эта ночь может стать поворотной в истории страны.

Заснуть в эту ночь мне не удалось. Мерил шагами кабинет, курил одну папиросу за другой, глядя на зубчатые стены Кремля на том берегу. Раньше этот вид вызывал трепет причастности к великому. Сегодня я смотрел на него и думал, что там, за красными стенами, дремлет вулкан, и я собирался собственноручно разбудить его.

На кухне звякнула посуда. Лида.

Я вышел к ней, стараясь придать лицу беззаботное выражение. Она стояла у плиты, заваривая чай, в простом домашнем халате, такая родная, теплая и уютная.

– Ты совсем не ложился, Леня? – она обернулась, и в ее глазах я увидел тревогу. Женщины чувствуют беду кожей, как звери – землетрясение. – Тебе удалось попасть на эту тайную… – начала она и осеклась, увидев, как исказилось мое лицо.

Быстро подойдя к раковине, я на полную открыл оба крана. Вода, журча, хлынула в чугунную чашу.

– Что-то случилось? – шепотом произнесла Лида, почти в ужасе глядя на меня снизу вверх. В полутьме ее лицо казалось бледным, как снег.

– Все в порядке, Лидуся. Просто… новый проект. Моторы, чертежи. Голова кругом. Давай не будем об этом.

Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие сдобным теплом волосы. Из детской подала голос Галя. Войдя к ней, я подхватил дочку на руки, прижал к себе крепче обычного. Если я сегодня проиграю, если Сталин решит, что я провокатор… Их не пощадят. В лучшем случае – ссылка в казахстанские степи. В худшем… О худшем думать запрещалось.

Наскоро побрившись и приведя себя в порядок, я

Ровно в восемь ноль-ноль я снял трубку телефона в прихожей. Набрал номер приемной ЦК. Гудки были долгими, равнодушными.

– Поскребышев, – раздался в трубке сухой, как шелест пергамента, голос.

– Доброе утро, Александр Николаевич. Брежнев беспокоит. Мне крайне необходимо попасть к товарищу Сталину. Сегодня.

Пауза на том конце провода длилась вечность.

– По какому вопросу, товарищ Брежнев? – в голосе сквозило недовольство. – Товарища Сталина пока нет. Он будет в десять. Дальнейший график расписан по минутам.

– По вопросу реорганизации опытных заводов авиапрома. Я подавал докладную уже давно, но не получил никаких указаний. Александр Николаевич, если мы сегодня не получим визу, сорвем сроки по целому ряду новых проектов, в том числе – перспективного истребителя. Вопрос сугубо технический, но требует личного вмешательства. Время не ждет.

Это был риск. По сути, я жаловался на Сталина секретарю Сталина. Ход дерзкий. Но Хозяин любил, когда люди болеют за дело.

– Ждите, – буркнул Поскребышев.

Через две минуты трубка ожила снова:

– Приезжайте к одиннадцати тридцати. Но учтите – времени у вас пятнадцать минут. Не больше.

* * *

Кремль встретил меня какой-то настороженной, гулкой тишиной коридоров. Охрана на Троицких воротах проверяла документы особенно долго, въедливо, словно видела меня впервые. Или мне так казалось? Нервы были натянуты, как струны в рояле – тронь, и лопнут.

В приемной царила обычная деловая атмосфера. Стучала пишущая машинка, бесшумно сновали порученцы с папками. Александр Николаевич Поскребышев сидел за своим столом, похожий на лысого буддийского монаха, погруженного в чтение бумаг. Он поднял на меня взгляд поверх очков – колючий, оценивающий. Видимо, мои сентенции про авиапром не ввели его в заблуждение.

– Проходите, товарищ Брежнев. Только мой вам совет: будьте кратки. У Иосифа Виссарионовича настроение… сложное.

Он понизил голос, хотя в приемной никого лишнего не было:

– Авель Софронович только что вышел. Жаловался на бардак в гараже ЦИК. Расстроил Хозяина.

У меня внутри все похолодело. Енукидзе был здесь. Полчаса назад. «Крестный отец» заговора, секретарь ВЦИК, старый друг Сталина. Неужели он что-то заподозрил? Неужели сыграл на опережение? Нет, вряд ли. Для них я – мелкая сошка, технократ, возящийся с железками. Они не видят во мне угрозы. Пока.

– Спасибо, Александр Николаевич. Я быстро.

Поскребышев кивнул на массивную дубовую дверь. Я глубоко вздохнул, одернул пиджак и толкнул створку.

Кабинет показался мне огромен и пуст. С портретов на стенах строго смотрели Маркс и Ленин. За окном сияло солнце, но здесь царил полумрак. Сталин не сидел за столом. Он медленно ходил вдоль длинного стола для заседаний, набивая трубку табаком, разломав папиросу неизменной «Герцеговины Флор».

Я застыл у порога.

– Товарищ Сталин, разрешите…

Он не обернулся. Чиркнул спичкой, раскуривая трубку. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку.

– Вы, товарищ Брежнев, – произнес он глухо, с сильным акцентом, – слишком много на себя берете.

Началось.

Сталин повернулся. Желтые глаза буравили меня насквозь.

– Мне звонил товарищ Маленков. Он крайне удивлен. Вы подаете докладную о реорганизации заводов через голову курирующего отдела ЦК. Вы считаете, что партийная дисциплина писана не для вас? Или вы полагаете, что в Политбюро сидят бездельники, а вы один радеете за авиацию?

Он подошел ближе. Тихий голос бил больнее крика.

– Мы, в Политбюро, цэним вашу энергию. Но самоуправства не потерпим. Если вы не умеете работать в команде, мы найдем вам другое применение. Где-нибудь на лесозаготовках, там инициатива полезна.

Я стоял, вытянувшись в струнку, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сейчас он выгонит меня. И все рухнет.

Нужно бить. Сейчас или никогда.

– Товарищ Сталин, – я заговорил твердо, глядя ему прямо в глаза. – Разрешите напомнить – я всегда писал вам напрямую. И почти каждый раз мои предложения принимались.

Сталин посмотрел на меня с изумлением.

– Ви писали мне, когда были обычным гражданином СССР. Гражданам это можно – они не знают субординации, и нэ обязаны досконально разбираться, как тут у нас все устроэно. А теперь вы – сотрудник аппарата ЦеКа. И просто обязаны знать порядок прохождэния документов!

Черт. И нашел же он время наводить бюрократию! Эх, была не была…

– Товарищ Сталин. Я нарушил субординацию намеренно. Вопрос об авиации – это лишь предлог.

Сталин замер, не донеся трубки до рта. Брови его поползли вверх.

– Прэдлог? – переспросил он опасно тихим голосом. – Вы тратите мое время на прэдлоги?

– Я не мог доверить истинную причину визита канцелярии. И не мог передать бумагу через фельдъегеря. Потому что канцелярию и секретариат ВЦИК контролирует товарищ Енукидзе.

Сталин медленно вынул трубку изо рта. Лицо его закаменело.

– Авель? – он усмехнулся, но глаза оставались холодными. – При чем тут секретарь ВЦИК? Вы что, Брежнев, пришли мне сплетни пересказывать? Авель – болтун, это верно. Любит языком молоть, бабник, сибарит. Но на кого вы замахиваетесь? Что вы сэбе позволяете? Это старый большевик.

– Это не сплетни, товарищ Сталин. Авель Софронович вел со мной антипартийные разговоры. Он прощупывал меня. Говорил, что «политика зашла в тупик», что «Коба устал», что стране нужны перемены.

– Мало ли что он болтает по пьяни, – отмахнулся Сталин, отворачиваясь к окну. Но я видел, как напряглась его спина. – Вы мнительны, товарищ Брэжнев. Занимайтесь моторами.

– Он был трезв. И в разговоре упомянул Генриха Григорьевича. Уверен, они – заодно!

Сталин не обернулся. Но я буквально почувствовал, как окаменела его спина.

– Если бы только слова, Иосиф Виссарионович, – продолжал я. – Мы с товарищем Берзиным провели технический эксперимент. В Ленинграде. Испытывали новую систему дистанционной акустической записи. Шоринофон. И записали… разговор.

Сталин медленно повернулся. Теперь в его взгляде не было раздражения. Там проснулся хищник.

– Чэй разговор?

– Инструктора Николаева. И его куратора. Из Ленинградского управления НКВД.

– И что там? – голос Сталина упал до шепота.

– Там смертный приговор, товарищ Сталин. Не только товарищу Кирову. Но и вам.

Тяжело вздохнув, я продолжил, четко выговаривая каждое слово:

– На пленке четко слышно, как сотрудник НКВД дает инструкции Николаеву. «Барьеров нет». «Охрана снята». «Это должна быть очистительная жертва». И упоминают Сергея Мироновича. Они готовят убийство Кирова, чтобы взорвать ситуацию в стране и перехватить власть. Ниточки ведут от Ягоды к Енукидзе.

Тишина. В кабинете повисла такая плотная тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло огромного окна. Сталин смотрел на меня, не мигая. Его лицо посерело. Он, как никто другой, знал цену предательству. И он знал, что Ягода способен на все.

– Гдэ запись? – спросил он отрывисто.

– У товарища Берзина. Он ждет моего звонка. Пленка, стенограмма, техническое заключение.

Сталин рывком подошел к столу и с силой вдавил кнопку звонка.

Дверь распахнулась мгновенно. На пороге возник встревоженный Поскребышев.

– Соедини товарища Брежнева с Берзиным, – приказал Сталин, не глядя на секретаря. – Прямо отсюда. По вертушке.

Поскребышев быстро набрал нужный номер – он знал их все наизусть. Передал мне тяжелую черную трубку. Пальцы слегка дрожали, и я сжал эбонит покрепче, чтобы этого не было видно.

– Берзин слушает! – донеслось из трубки.

– Ян Карлович? – сказал я в мембрану. – Добрый день. Привозите чертежи аппарата. И образцы. Срочно. Везите все комплекты.

– Понял. Выезжаем.

Я положил трубку. Сталин стоял у карты Советского Союза, заложив руку за френч. Он напоминал сжатую пружину.

– Александр Николаевич! – рявкнул он.

Поскребышев снова возник в дверях.

– Вызывай членов Политбюро. Ворошилова. Молотова. Кагановича. Орджоникидзе. Андреева. Срочно. Пусть бросают все дэла. Совещание особой важности.

– Ягоду вызывать? – деловито спросил Поскребышев. Вопрос был правомерен – во время 17 съезда Ягода был избран кандидатом в члены Политбюро.

Сталин замер. Он медленно повернул голову к секретарю. В его глазах плескалась тьма.

– Нет. Ягоду не надо… А вот Власика позови. Пусть берет своих людей. Встанет у этих дверей. Лично. И с оружием.

Поскребышев побледнел, кивнул и исчез, беззвучно прикрыв дверь. Мы остались одни. Сталин подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и опасностью.

– Если это ошибка, товарищ Брэжнев… Или провокация… – он не договорил, но смысл был ясен.

– Знаю, товарищ Сталин, – ответил я, выдерживая его взгляд. – Я поставил на кон свою голову. Но лучше моя голова, чем судьба партии и государства.

Сталин хмыкнул, отошел к столу и начал набивать новую трубку. Надо отдать ему должное: руки его не дрожали.

Прошло несколько минут. Дверь приоткрылась, но вместо ожидаемых членов Политбюро на пороге возник Николай Власик. Начальник личной охраны выглядел встревоженным – вызов был внеплановым, в обход протокола. Он быстро окинул взглядом меня, сгорбленного над столом, и Сталина, застывшего у окна.

Сталин медленно повернулся.

– Николай, – голос Вождя звучал глухо, с тяжелым акцентом, который всегда усиливался в минуты напряжения. Его грузинский акцент стал сильнее – верный признак волнения – Встань у этой дэвери. Изнутри.

Власик вытянулся.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– Никого бэз моего разрэшения нэ выпускать, – Сталин поднял палец, акцентируя каждое слово, – и никого нэ впускать бэз моего личного приказа. Если кто-то попытается войти силой… особенно из людей Ягоды… Стрэлять бэз прэдупрэждения. Понял мэня?

Лицо Власика, обычно простоватое и грубое, мгновенно окаменело.

– Так точно, товарищ Сталин.

Он достал из кобуры вороненый «ТТ», с сухим щелчком дослал патрон в патронник и встал у косяка, превратившись в гранитное изваяние.

В коридоре вновь послышались шаги. Начали собираться вызванные.

Первым вошел Ворошилов. Климент Ефремович шагнул через порог уверенно, по-кавалерийски, но, увидев Власика с пистолетом в опущенной руке, сбился с шага. Его лицо, обычно румяное и живое, нахмурилось. Следом, сухо кивнув присутствующим, проскользнул Молотов, прижимая к боку неизменную папку.

Каганович и Орджоникидзе вошли вместе, оживленно переговариваясь. Серго, увидев меня, расплылся в широкой улыбке.

– О, товарищ Брэжнев! – его голос прогремел на весь кабинет. – Ну что, опять какие-то гениальные идеи? Зачем нас сдернули с коллегии наркомата, генацвале? Неужто мы теперь всем Политбюро будем гайки обсуждать?

Улыбка сползла с его лица, когда он наткнулся на тяжелый взгляд Сталина.

– Гайки тут ни при чем, Серго, – тихо произнес Сталин, не отходя от окна. – Тут мэханизм посложнее заржавел. Государственный. Садись.

В кабинете повисла тишина. Тихий бюрократ Андреев, вошедший последним, осторожно, стараясь не выделяться, занял место в углу.

Поскребышев снова приоткрыл дверь, пропуская Яна Берзина. За начальником Разведупра двое молчаливых техников в штатском вносили тяжелый кофр.

Ворошилов недовольно скривился – армейская верхушка на дух не переносила ГРУ, считая их выскочками, лезущими не в свое дело. Техники быстро, без суеты, водрузили шоринофон на полированный стол заседаний. Грубый металл аппарата, мотки проводов и лампы смотрелись на благородном дубе чужеродно, как осколок снаряда на обеденном столе.

Техник щелкнул тумблером. Лампы мигнули и загорелись ровным оранжевым светом. Берзин выпрямился.

– Готово, товарищ Сталин.

Сталин медленно прошел к главе стола. Он не сел. Оперся кулаками о столешницу, нависая над собравшимися.

– Товарищи, – начал он, и акцент стал еще заметнее. – Мы часто говорим о бдительности. Мы ищем врагов за границей. Срэди троцкистов. Срэди бывших. Но иногда… иногда мы кормим волка, думая, что это овчарка. И этот волк уже приготовился пэрэгрызть нам горло. Прямо здэсь.

Он кивнул Берзину.

– Включай.

Шорох пленки в тишине прозвучал как шум оползня. Затем сквозь треск прорвался голос.

«…Я не могу! Там охрана! Борисов не отходит ни на шаг!» – истеричный, срывающийся фальцет Николаева ударил по нервам.

И следом – второй голос. Спокойный, властный, обволакивающий, как удав:

«Охраны не будет, Леонид. Мы уберем барьеры. В Смольном ты пройдешь, как нож сквозь масло. Никто не спросит пропуск…»

Один из техников Берзина быстро прошел вдоль стола, кладя перед каждым членом Политбюро листки машинописной стенограммы. Молодцы! Ян Карлович подготовился на отлично.

Молотов тут же вцепился в бумагу, водя пальцем по строчкам. Орджоникидзе, глядя то в стенограмму, то на шоринофон, побледнел, рука его непроизвольно потянулась к левой стороне груди. У Орджоникидзе давно было больное сердце.

«Партии нужна встряска. Очистительная жертва… Убрать орган, чтобы спасти организм…»

Я смотрел на Ворошилова. Лицо наркома обороны медленно наливалось кровью, шея побагровела, кулаки сжались. Для него Киров был не просто соратником, он был близким другом. Впрочем, как и для Сталина.

Запись кончилась. Хвостик пленки хлопнул по катушке. Берзин выключил аппарат. Тишина, наступившая после, была страшнее крика.

– Кто… – Сталин обвел тяжелым взглядом присутствующих. – Кто второй участник разговора? Кто этот кукловод?

– Это голос сотрудника секретно-политического отдела Ленинградского УНКВД, – громко и четко произнес я. – Прямого подчиненного Медведя и Запорожца. А значит – человека Ягоды.

Ворошилов вскочил, с грохотом опрокинув тяжелый стул.

– Сволочь! – выкрикнул он, срываясь на хрип. – Сволочь зиновьевская… Это же переворот! Они Мироныча хотят убить, чтобы на его трупе в Смольный въехать!

– Сядь, Клим, – холодно бросил Сталин. – Не в одном Смольном дэло!

– Спокойно, – неожиданно ровно произнес Молотов. Он снял пенсне и начал протирать его, глядя в полированную поверхность стола. – Эмоции сейчас нам не помогут. Давайте рассуждать логически. Если это НКВД… Если нити ведут к Ягоде… То кто охраняет нас сейчас?

Вячеслав Михайлович поднял близорукие глаза на Сталина.

– Охрана за этой дверью – чья она? Наша? Или Ягоды?

Все взгляды, как по команде, скрестились на Власике, застывшем у двери, и на Сталине.

Сталин медленно прошел к столу, взял трубку, повертел ее в пальцах, но раскуривать не стал. С хрустом переломил чубук.

– Мы в кольце, товарищи, – тихо сказал он. – Как в восемнадцатом году в Царицыне. Только тэперь фронт проходит нэ по степи. Он проходит прямо по коридорам Кремля. Мы вырастили бешеного пса, товарищи. И он сорвался с цепи.

Он поднял глаза на Ворошилова.

– Тэперь вы понимаете, зачэм я вас собрал? Нам нужно рэшить, как пристрэлить эту тварь, пока она нас нэ покусала. И сделать это надо тихо. Чтобы не спугнуть всю стаю.

Первый шок прошел. Эмоции, вспыхнувшие было порохом, улеглись, уступив место тяжелому, тщательному анализу. В кабинете повисло напряжение, какое бывает в ставке перед генеральным сражением.

Из угла, где старался быть незаметным Андрей Андреев, раздался тихий, но отчетливый голос:

– Я не понимаю одного, товарищ Сталин. Если это заговор… Если Ягода и Енукидзе хотят власти… Почему Киров? Сергей Миронович – любимец партии, это верно. Но он лишь секретарь Ленинградского обкома. Почему они бьют в него, а не в голову? Почему не в вас, Иосиф Виссарионович?

Сталин медленно повернулся к карте Советского Союза, висевшей на стене. Он молчал, давая возможность высказаться другим.

Я понял, что это мой выход.

– Разрешите, товарищ Сталин? – я сделал шаг вперед. – Я много думал об этом. Логика здесь есть. И она страшная.

Все головы повернулись ко мне.

– Сергей Миронович Киров – второй по популярности человек в партии после товарища Сталина. Это факт. И Ленинградская партийная организация – это сила. Огромная, идеологически спаянная сила.

Подойдя к столу, я положил руку на стенограмму. Говорить такие вещи в лицо Вождю было рискованно, но полуправда сейчас не спасла бы никого.

– Если переворот произойдет в Москве, если они захватят Кремль и арестуют Политбюро, кто поднимет знамя сопротивления? Кто единственный обладает авторитетом, чтобы сказать: «В Москве – изменники!» и двинуть полки на столицу? Только Киров. Только Ленинград.

В кабинете стало очень тихо.

– Убирая Кирова, они обезглавливают единственную силу, способную помешать перевороту, – закончил я. – А это значит одно: в Москве у них уже все готово. В Москве у них «все схвачено». Им не нужно убивать вас, товарищ Сталин, прямо сейчас. Им нужно сначала обеспечить тишину в тылу. А вас они устранят вторым ходом. Во время открытого выступления против Советской власти.

– Устранят… – эхом отозвался Сталин. Он машинально коснулся шеи, словно проверяя, на месте ли голова. – Значит, ты думаешь, что Кремль уже в их руках?

Тут вмешался Ян Берзин. Он снял очки, и его близорукие глаза, обычно скрытые за стеклами, теперь смотрели на Сталина с пугающей прямотой.

– Иосиф Виссарионович. Вы сими знаете, что это так. Леонид Ильич прав. Удар по Кирову – это сигнал к атаке. Но главный нож уже занесен. Прямо здесь. За вашей спиной.

– Кто? – коротко бросил Сталин.

Берзин помолчал секунду.

– Вы понимаете, о ком я, товарищ Сталин. Этот человек ближе всех. Он контролирует вашу еду. Вашу машину. Каждое утро он касается вашего горла лезвием.

Молотов вздрогнул, его пенсне звякнуло о пуговицу френча. Ворошилов побелел.

– Карл Паукер, – мрачно произнес Сталин.

Имя повисло в воздухе, как клуб ядовитого дыма. Члены Политбюро тут же загалдели, обсуждая это имя.

– Точно, он. Дружок Ягоды. Такой же гад, как и он!

– Такой же любитель выпивки и красивой жизни.

– И все под хиханьки да под хаханьки. Шута горохового из себя строит!

Пока техники отключали питание и сматывали ленту, я оказался рядом с Берзиным.

– Ян Карлович, – шепнул я, едва шевеля губами, пока остальные рассаживались. – Кто такой Паукер? Я слышал фамилию, но…

Берзин покосился на Сталина, потом так же тихо, сквозь зубы, ответил:

– Карл Паукер. Начальник оперативного отдела ГУГБ НКВД. Личная охрана всей верхушки Политбюро.

– Насколько он опасен?

– Смертельно, – Берзин поправил очки. – Это не просто охранник. Он друг Ягоды, его глаза и уши здесь, в Кремле. Весельчак, парикмахер, поставщик заграничных пластинок и вин. Между прочим, как говорят – бреет товарища Сталина по утрам. Опасной бритвой. И он же организует поставки вина и еды и в квартиру, и на дачу Иосифа Виссарионовича. Если Ягода даст приказ…

Меня пробрал озноб. Выходит, Сталин жил под прицелом каждый день. Каждое утро, подставляя шею под лезвие. Представляю, что он сейчас чувствует… и как это может отразиться на судьбах тысяч людей.

Невольно я посмотрел на него. Сталин закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он постарел лет на десять. Предательство политическое он мог понять и простить. По крайней мере, Бухарин, как и Зиновьев с Рыковым, пока еще живы. Да и Троцкий тоже. Но предательство личное, предательство человека, которому он доверял свою жизнь в самом бытовом смысле… Это был удар под дых.

Власик, стоящий у двери, сделал шаг вперед. Его лицо выражало мрачное торжество.

– Товарищ Сталин, разрешите? – его бас разорвал оцепенение. – У Паукера пересменка через час. Он будет в караульном помещении, внизу. Я могу спуститься. Тихо. Скажу, что вы вызываете его на ближнюю дачу, а там, в коридоре, мои ребята его спеленают. Никто и не пикнет.

Сталин открыл глаза. В них больше не было растерянности. Только холодная, мертвая ярость.

– Действуй, Николай. Бэри его. Живым бэри, он нам еще пригодится. Но тихо. В мешок – и в подвал. Чтобы ни одна собака не узнала, что он арэстован. Для всех он – на спецзадании.

Власик коротко кивнул и, не отдавая чести, выскользнул за дверь.

Сталин повернулся к Ворошилову.

– Теперь ты, Клим. Если Паукер – это нож, то Ягода – это рука. Нам нужно отрубить руку.

Ворошилов уже раскладывал на столе схему Москвы, набросанную карандашом на листе бумаги.

– Я поднимаю гарнизон, Коба. Под видом внезапных учений.

– Нельзя просто начать перемещения войск, – вмешался я. – Ягода не дурак. Если он увидит, что армия вышла из казарм без его ведома, он поднимет ОДОН. Дивизия Дзержинского стоит в Балашихе и Реутове. Это десять тысяч штыков, броневики, артиллерия. Если они войдут в город – будет гражданская война на улицах Москвы.

– Значит, не войдут, – отрезал Ворошилов. Он ткнул толстым пальцем в карту. – Вот здесь. Шоссе Энтузиастов. Единственный путь из Балашихи. Я брошу туда 5−1 корпус имени Калиновского. У них силы серьезные – сотни Т-26 и Т-28. Они перекроют шоссе, заблокируют мосты. Мышь не проскочит.

– А Лубянка? – спросил Молотов. – Само здание? Там внутри сотни вооруженных чекистов.

– Лубянку окружит «Пролетарка», – продолжил Ворошилов. – Силы Московской Пролетарской дивизии. У них тоже есть танки – батальон Т-26. Выйдут на площадь, наведут пушки на окна. Психологическая атака. Как только они увидят сорокапятки, желание сопротивляться пропадет. Кабинетные крысы танков побоятся.