Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Следующие несколько дней слились для меня в одну бесконечную, выматывающую карусель.

Маховик следствия, вырванный из рук Ягоды, раскручивался теперь с пугающей скоростью. Кабинеты на Лубянке и в ленинградском Большом доме на Литейном наполнились новыми, неожиданными подследственными. Следователи из московской спецбригады работали на износ, сутками не выходя из-за столов. Местные чекисты, еще вчера считавшие себя хозяевами жизни, теперь ходили по коридорам с серыми, осунувшимися лицами. Многие понимали: скоро они сами сменят уютные кабинеты на камеры в Крестах. Летели головы высшего руководства ленинградского управления – Медведь, Запорожец и их приближенные уже давали очень интересные показания.

Хоть я и не входил ни в структуры следствия, ни в контролирующие их партийные органы, мне удалось почитать протоколы некоторых допросов. Случилось это, когда я выбил себе короткую командировку в Ленинград по делу, которое считал не менее важным, чем поимка террористов. Мы с Игнатом Новиковым ехали в НИИ Стали. Я пристраивал друга детства на работу, в проектную группу, которая занималась разработкой новых сплавов для танковой брони.

Разумеется, цель поездки была шире, чем просто пристроить сотоварища в престижный НИИ. Надо было проинспектировать, как идет работа по освоению новых марок легированных сталей. А вот по окончании официальной части, оставив Игната в лаборатории, я позвонил в Смольный и через Кирова получил разрешение ознакомиться с материалами следствия.

Когда в Управлении Ленинградского НКВд мне выдали пухлые папки с грифом «Совершенно секретно» и совсем свежие, ещене подшитые протоколы допросов, ятало ясно: накопали много. Следствие уже выбило из арестованных всю, или почти всю правду, и контуры заговора проступили с бесстыдной, как улыбка шлюхи, пугающей ясностью.

Первым делом я открыл показания Леонида Николаева. В общем, там я увидел именно то, что и ожидал: с сухих машинописных страниц на меня смотрел мелкий, тщеславный, обиженный на весь мир неврастеник.

Читать это было противно. Чекисты Медведя месяцами «разогревали» его, как лабораторную мышь. Следили за каждым его шагом, видимо, даже читали его дневники, где он изливал свою желчь. Его обиду искусственно раздували, направляя ее острие на первого секретаря. Из неудачника методично лепили инструмент для убийства.

Умелый психолог может так обработать дурачка, что тот сделает любую глупость по его указанию. Для людей 30-х годов, не знакомых с методами спецслужб, это могло показаться откровением. Но только не для меня. Нечто подобное я уже видел во время СВО, когда всякие идиоты по указанию спецслужб поджигали релейные шкафы на железных дорогах и кидали коктейли Молотова в военкоматы. И всё это – за 5 рублей сейчас и обещание миллионов потом. Воистину, дураки – золотой фонд спецслужб.

А дальше шла реконструкция самого теракта. План, который сработал бы безукоризненно, не успей мы перехватить Николаева.

Акция должна была выглядеть следующим образом:

Смольный. Длинные, гулкие коридоры бывшего института благородных девиц. Николаев, беспрепятственно пропущенный охраной, стоит в мужском туалете на третьем этаже. Там холодно, пахнет хлоркой. Он опирается на подоконник окна, выходящего прямо на подъездную аллею. Ждет. Нервно поглаживает в кармане рукоять готового к бою револьвера. На входе не отнимают оружие! Впрочем, чему удивляться, если даже в Кремле личное оружие забирают только на пороге кабинета Сталина?

Вот к подъезду плавно подкатывает машина Кирова. Николаев видит это. Выходит из туалета в коридор и сливается со стеной. Сергей Миронович поднимается по лестнице, идет по коридору. Николаев пропускает его мимо себя. Делает два быстрых, бесшумных шага следом. Вытягивает руку. И стреляет в затылок в упор. Шансов выжить – ноль.

Но в этом идеальном плане была одна загвоздка. Охрана. За Кировым всегда следовал его личный телохранитель Борисов. Пройти мимо него незамеченным было невозможно.

Как они собирались это решить? Ответ на вопрос нашелся в показаниях сотрудников охраны Смольного.

План был дьявольски прост и столь же циничен. В момент, когда Киров входил бы в здание, к Борисову должен был подойти кто-то из «своих» – оперативник ленинградского управления. Подойти с пустяковым вопросом. Спросить закурить, уточнить действие нового пропуска, передать привет от начальника. Всего десять-пятнадцать секунд заминки. Но за эти секунды Киров ушел бы вперед по коридору, а охранник отстал. Мишень осталась бы один на один с убийцей.

Нестареющая классика.

Ничего не меняется под луной. Всего-то две тысячи лет назад, на ступенях римского Форума, заговорщик Цинна точно так же подошел к здоровяку Трибонию – добровольному охраннику Цезаря, имевшему права присутствовать в Сенате. Непринужденно улыбаясь, отвлек его разговором у входа, не пуская внутрь. И диктатор вошел в зал заседаний совершенно один, прямо на кинжалы заговорщиков Брута и Кассия.

В общем, товарищи Ягода и Медведь готовились разыграть в Ленинграде идеальный римский сценарий. Только тоги сменили на суконные френчи, а кинжалы – на наган. Неоригинально, конечно. Но зачем менять то, что прекрасно работает?

Позже, уже в Москве, я ознакомился и с материалами московского следствия. Оно быстро миновало уровень ленинградских исполнителей и наведалось в кремлевские кабинеты. Теперь на стол ложились другие папки – сводные доклады, которые Берзин и новоиспеченный первый зам Агранов готовили для Политбюро.

Картина, вырисовывавшаяся из этих бумаг, не имела ничего общего с романтикой революционной борьбы. Никаких бомб, никаких баррикад. Это был заговор бюрократов. Так называемый «Клубок».

В те дни эпицентр власти незаметно сместился из Кремля на Ближнюю дачу в Кунцево.

Политбюро то и дело собиралось здесь, в обшитом деревом зале с камином. Обстановка была подчеркнуто домашней: на столе дымился чай, стояло грузинское вино, в камине потрескивали поленья. Но именно здесь, в уютных креслах, под неспешный звон ложечек о стаканы, сейчас перекраивалась политическая карта страны и решались судьбы сотен заговорщиков.

Невольно я оказался завсегдатаем этих ночных бдений, ночуя в Кунцево едва ли не чаще, чем у себя дома. Мой статус изменился: из полезного специалиста я превратился в человека «ближнего круга», доказавшего свою преданность делом. Сюда же приезжали Агранов и Берзин, докладывать о ходе следствия.

Выяснилось, что глава НКВД годами аккумулировал у себя на столе доносы на подпольные группировки троцкистов и бывших оппозиционеров, но не давал им хода. Он прятал эти дела под сукно, сохраняя людей как свой кадровый резерв. Он создал внутри карательного аппарата свое собственное государство, работающее исключительно на его личную власть.

Сценарий переворота поражал своей будничностью. Из показаний арестованного Карла Паукера стала ясна механика захвата Кремля. Никакого штурма не планировалось. В час «Икс» Паукер просто сменил бы караулы на ключевых постах на лично преданных Ягоде людей. Они бы открыли ворота и заперли нужные двери. Тихо, без единого выстрела.

История грехопадения Ягоды оказалась до смешного проста. Он, как и Енукидзе, оказался тот еще любитель «клубнички». На этой почве они и сошлись еще в 20-х. Менялись порнографическими открытками (прям как школьники), затем – и девочками. А среди работниц сексуальной сферы, как ни странно, оказалось очень много дам и «бывших». Прям как в песенке «и девочек наших ведут в кабинет» – среди кокоток времен НЭПа попадались мастерицы, обслуживавшие еще Великих Князей. Затем в бурные времена революции контингент этот пополнился деклассированными дамами всякого рода, вплоть до столбовых дворянок (в самом деле, не на работу же им выходить!). И вот эти-то дамочки между хиханьками и хаханьками то и дело задавали ценителю и эстету Генриху Григорьевичу разные интересные вопросы: а не хотите ли, товарищ замнаркома, по-старорежимному, как графья? Да не только меня, а и вообще все! Ведь как жили-то люди: хорошо жили! Не то что сейчас… Такой мужчина как вы, не должен ломать шапку перед каким-то ЦэКа… Хихихи, да что вы, что вы, вам показалось. Никаких контрреволюционных разговорчиков! Ну накажите меня, товарищ замнаркома, за это… Еще минетик? Ах, в попку? Да вы шалун!

Обычное дело. И в простых преступных сообществах для первого контакта с интересующим серьезных людей фраером часто засылают веселую такую дамочку. Она как бы невзначай делает разные предложения, и если фраер не ведется – сразу технично съезжает с темы. Типа – да я просто дурочка, болтаю чего не попадя, даже внимания не обращайте! Ну а если веется – тут уж приходят совсем другие люди и ведут совсем другие речи. Почему бы и нет, по подготовленному-то?

Так все и началось. Затем уже спевшаяся на «клубничке» сладкая парочка начала подтягивать к себе таких же любителей, «умеющих жить». Без особой системы, из разных сфер. Сначала вино, открытки, девочки. Потом – разные интересные разговоры. Странно что ко мне никого не посылали: видно, решили что владелец вишневого Студебеккера е может быть бессребреником и пламенным коммунистом.

Выяснялись все новые подробности. Однажды на даче Сталина Агранов, бледный, с темными кругами под глазами, зачитал опись имущества, изъятого при обыске на квартирах и даче Ягоды.

Это был длинный, отпечатанный на машинке список, до основания деконструировавший образ сурового большевика-аскета.

– … костюмы заграничного пошива – двадцать два. Рубашки шелковые импортные – около четырехсот. Антикварная посуда, сервизы… Коллекционные вина – свыше тысячи бутылок… – бубнил Агранов.

Обычное бытовое разложение. Жадность дорвавшегося до безграничной власти и бесконтрольных складов чиновника. Но дальше пошли куда более мрачные находки.

– Из потайного сейфа на даче изъяты… пузырьки с неизвестными химическими реагентами, ампулы, порошки.

Агранов оторвался от бумаг и пояснил:

– Товарищ Сталин, Ягода финансировал создание специальной токсикологической лаборатории. В обход всех официальных смет. Эти яды… они разрабатывались для медленного, не оставляющего следов устранения. Симптомы маскировались под сердечную недостаточность или пневмонию.

Сталин, раскуривавший трубку, даже не поднял глаз. Только чуть заметно дернулась щека.

Агранов перевернул страницу. Его голос стал еще тише, почти невыразительным.

– Из запертого шкафа в спальне изъято… Обширная коллекция порнографических карточек и альбомов, привезенных из-за границы. Свыше трех тысяч экземпляров. А также… специфические изделия из резины заграничного производства.

В кабинете повисла мертвая тишина. Я смотрел на лица членов Политбюро. В них не было ярости или страха. Только тяжелое, тягучее омерзение. Как будто мы все разом наступили во что-то грязное.

Сталин медленно выпустил клуб дыма. Он протянул руку, взял у Агранова последний лист описи, пробежал по нему глазами и брезгливо бросил на сукно стола.

– Слизняк. – тихо, с нескрываемым отвращением произнес он.

Берзин, стоявший у окна, кашлянул, нарушая тишину.

– И последнее, товарищ Сталин. Мы вскрыли черную бухгалтерию НКВД. Через подставные счета Ягода переправлял валюту за границу. И не только для оплаты услуг немецких осведомителей. Значительные суммы уходили структурам Троцкого.

Имя прозвучало. Пазл сошелся. Ягода снабжал деньгами своего официального, злейшего политического врага, готовя почву для его возвращения в роли марионеточного фронтмена. Понятно, что открытого перехода обратно к «старым порядкам» население не одобрило бы. Ягода и Енукидзе просто не могли обойтись без политического прикрытия: какой-то знаковой фигуры из оппозиционеров, способной «прикрыть» своим авторитетом возврат к капитализму.

Сталин медленно прошелся по ковру, раскуривая трубку.

– Генрих – интриган, но он не политическая фигура, – негромко произнес Хозяин, глядя на огонь. – Народ не пойдет за начальником полиции. И за генералами не пойдет. Им нужна была ширма. Знакомые лица, которые вышли бы на трибуну после переворота и заявили, что партия очистилась от узурпаторов.

Сталин остановился и тяжело посмотрел на сидящих за столом Берзина и Агранова.

– Следствию нужно копать именно в этом направлении. Ищите связи Ягоды с бывшей оппозицией. Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин. Трясите их контакты. Переворот без политического знамени – это бандитизм, а Генрих готовил смену власти.

Он затянулся и добавил, чеканя слова:

– И плотнее работайте по военным. Ягода – трус. Без штыков Тухачевского и его командармов он бы из своего кабинета на Лубянке даже носа не высунул. Военные должны были держать столицу в узде. Ищите, через кого шли переговоры. Ищи те связи среди военных!

– Оппозиция раздроблена, товарищ Сталин, – осторожно заметил Молотов, протирая пенсне. – Зиновьев и Каменев – политические банкроты. Кто мог стать связующим звеном между ними всеми?

– А развэ еще не ясно? – Сталин усмехнулся одними усами. – Иуда. Он сидит за океаном, но щупальца его все еще здесь. Троцкий.

Берзин с Аграновым удалились, члены Политбюро принялись яростно спорить, а я, услышав это имя, отстраненно откинулся на спинку кресла, погрузившись в собственные мысли. Слушая гул голосов, обсуждающих Троцкого, я внезапно осознал всю глубину деструктивной роли этого человека в истории страны.

Конечно, я не знал наверняка, был ли Лев Давидович реальным кукловодом этого заговора, или его образ просто удобно ложился в схему. Вполне возможно, что половина этих «право-троцкистских блоков» была липой, которую следователи Ягоды, а затем и их преемники, лепили ради карьеры и наград.

Но в одном я был уверен: кем бы ни выступал Троцкий – реальным вождем подполья, подставной фигурой или просто заокеанским пугалом, – его фигура генерировала тотальную паранойю. Одно его существование давало железобетонный повод для кровавой мясорубки. Людей сажали и расстреливали вполне реально, прикрываясь борьбой с его призраком.

И вот тут холодная, циничная мысль прошила мое сознание. Троцкого нужно устранить. Не дожидаясь сорокового года и ледоруба Меркадера. Прямо сейчас. Если отрубить эту мифическую голову, оппозиция лишится своего черного знамени, а Политбюро – главного повода для массового террора. Не будет Троцкого – не станет и десятков тысяч троцкистов, репрессированных за дело или без дела. Смерть одного эмигранта может стать предохранителем, который спасет сотни тысяч жизней.

Тут мои размышления прервал голос Кагановича.

– Аппарат НКВД прогнил насквозь, – горячо говорил Лазарь Моисеевич. – Берзин там сейчас авгиевы конюшни чистит, но это временная мера. Ян Карлович – армеец. Органам нужна твердая партийная рука.

– И чья же? – спросил Ворошилов.

– А ведь Николай предупреждал, – веско вставил Молотов. – Ежов еще полгода назад слал сигналы в ЦК. Писал докладные, что у Ягоды в ведомстве неладно, что Секретно-политический отдел мышей не ловит. У него нюх отличный.

Сталин медленно кивнул, соглашаясь.

– Верно. Николай Иванович проявил партийную бдительность. Правильный чекист, с пролетарской хваткой. Не то, что эти… эстеты.

– Он сейчас в Вене, в клинике, – напомнил Каганович.

– Пусть долечивается и срочно возвращается, – распорядился Сталин. – Будем поручать ему наведение порядка.

У меня внутри все оборвалось. По спине пополз ледяной пот, несмотря на жар от камина.

Ежов. Кровавый карлик. Маньяк, чье имя станет нарицательным синонимом террора. Опять это имя всплывает! Если Ежов возглавит НКВД на волне вскрытого заговора, да еще и получив от Политбюро карт-бланш на чистку, тридцать седьмой год начнется уже завтра.

Этого нельзя было допустить. Ни при каких обстоятельствах. Ежов не должен получить Лубянку. Ему вообще нельзя было доверять управление даже собачьим питомником.

Его нужно было валить. Срочно и грязно.

* * *

Следующим утром, свинцовым и дождливым, я ехал на Лубянку. Серое московское небо плотно лежало на крышах, словно придавливая город к земле. Телеграмма в Вену, скорее всего, уже отправлена. Положение там стабилизируется, австрияки со дня на день могут открыть границу, и тогда Ежов немедленно приедет в Москву. У меня оставались считанные дни, прежде чем Николай Ежов ступит на перрон Белорусского вокзала, чтобы принять из рук Сталина ключи от карательной машины. Допустить этого было нельзя.

Яна Карловича Берзина я застал в бывшем кабинете Ягоды. Военный разведчик выглядел так, словно третьи сутки вел непрерывный бой в окружении. Гимнастерка расстегнута на верхней пуговице, под глазами залегли глубокие тени, а на столе громоздились терриконы папок. Берзин, как впрочем, и я, днем с методичностью минера разгребал авгиевы конюшни НКВД, а ночами отчитывался перед Сталиным на кунцевской даче. Такой режим не мог не отразиться на нем.

– Проходите, Леонид Ильич, – глухо поздоровался он, отбрасывая в сторону очередную сводку. – Пейте чай, если найдете чистый стакан. Грязи здесь… на три трибунала хватит. И это мы только верхний слой копнули.

Повинуясь приглашающему жесту, я сел в глубокое кожаное кресло, в котором еще недавно вершил судьбы Генрих Григорьевич.

– Вы делаете важнейшую работу, Ян Карлович. Выжигаете заразу. Но я пришел поговорить о том, что будет дальше. О новом наркоме.

Берзин тяжело вздохнул и потер переносицу.

– Я слышал вчера, что вернее всего, им станет Ежов.

– Да. Ежов, – я подался вперед, понизив голос. – Ян Карлович, мы с вами реалисты. Вы знаете Николай Ивановича. И я знаю. Это человек с комплексом неполноценности, помноженным на садистские наклонности и абсолютную беспринципность. Если он сядет в это кресло, сразу начнет лепить заговоры там, где их нет, просто чтобы доказать свою преданность и полезность. Он зальет страну кровью. Мы получим террор, по сравнению с которым интриги Ягоды покажутся детской игрой.

Берзин долго смотрел на меня немигающим взглядом светлых, льдистых глаз.

– Согласен с вашей оценкой, – наконец произнес он. – Николай Иванович – истеричный и злобный функционер. Ему нельзя доверять даже управление ротой, не то что наркоматом. Но Хозяин видит в нем преданного пса.

– Значит, нужно сделать так, чтобы Хозяин побрезговал взять этого пса во двор, – жестко сказал я.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за окном гудят автомобильные клаксоны.

– Что вы предлагаете? – тон Берзина стал настороженным.

– Сыграть на опережение. Пока он в Вене. Вы – глава военной разведки. У вас там есть резидентура. Нелегалы. Нам нужна провокация. Скомпрометировать его так, чтобы это легло на стол Сталину до того, как Ежов пересечет границу. Моральное разложение, контакты с иностранцами… что угодно. Он должен сломать шею до того, как доберется до этого кабинета.

Произнося эти слова, я видел, как меняется лицо Берзина. Усталость исчезла, уступив место ледяному отчуждению. Армейская кость. Старая гвардия.

Он медленно поднялся из-за стола, заложил руки за спину и подошел к окну.

– Вы понимаете, что вы мне сейчас предлагаете, товарищ Брежнев?

– Да. Спасти страну от маньяка.

– Нет. Вы предлагаете мне сфабриковать компромат на члена ЦК, – отчеканил Берзин, не оборачиваясь. – Устроить грязную ловушку для «своего». Использовать агентурную сеть не против врагов государства, не против шпионов, а для внутрипартийной грызни.

Он резко обернулся, и в его глазах горел гнев.

– Мы – солдаты революции, Леонид Ильич. А не наемные убийцы и не шантажисты. То, что вы просите – это методы Ягоды! Подставы, фальшивки, шантаж. Если мы начнем действовать его методами, то чем мы лучше него? Ради какой бы «высокой» цели это ни делалось, грязь остается грязью.

– Знаете, Ян Карлович, не надо равнять убийцу и хирурга, пусть у обоих в руках ножи. Иногда, чтобы вырезать гангрену, нужно испачкаться в крови, – попытался возразить я. – Белые перчатки здесь не помогут!

– Мой ответ – категорическое «нет», – отрезал Берзин тоном, не терпящим возражений. Он сел обратно за стол, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. – Я не стану в этом мараться. И вам, Леонид Ильич, советую быть осторожнее с такими идеями. Иначе мы и оглянуться не успеем, как сами превратимся в тех, кого сейчас расстреливаем.

Спорить было бесполезно. Берзин был человеком чести, прямым как клинок шашки. А шашкой не делают хирургических операций в гнойниках.

– Простите за беспокойство, Ян Карлович, – сухо бросил я и пошел к двери.

Выйдя в длинный коридор Лубянки, я почувствовал, как колотится сердце. Отказ Берзина не отменил угрозы, он лишь усложнил задачу. Рыцарь революции умыл руки. Что ж, его право.

Но если честный солдат отказался стрелять в спину маньяку, значит, мне нужен другой человек. Тот, кому нечего терять. Тот, для кого провокации, ложь и шантаж – это не грязь, а искусство и единственный способ выживания.

Я развернулся и решительно зашагал по коридору к кабинету Первого заместителя наркома. К Якову Сауловичу Агранову.

* * *

Кабинет Агранова разительно отличался от аскетичной кубатуры, в которой забаррикадировался Берзин. Здесь толстые ковры скрадывали любой звук, пахло дорогим табаком и тонким заграничным одеколоном. Первый заместитель наркома был интеллектуалом от сыска, эстетом, предпочитавшим изящные многоходовочки грубому рубилову.

Когда я вошел, Агранов просматривал какие-то бумаги. Он выглядел уставшим, но в каждом его движении сквозила уверенность человека, который только что сорвал банк. Яков Саулович сыграл ключевую роль в разгроме своего бывшего шефа Ягоды, и теперь, несомненно, мысленно уже примерял на свою шинель наркомовские ромбы.

– Проходите, Леонид Ильич, – он радушно указал на кресло. – Чай? Кофе? Рад вас видеть. Дело «Клубка» близится к логическому финалу.

Я сел, отклонив предложение выпить, и дождался, пока секретарь плотно закроет за собой тяжелую дубовую дверь.

– Яков Саулович, – начал я негромко. – Вы проделали колоссальную работу. Без вашей хватки следствие увязло бы в бумагах.

Агранов мягко улыбнулся и благосклонно склонил голову, принимая комплимент.

– Но я пришел поговорить о будущем ведомства, – продолжил я, внимательно глядя ему в глаза. – Я только что с дачи. Слушал разговоры в Политбюро. Судя по всему, Хозяин считает, что аппарату нужна совершенно новая кровь. Вашей кандидатуры на пост наркома там нет.

Агранов аккуратно, кончиками пальцев, положил карандаш на зеленое сукно стола. Его лицо осталось вежливой маской, но в уголках губ пролегла резкая, жесткая складка, а взгляд на мгновение застыл. Он был слишком умен, чтобы тратить время на обиды. Он мгновенно просчитывал последствия.

– Кому же они доверяют? – ровным, почти светским тоном поинтересовался он.

– Николаю Ивановичу Ежову. Именно его планируют поставить во главе НКВД, как только он вернется с лечения из Вены.

В кабинете повисла тишина. Только мерно тикали напольные часы в углу. Агранов смотрел на меня, и я видел, как в глубине его зрачков бъются панические мысли. Николай Ежов, параноидальный и мстительный карлик, ненавидит старую гвардию Ягоды. Если он сядет в кресло наркома, – первым делом зачистит весь руководящий состав. И Агранов, как самый умный и опасный из них, пойдет под расстрел первым.

Иллюзии Якова Сауловича рассыпались в прах. Вопрос стоял уже не о карьере, а о физическом выживании.

– Между тем, – я немного подался вперед, понизив голос до доверительного полушепота, – у меня есть кое-какие сведения о том, что товарищ Ежов по своим моральным и деловым качествам совершенно не приспособлен к управлению чем бы то ни было. А особенно таким серьезным ведомством. Он просто псих. И если он получит власть, то утопит в крови всех. Включая нас с вами.

Агранов медленно откинулся в кресле. Настороженность в его глазах сменилась холодным, оценивающим блеском. Он понял, куда я клоню.

– Понимаю вас, Леонид Ильич, – тихо произнес он. – Так давайте поможем друг другу. И государству, разумеется. Оградим Хозяина от… кадровой ошибки.

Сделка состоялась. Без рукопожатий и клятв – мы просто скрепили наш союз общим врагом и общим риском.

Как только решение было принято, Агранов преобразился. Интеллектуал-чекист оказался в своей родной стихии провокаций и негласных операций.

– Он сейчас в Вене, – Агранов задумчиво потер подбородок. – Город удобный. Клиника, скука, свободное время. Николай Иванович, при всей своей внешней партийной аскетичности, крайне падок на выпивку и женское внимание. Мы организуем классический подход.

– Без лишней сложности, Яков Саулович. Нам нужен железобетонный результат.

– Обижаете. Все будет разыграно как по нотам, – усмехнулся Агранов. – Случайная симпатия. Миловидная горничная из местных. Пара бокалов вина. А затем, в самый пикантный момент – внезапный визит «представителей австрийской криминальной полиции». Или контрразведки. Громкий скандал. Для функционера ЦК за границей это конец карьеры. Ему предложат выход – замять дело в обмен на подпись под одним интересным документом о сотрудничестве.

– Он подпишет?

– Подпишет, – уверенно кивнул Агранов. – Он трус. А через три дня пакет с фотографиями из отеля и копией его расписки ляжет на стол Хозяину. После такого Иосиф Виссарионович ему даже должность управдома не доверит.

– Сколько времени вам нужно? – спросил я, поднимаясь.

– Мои люди в Европе работают быстро. Дайте мне четверо суток.

Я вышел из кабинета, прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре было по-прежнему сумрачно. Я шел к выходу, чувствуя на губах горький, пепельный привкус. Я только что сделал то, от чего брезгливо отказался Берзин – заказал грязную, подлую провокацию против члена ЦК, используя иностранную агентуру.

Мои руки больше не были чистыми. Я окончательно втянулся в эту безжалостную политическую мясорубку. Но, вспоминая будущие расстрельные полигоны тридцать седьмого года, я твердо знал: если цена за то, чтобы остановить кровавого карлика – моя собственная совесть, я заплачу эту цену не торгуясь.

Интерлюдия.

Николай Иванович Ежов стоял перед высоким, от пола до потолка, зеркалом в тяжелой позолоченной раме. Он был одет в хороший, купленный здесь же, в Вене, костюм, но ткань сидела на его тщедушной фигуре, мягко говоря, мешковато. Ежов хмурился, пытаясь придать лицу суровое, государственное выражение – взгляд будущего вершителя судеб, несгибаемого меча революции. Но из зазеркалья на него по-прежнему смотрел уставший, болезненный человек с колючими, бегающими глазками.

Чтобы заглушить комплекс неполноценности, он подошел к столику и плеснул себе в хрустальный бокал еще французского коньяка. Выпил залпом, не смакуя. По телу разлилось обманчивое тепло. Здесь, за границей, вдали от тяжелого взгляда Хозяина и кремлевских интриг, ему хотелось чувствовать себя всесильным.

В дверь негромко, деликатно постучали.

– Zimmerservice, – раздался приятный женский голос.

Ежов поправил галстук и буркнул: «Herein».

Вошла горничная – миловидная, русокосая австрийка с крахмально-белым передником поверх строгого платья. Она принесла свежие полотенца, но, встретившись взглядом с постояльцем, вдруг робко опустила глаза. В ее движениях сквозило то самое подобострастие, та смесь испуга и восхищения перед «важным иностранным господином», которых Ежову так не хватало в Москве, где каждый норовил указать ему на его место.

Девушка начала протирать пыль с полированного бюро, то и дело бросая на него быстрые, полные наивного любопытства взгляды. Ежов усмехнулся. Коньяк ударил в голову. Он подошел ближе. На ломаном немецком, мешая слова, он спросил, как ее зовут. Она ответила, мило краснея. Он предложил ей бокал вина – просто так, с барского плеча.

Она замялась, испуганно оглянулась на дверь, но бокал взяла. Опустошив его, девушка рассмеялась – искренне, звонко. Она смотрела на него снизу вверх, и в этот момент Ежов действительно почувствовал себя титаном. Он положил руку ей на талию. Она не отстранилась, лишь податливо вздохнула, признавая его силу и власть. Пиджак полетел на кресло, воротник рубашки был расстегнут. Николай Иванович торжествовал, упиваясь своим внезапным триумфом.

Тихий щелчок английского замка прозвучал как выстрел.

Дверь распахнулась. Ежов даже не успел отшатнуться от кровати, как номер озарился ослепительной, безжалостной вспышкой магния. Потом еще одной. И еще.

Горничная пронзительно вскрикнула, закрыла лицо руками и метнулась в угол.

Ежов, ослепленный, тяжело дышащий, судорожно натягивал на плечи рубашку. Прямо перед ним стояли трое. Один из них, невозмутимо меняя фотопластинку в громоздкой камере, сделал шаг в сторону. Вперед вышли двое мужчин в строгих темных пальто. Лица их были высечены из серого камня.

– Herr Yezhov, – произнес старший по-немецки с ледяной вежливостью. – Kriminalpolizei.

Второй мужчина тут же перевел на чистейший русский, без малейшего акцента:

– Господин Ежов. Полиция нравов. Мы вынуждены задержать вас по подозрению в аморальном поведении, применении насилия к местной гражданке и… возможном шпионаже.

Весь хмель, всё раздутое величие слетели с Николая Ивановича в одну секунду. Ноги его подкосились, и он грузно осел на край кровати.

– Вы… вы не имеете права, – прохрипел он побелевшими губами. – Я член ЦК! Я советский дипломат…

– У вас нет дипломатического иммунитета, вы находитесь здесь на лечении, – спокойно парировал человек, говорящий по-русски. Он кивнул на фотографа. – Завтра утром эти снимки, показания фройляйн и официальная нота будут переданы в советское полпредство. И в газеты. Вы знаете, как в вашей стране относятся к подобным… буржуазным разложениям?

Ежов знал. О, он знал это лучше кого бы то ни было!Для сталинского функционера это был не просто конец карьеры. Это был позор, исключение из партии, вполне возможно, подвалы Лубянки и, не исключено, в конечном итоге, – Соловки. Перед глазами поплыли черные круги. От титана не осталось и следа – на кровати сидела загнанная, дрожащая мышь.

– Впрочем, – голос инспектора смягчился, в нем прорезались деловые нотки. – Мы не заинтересованы в международном скандале. Австрийская сторона готова закрыть глаза на этот прискорбный инцидент. Все останется в этом номере, если…

Ежов поднял на него воспаленные, полные животного ужаса и надежды глаза.

– Что… что вам нужно?

Человек в пальто достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги с отпечатанным немецким текстом и изящную перьевую ручку. Положил их на столик, рядом с недопитым коньяком.

– Сущая формальность. Обязательство о негласном дружеском сотрудничестве. Просто ваша подпись, Николай Иванович.

Рука Ежова, когда он потянулся к ручке, дрожала так сильно, что перо царапнуло бумагу, оставив неровную кляксу. Но он подписал. Страх перед Хозяином был сильнее любой гордости.