Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Уборевич промолчал, лишь скептически хмыкнув. Подняв глаза к серому осеннему небу, я прислушался.

– Кажется, летят!

Действительно, в небе раздалось басовитое гудение. Мы уже приготовили противогазы, но… ничего не происходило.

Командарм Уборевич раздраженно постукивал стеком по голенищу сапога, а главный энтузиаст испытаний – начальник химического управления Степанов – то и дело нервно поглядывал на свои наручные часы, поминутно протирая запотевшие стекла очков.

Время атаки вышло пятнадцать минут назад.

Где-то там, за плотной пеленой низкой серой облачности, надрывно гудели моторы М-17. Звук то нарастал, вселяя надежду в сердце Степанова, то предательски удалялся куда-то в сторону дальних лесных массивов. Невидимая эскадрилья кружила над полигоном, словно слепой котенок, потерявший миску с молоком.

– Товарищ Уборевич а, ваши орлы что, заблудились? – с легкой издевкой поинтересовался я, поправляя лямки тяжелого противогаза.

Командующий БВО вдруг густо покраснел:

– Никак нет, товарищ Инспектор! Облачность… нижний край висит низко, визуальные ориентиры скрыты. Сейчас сориентируются и выйдут на боевой курс!

Прошло еще минут пять. Гул моторов стих почти окончательно – штурмовики явно улетели поливать ипритом соседние клюквенные болота. Уборевич, чье терпение окончательно лопнуло, вполголоса, но очень витиевато выматерился. Ждать у моря погоды, нарядившись в нелепые резиновые костюмы, командарму категорически не нравилось.

– Сигнальщиков ко мне! – рявкнул Уборевич. – Дайте красные ракеты в зенит! Соколы, ***! Может, хоть так нас найдут, курицы, мать их, слепые!

В серое небо одна за другой со свистом ушли три сигнальные ракеты, расчертив облака яркими дымными хвостами.

Слушая, как звук моторов снова начал приближаться, я задумался. Ситуация выглядела комично, но мне было не до смеха. Борисовский полигон – это их домашняя песочница. Они утюжили этот квадрат годами вдоль и поперек. И если наша хваленая авиация не может найти цель на родном полигоне при легкой облачности, то как же они собираются воевать над незнакомой территорией противника? А в дождь? А ночью?

Этот нелепый эпизод с сигнальными ракетами внезапно открыл мне глаза на колоссальную, системную проблему. У нас нет нормальной навигации. Как только летчик теряет землю из виду – он становится слеп и бесполезен. Я мысленно поставил себе жирную галочку: сразу после танковых и химических дел ВВС ждут масштабные, безжалостные проверки. Будем сбивать с них самоуспокоенность и выводить на нормальные показатели боевой работы. А не вот это вот все…

И вот, наконец, когда уже догорали ракеты, запущенные в серое небо в четвертый раз, со стороны бледного солнца с нарастающим ревом вынырнула эскадрилья бипланов Р-5 из состава химического авиаотряда.

Самолеты заходили на цель на бреющем полете. Как только они оказались над линией «обоза», из расположенных под нижними крыльями огромных сигарообразных баков вырвались плотные бурые и желто-зеленые шлейфы.

Летчики сбросили смесь иприта и люизита.

Степанов торжествующе поднял руку в толстой перчатке. Но дальше в идеальные кабинетные расчеты вмешалась суровая физика реальной атмосферы.

Во-первых, пилоты, инстинктивно боясь столкновения с землей и имитируя уход от огня зенитных пулеметов, прошли чуть выше правильной высоты сброса. Во-вторых, аэродинамические завихрения от пропеллеров и крыльев немедленно разбили плотную струю в легкую дисперсную дымку.

А затем свое слово сказал ветер.

Тот самый порывистый боковой ноябрьский ветер мгновенно подхватил ядовитое облако. На глазах изумленной комиссии смертоносный шлейф просто сдуло в сторону от ржущего и блеющего «обоза». Вместо того чтобы тяжелым одеялом осесть на тела условного противника, газы размазало по пустошам и унесло к далекому лесу, стремительно снижая концентрацию до безопасной.

Мы выждали положенное время. Дождавшись рассеивания остатков облака и пропустив вперед солдат химзащиты, которые щедро засыпали проходы хлорной известью, комиссия тяжело спустилась к траншеям.

Картина, представшая нашим глазам, была абсолютно обескураживающей и комичной.

Разумеется, нигде не было никакого смертоносного скопления газов. Овцы, которые по расчетам ВОХИМУ должны были уже лежать в страшных конвульсиях, меланхолично жевали пожелтевшую траву. Списанные лошади всхрапывали, испуганные недавним ревом авиационных моторов, но были абсолютно целы и здоровы. Ни язв, ни удушья. Если капли ВВ и попали на их шкуры, они просто скатились вниз, не причинив заметного ущерба.

Оружие массового поражения оказалось пшиком, фатально зависящим от направления легкого осеннего ветерка.

Я снял противогаз, с наслаждением вдыхая холодный воздух, и посмотрел на онемевшего комкора Степанова.

– Концентрация яда на позициях ничтожна, Михаил Иванович. Никто не умер, – я демонстративно остановил секундомер и достал из портфеля бланк. – Эксперимент окончен. Химическое оружие с воздуха по узким тактическим целям неэффективно. С сегодняшнего дня Специальная Техническая Инспекция официально снимает требование по установке ВАПов на новые штурмовики.

Уборевич снял свою маску и с откровенным удовольствием похлопал Степанова по плечу: – Вот вам и абсолютное оружие, комкор. Воевать, видимо, все-таки придется бомбами, пушками и сталью.

Я аккуратно заполнял акт осмотра, чувствуя, как в радостно стучит сердце. Прецедент создан. Отныне любая штабная догма могла быть разрушена секундомером и полигоном. Вот так и надо действовать! Проверять, экспериментировать. С теми же самыми танками: выкатим Т-26 с сорокапятками и пару прототипов с 25 миллиметровыми автоматами, да и проверим – кто из них быстрее и надежнее подавит десяток пулеметных гнезд. Я, конечно, в результатах не сомневался. Но ведь надо же официальный документ….

Вернувшись с продуваемого всеми ветрами Борисовского полигона в свой кабинет на Старой площади, я первым делом попросил вызвать ко мне Поликарпова.

Вскоре Николай Николаевич уже ждал меня в приемной. Когда он вошел, я молча протянул ему плотный лист бумаги. Это был официальный акт Специальной Технической Инспекции, категорично признающий применение ВАПов по тактическим целям на поле боя неэффективным и нецелесообразным.

– Поздравляю, Николай Николаевич, – я с удовольствием посмотрел на изумленное лицо конструктора. – Химики разбиты наголову. Можете официально выбросить ВАПы из техзадания. Идите и спокойно стройте свой летающий танк.

Поликарпов бережно, словно величайшую драгоценность, свернул документ и с чувством пожал мне руку. Одержав эту маленькую победу, он буквально вылетел из кабинета – творить.

Глава 11

После оглушительного провала химиков на Борисовском полигоне я решил, что останавливаться на достигнутом нельзя. Опыт с испытанием оружия в условиях, максимально приближенных к боевым, оказался невероятно эффективным.

Химическое оружие мы сбросили со счетов, но теперь в полный рост встал другой вопрос: чем именно вооружать перспективные штурмовики?. Пока что все рассуждения военных теоретиков и их пожелания к составу вооружения оставались чисто умозрительными. В кабинетах Наркомата обороны, в Управлении ВВС РККА царил настоящий хаос мнений. Кто-то требовал ставить на самолеты батареи из шести-десяти скорострельных пулеметов ШКАС, кто-то ратовал за тяжелые 37-миллиметровые пушки. Были энтузиасты, говорившие о ракетах, которых в нормальном виде еще толком не существовало, а кто-то настаивал на старых добрых бомбах – причем мнения разбегались от мелких калибров в кассетах до тяжелых фугасок по 50 или 100 килограммов.

Чтобы дать всем наглядное представление о реальной эффективности каждого вида оружия, я решил немедленно устроить новые натурные испытания. Происходило это в том же самом Белорусском военном округе, при полной поддержке командарма Уборевича.

Инженерным частям была поставлена задача отстроить на грунтовом шоссе полигона полномасштабный макет механизированной колонны на марше. За пару дней солдаты сколотили из досок деревянные повозки, расставили макеты грузовых машин, пушек и артиллерийских тягачей, а для имитации бронетехники притащили с баз хранения несколько списанных корпусов старых танков.

Для чистоты эксперимента мы задействовали те же самые бипланы Р-5 и двухмоторные Р-6, вооружив их всем доступным арсеналом.

Чтобы не быть голословным кабинетным критиком, я решил оценить работу авиации не только с земли, но и своими глазами из кабины.

Пробить подобную инициативу оказалось непросто. Пришлось связываться по ВЧ лично с начальником ВВС Алкснисом. Яков Иванович долго и витиевато ругался в трубку, ссылаясь на инструкции и мою номенклатурную должность. Пускать высокопоставленного Инспектора ЦК в «почти боевой» вылет, где другие экипажи будут бросать реальные фугасы и работать из пулеметов боевыми патронами, ему категорически не хотелось. Но в итоге командарм сдался, пробурчав, что ответственность за мою шею он на себя не берет.

– Приезжайте на Люберецкий аэродром, в расположение 57-й авиабригады. Комбриг – Петр Иванович Пумпур..

На полевой аэродром мы приехали еще затемно. Поздняя осень уже окончательно сдала позиции, уступая место зиме. Накануне вечером выпал первый, колкий и сухой снежок, а злой утренний морозец намертво сковал грязные лужи звонким льдом и щедро посеребрил инеем перкалевые плоскости выстроившихся в ряд бипланов.

Петр Иванович Пумпур, невысокий востроносый латыш, встретил меня со сдержанным напряжением. Судя по всему, скандал с химиками в ЗАпВО уже дошел до него, и теперь в авиабригаде ожидали от меня всяких подлянок.

Что, честно говоря, не так уж отличалось от истины.

Техники, кутаясь в промасленные тужурки, и дыша на озябшие руки паром, суетились вокруг машин. Вскоре стоянка наполнилась оглушительным, рваным грохотом – начали прогревать двигатели. Подготовка к вылету оказалась очень небыстрой – даже в этой, подмосковной бригаде, часто участвующей в парадах и считавшееся образцовой, средств механизации аэродромных работ было просто кот наплакал.

Тем не менее техники запускали одну машину за другой. Тяжелые моторы М-17 ревели, сотрясая фюзеляжи мелкой, лихорадочной вибрацией, которая передавалась даже через промерзшую землю. Ледяной поток воздуха, отбрасываемый вращающимися широкими лопастями, гулял по полю, забиваясь под воротник плаща и пробирая до самых костей.

Глядя на абсолютно открытые всем ветрам кабины самолетов, я невольно поежился. «Как же они вообще летают зимой? – мелькнула в голове зябкая, тоскливая мысль. – Тут ведь на высоте останешься без носа и щек!»

Натянув кожаный шлемофон, я забрался в тесное кресло штурмана-наблюдателя в одном из участвующих в налете Р-5ССС. Мотор взревел на полных оборотах, и мы оторвались от земли. Полет на бреющем оказался суровым испытанием. Перкалевая машина вибрировала, ветер бил в лицо, а земля внизу сливалась в сплошное зелено-бурое пятно. Когда наше звено вышло на цель, я с ужасом обратил внимание на крайне примитивную тактику пилотов. Большинство летчиков делали заход «поперек» колонны, а не вдоль дороги. Из-за этого вытянутая мишень находилась в прицеле буквально долю секунды.

Самолеты раз за разом штурмовали колонну. В дело пошли пулеметы ШКАС, а ракетные залпы мы попытались имитировать пусками сигнальных ракет и экспериментальными реактивными снарядами. При пролете на бреющем полете «как положено», точность бомбометания оказалась просто удручающей. Вокруг макетов вставали фонтаны земли, но это были сплошные недолеты и перелеты. К тому же выяснилась огромная проблема с качеством взрывателей – многие бомбы попросту не взрывались, глубоко уходя в мягкий грунт.

Вернувшись на аэродром, я вместе с Уборевичем выехал на полигон для детального исследования – нам нужно было понять, какие именно бомбы работают лучше всего.

Сначала мы осмотрели результаты применения крупных калибров. Мы поставили макеты и отбомбились по ним тяжелыми 100-килограммовыми фугасами (ФАБ-100). Результат разочаровал. Фугасные бомбы, даже сброшенные о средних высот, слишком сильно зарывались в землю до того, как срабатывал взрыватель. Вся чудовищная взрывная волна уходила вертикально вверх, как грязевой гейзер, и совершенно не поражала стоящие рядом повозки и грузовики. При этом точность бомбометания оставалась невысокой: «сотки» сбарсывать с малых высот нельзя: осколки могут повредить собственный самолет, или машины, заходящие на цель следом.

Затем мы обновили макеты (где-то просто пометили краской места попадания осколков) и снова провели бомбометание – на этот раз бомбами калибра 50 килограммов. Картина была схожей – слишком много энергии уходило в грунт, слишком мало осколков – в стороны.

Затем в ход пошла «мелочь». Самолеты атаковали колонну малыми бомбами: 40 кг, 25 кг, а затем и серией мелких осколочных авиабомб – АО-8, АО-10 и АО-20. Вот здесь результат оказался куда страшнее для условного противника. Мелкие осколочные бомбы не успевали глубоко зарыться и давали плотный веер осколков, изрешетивший деревянные грузовики и повозки.

Однако судить о радиусе сплошного поражения было сложно из-за постоянных ошибок прицеливания летчиков. Чтобы нивелировать этот человеческий фактор и получить кристально чистые цифры, мы продублировали данные статическими испытаниями. Мы просто раскладывали авиабомбы разных калибров на земле прямо среди колонны и производили наземный подрыв.

Вечером в штабе мы с комбригом подвели итоги. Цифры говорили сами за себя: по небронированной колонне на марше лучше всего работают именно мелкие осколочные бомбы. Крупный фугас давал огромную воронку, но поражал лишь одну-две машины. Десяток мелких АО-10, накрыв ту же площадь, превращали в решето целый взвод. Проблема заключалась лишь в том, что стандартные самолеты брали их слишком мало – не хватало бомбосбрасывателей, чтобы увесить крылья десятками мелких боеприпасов.

Стало понятно, что нашей авиации критически нужны кассеты. Только сбросив сразу сотню мелких бомбочек из одного контейнера, можно гарантированно накрыть маршевую колонну врага.

Вернувшись в Москву, я еще раз с холодной головой проанализировал результаты белорусских тестов. Математика войны была неумолима: по небронированным целям лучше всего работала «мелочь» – осколочные АО-10 и зажигательные ЗАБ-25.

Но перед глазами упорно вставали кадры кинохроники из моего прошлого-будущего: бесконечные, сытые немецкие моторизованные колонны, нагло ползущие по нашим дорогам летом сорок первого года. Чтобы остановить или хотя бы серьезно проредить такую стальную армаду, пары звеньев устаревших бипланов не хватит. Нужны массированные удары целых авиаполков, эшелонированные налеты, сотни тонн смертоносного груза, сброшенного с ювелирной точностью. В 41-м на колонны Гудериана бросали целые полки дальней авиации, имевшие возможность базироваться на дальних аэродромах – фронтовую авиацию немцы выносили на аэродромах активнее, чем дальнебомбардировочную.

Этому нужно было учиться уже сейчас. Бить и по колоннам, и, что еще важнее – по мостам, железнодорожным станциям, транспортным узлам, складам. Но где? Гонять самолеты над пустой степью, сбрасывая бомбы на фанерные щиты – это самообман. Нам нужна была реальная, масштабная мишень. Железнодорожная станция, каменные здания, перекрестки.

И тут меня осенило. Я вспомнил про грандиозную стройку канала «Москва – Волга» и создание Иваньковского водохранилища. Под воду должно было уйти множество деревень, но главное – под затопление попадал целый город Корчева. Я знал, что подготовка к этому шла уже несколько лет: с 1934 года деревянные дома там разбирали и перевозили, а вот каменные здания саперы планировали просто взрывать до основания.

Это же была невероятная, преступная расточительность! Зачем тратить государственный аммонал и человеко-часы инженерных частей на снос обреченного города? Его нужно отдать на растерзание авиации! Мы получим полигон, которого нет ни у одной армии мира.

* * *

С этой идеей я немедленно отправился к Наркому обороны Ворошилову. Разложив перед Климентом Ефремовичем карты, я с энтузиазмом изложил свой план: устроить над Корчевой беспрецедентные маневры в условиях, максимально приближенных к боевым. С разных сторон, имитируя реальную боевую работу, должны были лететь самолеты бомбардировочных полков, отбомбиться боевыми зарядами и вернуться.

Ворошилов слушал меня, и его лицо мрачнело с каждой минутой. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и отодвинул карту.

– Вы в своем уме, Леонид Ильич? – Нарком с нескрываемой иронией посмотрел на меня снизу вверх. – Вы предлагаете мне стереть с лица земли советский город силами наших же ВВС?

– Город всё равно исчезнет, Климент Ефремович! Каменные здания пойдут под срыв. Какая разница, заложат туда динамит саперы или их разнесет ФАБ-250 с бомбардировщика? Зато наши летчики научатся работать по реальной инфраструктуре!

Ворошилов тяжело оперся ладонями о стол и смерил меня холодным взглядом, в котором отчетливо читалось нарастающее раздражение.

– Вы забываетесь, Леонид Ильич, – ледяным тоном произнес Нарком обороны. – Кто вам дал право распоряжаться авиационными полками?

– Исключительно интересы будущей войны, Климент Ефремович, – попытался парировать я, но Ворошилов оборвал меня, раздраженно хлопнув ладонью по зеленому сукну.

– Интересы войны в этом кабинете определяю я! А вы, товарищ Председатель СТИ, путаете свои полномочия. Ваша Инспекция имеет право проверять, контролировать, ловить за руку бракоделов на заводах или секундомером замерять скорость на полигоне. Но вы не начальник Генштаба и не командующий ВВС!

Нарком вышел из-за стола и встал напротив меня.

– У вас нет никаких, слышите, абсолютно никаких прав приказывать военным округам проводить маневры такого масштаба. Поднять в воздух армаду, оголить аэродромы, сжечь тысячи тонн дефицитного бензина и направить полки на гражданский объект… Это не ваша епархия, Леонид Ильич. Соблюдайте субординацию.

– Но если этот объект всё равно приговорен к сносу! – не отступал я. – Это же бесплатная, очень реалистичная мишень! При желании мы можем устроить многоплановые учения: организация авианалета, взаимодействие бомбардировщиков и истребителей, бомбардировка реальными боеприпасами, имитация перехватов самолетами ПВО…

– Вы забываете о главном, товарищ Инспектор, – жестко отрезал Нарком. – Люди. Там еще живут люди. Большинство жителей переселят в Конаково, часть – в Кимры и другие населенные пункты. Но этот процесс длительный. Чтобы превратить город в полигон, нужно выселить тысячи людей экстренно, раньше срока. Наркомат обороны не имеет права отдавать приказы гражданским властям и НКВД. Я на себя такую политическую ответственность не возьму. И вам не советую.

Из кабинета Ворошилова я вышел с отчетливым пониманием: это тупик. Я уперся в глухую межведомственную стену. Пробить ее на уровне наркоматов было невозможно. Казалось бы – ну, идеальный вариант: есть пустой город, можно тренировать на нем ВВС. Но никто не хотел брать на себя ответственность за досрочное выселение тысяч людей ради авиационных маневров.

Оставался только один выход. Идти к Сталину. Поэтому, собрав в папку расчеты эффективности люизита из Белоруссии, заметки о сравнительном применении авиабомб на приложил к ним смету на экономию взрывчатки для сноса Корчевы и тяжело вздохнул. Только Вождь мог разрубить этот бюрократический узел одним росчерком пера.

* * *

В приемной товарища Сталина я просидел почти шесть часов. Ждать своей очереди пришлось долго: сначала у Вождя шло тяжелое совещание с металлургами, затем докладывал Нарком иностранных дел, а после него за массивными дубовыми дверями долго шло совещание по нефтехимической промышленности. Вся страна жила в изматывающем ночном ритме своего руководителя, и пробиться в этот график было настоящим испытанием на прочность.

Был тут и еще один не очень лестный мне аспект: мои акции у Сталина, очевидно, упали. Иначе меня приняли бы незамедлительно. Вот так вот: три месяца назад я был героем, разоблачившим заговор и утершим нос чекистам, а теперь – чем-то не угодил. У нас это запросто.

К полуночи, когда я уже механически допивал третий стакан крепкого, давно остывшего чая, ко мне неслышно подошел Поскребышев.

– Леонид Ильич, – едва заметно шевельнув губами, шепнул верный секретарь Вождя, наклонившись, чтобы забрать с моего столика пустой стакан. – Будьте предельно осторожны. Климент Ефремович ушел полчаса назад. Он успел доложить о вашей… инициативе с Корчевой.

Тут я, честно говоря, напрягся. Представляю, что он там порассказал!

– И каков был отзыв?

– Крайне негативный, – так же тихо ответил Поскребышев, не глядя на меня. – Нарком назвал вашу затею возмутительным самоуправством и опасной политической авантюрой. Готовьте аргументы.

«Ну вот в чем дело» – удовлетворенно подумал я, едва заметно кивая в знак благодарности. Дело было не только в межведомственной субординации или страхе перед досрочным выселением тысяч людей. Ворошилов, судя по всему, просто боялся.

Нарком обороны прекрасно видел, что я лезу в его епархию. Очевидно, он понимал, что я – крайне опасный соперник. Если я получу «свой» полигон и устрою реальные, а не парадно-картонные маневры, то непременно вытащу на свет божий истинное состояние наших ВВС. Все огрехи, приписки и недоработки в боевой подготовке, которые на поверку наверняка окажутся вопиющими. Вероятно, Климент Ефремович всерьез решил, что я под него копаю, целенаправленно собирая убийственный компромат, чтобы «подсидеть» и выставить его перед Вождем некомпетентным глупцом. А в этих коридорах таких вещей не прощали.

Не успел я додумать эту мысль, как зуммер на столе секретаря коротко и требовательно рыкнул. Поскребышев мгновенно выпрямился, вернув лицу привычное непроницаемое выражение, и кивнул на тяжелую дубовую дверь: – Проходите. Товарищ Сталин вас ждет.

В кремлевском кабинете Вождя стояла тяжелая, плотная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Было уже далеко за полночь.

Сталин неторопливо раскуривал трубку, прохаживаясь вдоль длинного стола, застеленного зеленым сукном. Я стоял навытяжку, ожидая, пока он заговорит первым.

– Мне докладывают, товарищ Инспэктор, что вы решили заняться уничтожэнием советских городов, – не повышая голоса, но с пугающей мягкостью произнес Сталин. Он остановился и посмотрел на меня в упор. – И делаете это через голову Наркома обороны. Чем вас так обидел городок Корчева?

– А не предлагаю уничтожать, товарищ Сталин. Я предлагаю утилизировать пропащий, обреченный на затопление объект с максимальной пользой для обороноспособности страны, – твердо ответил я, раскладывая на столе папки с фотографиями и сухими актами испытаний из Белорусского округа. – Климент Ефремович прав, ни у него, ни у меня нет полномочий на такие решения. Поэтому я здесь. Вопрос должен решить ЦК!

Сталин подошел ближе, скользнув взглядом по разложенным документам.

– Докладывайте. Бэз лирики. Только факты.

– Факты горькие, товарищ Сталин. Если завтра механизированный враг перейдет границу, наша авиация его не остановит. На полигоне в Белоруссии мы выяснили, что летчики не умеют бить по колоннам. Прицеливание никудышное, тяжелые фугасы просто уходят глубоко в мягкий грунт, не нанося урона. Тактики массированных ударов не существует. Наши соколы прекрасно летают на парадах, но если им прикажут уничтожить вражескую инфраструктуру, капитальные строения или транспортный узел – они не справятся. Фанерные щиты в голой степи не учат пробивать кирпич и бетон. Нам нужна реальная, сложная цель.

– И вы решили сделать мишенью жилой город, – Вождь выпустил густое облако дыма.

– Город Корчева и так приговорен, – я достал сметную документацию строителей канала «Москва – Волга». – Он попадает в зону затопления Иваньковского водохранилища. Подготовка уже идет: с 1934 года деревянные дома там разбирают, а каменные здания строители планируют просто взорвать до основания.

Я выдержал паузу, позволяя Вождю вникнуть в цифры, и выложил свой главный козырь:

– Товарищ Сталин, прямо сейчас государство собирается потратить драгоценное время саперов и тонны дефицитного аммонала просто на то, чтобы сровнять кирпич с землей. Зачем эта расточительность? Давайте отдадим каменную застройку авиации! Мы сэкономим взрывчатку на земле, а взамен ВВС получат уникальный, беспрецедентный полигон. Настоящие улицы, перекрестки, железнодорожную станцию. Мы на практике узнаем, как рушатся перекрытия от тяжелых ФАБов и как работают зажигательные бомбы в реальном квартале.

Сталин заложил руку за борт френча и снова зашагал по кабинету. Логика цифр и государственной экономии всегда действовала на него безотказно.

– Идея кажэтся разумной, – наконец произнес он, остановившись у окна. – Но есть одно большое «но». Люди. Там все еще живут люди, которых мы планировали переселять постепенно. На носу зима, а их просто нэкуда пэреселять!

– Именно поэтому я пришел к вам, а не в Наркомат обороны. Только вы можете скомандовать ускоренную эвакуацию. Я прошу дать поручение НКВД и Совнаркому форсировать переселение жителей Корчевы в Конаково, Кимры и другие населенные пункты. Дайте мне несколько месяцев на полное отселение города. Война не будет ждать, пока мы достроим канал по графику.

В кабинете снова повисла тишина. Сталин подошел к столу, долго смотрел на сметы саперов, а затем решительно взял в руку толстый красный карандаш.

– Опыт реальных бомбардировок действительно бесценен, – Вождь нажал кнопку вызова секретаря. Дверь тут же бесшумно приоткрылась, и на пороге появился Поскребышев.

– Александр Николаевич, подготовьте проект постановления. Подключить органы внутренних дел к экстренному завершению переселения жителей Корчевы. Срок – два месяца. А товарищу Алкснису передайте приказ: готовить сводные полки тяжелых бомбардировщиков к особым учениям над освобожденной территорией.

Когда Поскребышев исчез за дверью, Сталин тяжело посмотрел на меня. В его желтоватых глазах не было ни капли тепла, только холодный государственный расчет.

– Вы получили свой город-мишень, товарищ инспектор. Бюрократическую стену я вам сломал. Посмотрим, чему вы научите наших летчиков на этих руинах. Но запомните: если мы потратим такие колоссальные ресурсы впустую… вы ответите за это перед ЦК!

* * *

Два месяца спустя, за день до начала беспрецедентных стратегических маневров, я приехал в Корчеву. НКВД и партийные органы выполнили приказ Сталина в срок и с безжалостной эффективностью – город был полностью отселен. Мне в этом деле очень помог глава московской парторганизации Бочаров: он предоставил транспорт и помещение двух ДК для временного размещения выселяемых.

И вот я стоя на центральной (и единственной) улице этого крохотного городка, под моими сапогами скрипел январский снег, а вокруг стояла мертвая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах. Ее нарушал лишь порывистый ветер, с силой хлопавший незапертыми дверями и скрипящий распахнутыми ставнями. Город был пуст, но он казался еще «теплым». Повсюду виднелись следы поспешных, тревожных сборов: брошенная посреди двора сломанная телега, рассыпанная по снегу крупа, обрывки газет, гонимые сквозняком вдоль заборов.

Свернув в один из переулков, я подошел к крепкому дому из красного кирпича – кажется, до революции он принадлежал купцам Рождественским. Поднявшись на крыльцо, я остановился. На верхней ступеньке лежала забытая кем-то в суматохе переезда детская игрушка – вырезанная из дерева лошадка с облупившейся краской.

Подняв ее, я очистил от снега, сжал в ладони, и на меня внезапно навалилась невыносимая тяжесть осознания. Да, этих людей не убили. Им дали новые дома в Конаково и Кимрах. Да, этот город все равно ушел бы на дно Московского моря через пару лет. Но именно я своей волей вырвал их из родных стен раньше срока. Это я заставил матерей в панике паковать узлы, а отцов – бросать нажитое добро. Казалось, будто это я принес горечь разлуки с домом в сотни семей, превратив их уютный мирок в полигон.

Имею ли я право так играть чужими судьбами?

Я провел пальцем по вытертой деревянной гриве лошадки, и в этот момент перед моим мысленным взором всплыли совсем другие картины. Кадры из моего проклятого послезнания. Лето сорок первого. Черные от копоти остовы печей на месте сожженных белорусских деревень. Бесконечные колонны беженцев на пыльных дорогах, и истошный, сверлящий мозг вой пикирующих «Юнкерсов». Смерть, не разбирающая ни старых, ни малых.

Да. В этом-то все дело. Если сегодня я пожалею этот обреченный город, не дам нашей авиации научиться уничтожать врага, то завтра чужие самолеты безнаказанно сожгут тысячи таких же городов. Но уже вместе с жителями.

Эта мысль выжгла сомнения, вернув мне холодное, прагматичное спокойствие. Это была не жестокость. Это была страшная, горькая, но абсолютно необходимая прививка от будущей катастрофы.

Кивнув своим мыслям, я бережно поставил деревянную лошадку на перила крыльца. Прости, малыш. Твой город послужит великой цели. Спустившись по ступеням, я быстрым шагом направился к оставленной на окраине машине. Больше мне в Корчеве делать было нечего. По крайней мере, пока не придет время оценивать повреждения.

* * *

Следующее утро выдалось ясным и по-осеннему стылым. Мы стояли на передовом наблюдательном пункте, оборудованном на высоком лесистом холме в паре километров от Корчевы.

Рядом со мной стоял начальник ВВС РККА командарм Яков Алкснис и группа офицеров штаба. Отсюда открывался великолепный вид на обреченный город. Рядом со мной напряженно вглядывались в пасмурное небо командир тяжелобомбардировочной бригады Яков Вихров и командир 57-й авиабригады Петр Пумпур.

Военные деловито переговаривались, сверяли часы, разворачивали полетные карты и обсуждали сектора прицеливания. Для них раскинувшийся внизу город был просто гигантской, невероятно дорогой и сложной мишенью, огромной песочницей для отработки тактики.

А я смотрел на застывшую Корчеву в бинокль с торжественной и мрачной печалью, как на сакральную жертву, которую мы приносим на алтарь грядущей Победы.

Ровно в назначенное время в морозном воздухе зародился низкий, едва уловимый звук. Он быстро нарастал, превращаясь в плотную, вибрирующую волну, от которой мелкой дрожью отдавало в подошвы сапог. Это был рев сотен тяжелых авиационных моторов.

– Идут, – коротко бросил Алкснис, не отрываясь от бинокля. Командир тяжелой бригады Вихров удовлетворенно кивнул: это его подопечные только что порадовали начальство, своевременно выйдя на цель.