Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Ждать пришлось недолго. Дверь кабинета скрипнула, и на пороге появился Карп Сергеевич Юрченко, служивший инженером в НИИ ВВС РККА.

Я с интересом посмотрел на вошедшего. Это был молодой человек, невысокого роста, с высоким, открытым лбом мыслителя. Прямой нос и зачесанные по моде назад волосы придавали его лицу упрямое, целеустремленное выражение. Перед высоким начальством он держался чуть скованно, но в его глазах читался острый, живой интеллект практика.

Бажанов коротко представил нас друг другу и предложил инженеру сесть.

– Карп Сергеевич, Николай Николаевич обмолвился о вашей разработке, – начал я, не тратя времени на долгие предисловия. – Расскажите мне о вашем пулемете. В каком он сейчас состоянии?

Юрченко заметно оживился. Разговоры о собственном детище мгновенно сняли с него налет робости.

– Товарищ Брежнев, я в числе еще нескольких конструкторов работаю по теме сверхскорострельного пулемета. Тема важная, конкуренция колоссальная. Параллельно со мной проекты ведут товарищ Калинин по схеме с принудительной автоматикой, Шпагин работает над системой с разъёмным патронником, а Шелест вообще проектирует турбинный пулемет.

Голос инженера вдруг дрогнул, и в нем проскользнула нескрываемая горечь.

– Но по решению Артиллерийского управления все наши работы задвинуты, – вздохнул Юрченко. – Изготовление опытных образцов на Тульском оружейном заводе передвинуто на 1935 год. Так что пока мой пулемет существует только на ватмане, и все его характеристики – лишь в теории.

– Бумага стерпит, – кивнул я. – Поясните мне суть вашей работы. В чем главная особенность механики?

Инженер подался вперед, его руки сами собой начали описывать в воздухе невидимые узлы механизмов.

– Видите ли, Леонид Ильич, по моему глубокому убеждению, главная проблема ШКАСа и вообще любого пулемета высокой скорострельности заключается в том, что подвижные части – затвор и механика подачи – движутся слишком быстро и резко. Ударные нагрузки в крайних точках чудовищны. Из-за этого они просто ломают и рвут латунные гильзы. Мое же решение иное. Я применил кривошипно-шатунный механизм.

Он сцепил пальцы, показывая принцип работы.

– Кривошип позволяет сделать движение затвора абсолютно плавным, безударным. Разгон и торможение массы происходят по синусоиде. Гильза не испытывает рывков, а значит, система невероятно перспективна для наращивания темпа огня!

– Блестяще, Карп Сергеевич. Я абсолютно с вами согласен, – веско произнес я. Улыбка на лице инженера стала шире, но я тут же окатил его ледяной водой реальности. – Но калибр семь и шестьдесят два в авиации бесполезен. Это, можно сказать, прошлый век.

Юрченко растерянно моргнул, его руки опустились на стол.

– Ваш калибр слишком мал даже для оборонительного вооружения, не говоря уже о наступательном. Более того, старый русский винтовочный патрон имеет выступающую закраину. Этот рант крайне неудобен для быстрой автоматической стрельбы, патроны цепляются друг за друга в ленте.

Выдержав паузу, давая ему осознать сказанное, я затем выложил свои карты на стол.

– Поэтому я предлагаю вам бросить калибр 7,62. Сосредоточьтесь на более крупных калибрах. Нам нужен пулемет 12,7 миллиметра для оборонительных турелей и мощный автомат 25 миллиметров для неподвижного закрепления в крыле истребителя. У этих патронов нет закраины, они с гладкой выточкой. Это много более перспективное направление. Ваша плавная кривошипная кинематика в сочетании с тяжелым патроном без ранта – это то, что изменит правила войны в воздухе.

В кабинете повисла тишина. Конструктор явно был в замешательстве. Конечно, я понимал – Юрченко тяжело расстаться с разработанной им темой. Бросить вычерченный до последнего винтика проект и шагнуть в неизвестность крупного калибра, где нагрузки на шатун возрастут в десятки раз – это требовало и дальновидности, и мужества.

Наконец, он поднял на меня потяжелевший взгляд.

– Леонид Ильич… – медленно начал он. – Если будет обеспечено наличие должного финансирования, и мне дадут возможность сформировать свое КБ, я готов работать и над 12,7-миллиметровым, и над 25-миллиметровым автоматами.

– Вы получите полное содействие, – твердо пообещал я, протягивая ему руку через стол. – Считайте, что ваше собственное конструкторское бюро уже создается. И первое ваше задание в новом статусе: я жду вас на совещании в ЦАГИ, посвященном вооружению перспективного истребителя И-17.

Юрченко крепко, по-рабочему пожал мою ладонь.

– Там будут присутствовать ведущие авиаконструкторы страны, – добавил я, провожая его к двери. – Так что можно будет сразу, не откладывая в долгий ящик, подумать над сопряжением вашей будущей системы «пушка-самолет». Готовьтесь, Карп Сергеевич. Битва за вес и отдачу предстоит жаркая.

На этом мы расстались, и я, наконец, почувствовал, что мертвая точка пройдена. Жалко, конечно, что тема авиавооружения оказалась вне зоны моего внимания в предыдущие годы. Но, лучше поздно, чем никогда.

Через несколько дней я действительно собрал расширенное совещание. Местом встречи выбрали просторный, светлый зал в ЦАГИ. За большим дубовым столом собрался настоящий цвет нашей инженерной мысли – команда, роли в которой я жестко распределил заранее.

Я окинул взглядом этих людей. За идеальную внешнюю форму и общую аэродинамику отвечал Роберт Бартини. Конструкцию фюзеляжа, оперение и управление взял на себя Александр Яковлев, чей опыт создания легких спортивных машин был нам сейчас жизненно необходим. Разработку легкого, но невероятно прочного крыла с отличной механизацией поручили блистательному трио: Семену Лавочкину, Владимиру Петлякову и Павлу Сухому. Винтомоторной группой занимались молодые и очень перспективные Микоян и Гуревич. За шасси и механизацию отвечал Кочеригин. А кабину и вооружение курировал сам патриарх истребительной авиации Николай Николаевич Поликарпов – никто лучше него не знал, что именно нужно летчику в реальном бою.

И сегодня в этот закрытый клуб небожителей я привел молодого оружейника Карпа Юрченко.

Разговор начался по-деловому сухо. Как только Юрченко разложил свои эскизы кинематики, всем присутствующим сразу стало понятно: очень уж быстро эту пушку он не сделает. Самолет И-17 в значительной степени был уже готов, а вот что касалось нового крупнокалиберного автомата – здесь инженеру предстояло работать практически с нуля.

– Ждать мы не можем, – жестко резюмировал я, прерывая закипающие споры. – На первый выпуск И-17 мы будем ставить четыре пулемета ШКАС калибра 7,62, без вариантов. Ничего другого просто нет. А вот дальше, при модернизации машины, нам необходимо поставить крупный калибр.

Поликарпов одобрительно кивнул.

– В таком случае, ШКАСы решено ставить в фюзеляже. Таким образом при модернизации мы сможем оставить их на месте в качестве дополнительного огневого средства, когда в будущем установим пушки в крыло. Так будет гораздо меньше переделок всей конструкции.

Затем мы перешли к перспективному оружию. Долго и въедливо обсудили габариты пушки, после чего утвердили место установки – стык консоли и центроплана, чтобы стволы находились вне ометаемого диска винта. Кочеригин, поскольку шасси и ствол пушки будут находиться в крыле очень близко, тут же придвинул к себе синьки, прикидывая их взаимную компоновку.

И тут прозвучал вопрос, который перевернул весь ход совещания.

Поликарпов, как главный ответственный за вооружение, сдвинул очки на нос и внимательно посмотрел на Юрченко.

– Карп Сергеевич, – веско спросил он. – А какая расчетная сила отдачи будет у патрона вашей перспективной пушки 25 миллиметров?

Юрченко на секунду замялся, сверился со своими выкладками в блокноте и честно ответил:

– По моим прикидкам, отдача составит не менее четырех тонн. Скорее даже пять тонн.

За столом воцарилась громовая тишина. Все присутствующие были в глубоком шоке. Пять тонн! Это была не просто большая цифра, это был натуральный приговор.

Лавочкин, Петляков и Сухой – конструкторы крыла – переглянулись с нескрываемым ужасом.

– Вы в своем уме, молодой человек? – хрипло выдохнул Лавочкин, бледнея. – Мы рассчитывали силовую схему крыла на пулемет ШВАК-12,7! Там отдача многократно меньше! Удар в пять тонн просто оторвет нашему истребителю консоли прямо в воздухе при первом же залпе!

В зале повисла тяжелая тишина. Крыло истребителя и так-то в полете выдерживает чудовищные фронтальные нагрузки от набегающих потоков воздуха. Если добавить к ним нагрузку от отдачи в 5 тонн, крылья просто оторвет. Более того – даже если их усилить так что они выдержат и не разрушатся – самолет от такой отдачи может просто-напросто остановиться в воздухе, со всеми печальными последствиями от этого явления.

Первым тишину нарушил Александр Яковлев. Как главный конструктор, он всегда бился за каждый грамм веса и идеальную аэродинамику.

– Товарищ Брежнев, это абсурд. Пять тонн разнесут нашу машину в щепки при первом же залпе. Полностью переделывать силовую схему крыла – значит, проектировать новый самолет. – Он решительно отодвинул от себя синьки. – Предлагаю отказаться от идеи с пушкой и поставить два пулемета калибра 12,7 миллиметра. Этого вполне хватит.

Я лишь отрицательно покачал головой. В отличие от него, я прекрасно понимал, что для скоростного боя этого катастрофически мало. – Двенадцать и семь – это хорошо против деревянных бипланов, Александр Сергеевич. Но нам нужно уверенно сбивать цельнометаллические машины. Нужен калибр 20 или 25 миллиметров, чтобы один-два снаряда решали исход дуэли. К сожалению, классическая отдача нам этого сейчас не позволяет.

Все зашумели, пытаясь найти выход из положения. Обхватив голову руками, я склонился над схемами будущего самолета, отсекая от себя шум и собираясь с мыслями. Отдача. Очень сильная отдача. Другого выхода нет – нужна безоткатная артиллерия.

– Значит, нам нужно вернуться к схеме инженера Серебрякова, но кардинально ее изменить! – наконец, произнес я вслух.

Присутствующие удивленно переглянулись.

– Оригинальная схема Серебрякова – это стрельба двумя патронами в разные стороны для гашения импульса, – напомнил я, опираясь руками о стол. – Это откровенная глупость: двойной расход снарядов, двойной вес самой установки и двойной, абсолютно мертвый боезапас. Но мы можем пойти другим путем. Патрон 25×202 миллиметра очень мощный, он достался нам от зенитки, и для легкой авиационной пушки его энергия просто избыточна.

Взяв карандаш, я быстро набросал на пустом листе профиль орудия. – Что, если мы будем забирать примерно 30–40 процентов энергии выстрела и направлять ее в специальное заднее сопло? Мы будем стравливать раскаленные газы прямо из окна газоотводной автоматики. Выброс этой массы с колоссальной скоростью назад даст нам ту самую искомую «противоотдачу».

Яковлев тут же скептически прищурился, просчитывая конструкцию в уме.

– И ваша пушка сразу станет неподъемной гирей! – горячо возразил он. – Ведь вам потребуется длинное сопло, фактически толстостенная труба, которая выведет этот огненный конус выхлопа наружу, далеко за пределы крыла. Иначе струя выхлопа просто оторвет нам закрылки!

– Да, сама пушка станет тяжелее обычного, – парировал я, поворачиваясь к Лавочкину и Сухому. – Но зато нам не придется утяжелять и усиливать само крыло! За счет практически нулевой отдачи, которой больше не надо противостоять лонжеронами, силовой набор крыла останется тот, что мы рассчитывали на пулеметы ШВАК. Мы выиграем не менее сорока килограмм. А обшивку в месте выхлопа защитим местным усилением – стальной жаропрочной накладкой. То на то и выйдет!

По лицам конструкторов было видно, что моя парадоксальная арифметика веса заставила их задуматься.

– К тому же, товарищи, поймите: это лишь временная схема, – примирительно добавил я. – Авиация развивается стремительно. Когда у нас появятся более удачные, доведенные до ума пушки Юрченко или того же Серебрякова, когда мы освоим мотор-пушки в развале цилиндров, мы с радостью вернемся к классическим схемам без всяких сопел. По крайней мере, пушка Серебрякова уже почти что есть. А пулемет ШВАК 12,7 мм еще неизвестно, пойдет ли в производство. С ним, я слышал, большие проблемы. А на будущее – я повернулся к Юрченко – нам нужен новый боеприпас. Патрон 25×202, разработанный для зенитки, чудовищно силен для авиапушки. Снаряд вполне подходит, а вот гильза велика. В ней избыточно много пороха.

Юрченко понимающе кивнул.

– Карп Сергеевич, ваша кривошипная автоматика очень перспективна, но даже она не спасет крыло, если мы оставим зенитный патрон с его отдачей в пять тонн. Ее нужно укоротить. Нам нужен специализированный, чисто авиационный боеприпас – примерно 25×130 или 25×140 миллиметров. Дмитрий Федорович, завтра же сделайте докладную на имя товарищей Алксниса, Бажанова и в Политбюро.

Устинов тут же начал записывать задание.

– Уменьшение длины гильзы и объема порохового заряда кардинально снизит импульс отдачи, – жестко резюмировал я. – Да, начальная скорость снаряда немного упадет, но сам снаряд останется тяжелым, фугасным и смертельно опасным для любого самолета. Зато он будет бить по конструкции нашего истребителя куда слабее. Только под такой, сбалансированный патрон, в сочетании с хорошим дульным тормозом, вы и создадите для нас по-настоящему удачную авиапушку с кривошипным затвором и нормальным, классическим исполнением. А пока вы ее проектируете и испытываете – мы полетаем с «трубой»

Напряжение, висевшее над столом во время споров об отдаче, немного спало. Решение было найдено, роли распределены. Я откинулся на спинку стула и обвел взглядом уставших, но воодушевленных конструкторов.

– Ну что ж, с артиллерией мы концептуально разобрались, – я пододвинул к себе стопку общих компоновочных синек. – Но раз уж мы все здесь собрались, давайте не терять времени и обсудим смежные вопросы. Показывайте, что у нас по планеру и системам.

Александр Яковлев, воспользовавшись паузой, поспешил доложить хорошие новости:

– По силовой установке есть подвижки, Леонид Ильич. КБ Климова практически завершило освоение лицензионного двигателя М-100. На стендовых испытаниях мотор уверенно отработал сто двенадцать моточасов. Этого уже вполне достаточно для официальной передачи двигателя на государственные испытания.

– Отлично, Александр Сергеевич, – кивнул я. – Но рисковать пока не будем. Первый летный экземпляр И-17 мы всё равно будем собирать с оригинальной французской «Испано-Сюизой». Нам нужно облетать планер без сюрпризов от не доведенного до ума советского мотора. А вот на серию уже пойдет М-100.

Яковлев согласно кивнул, а я тем временем углубился в изучение чертежей кабины пилота, за которую отвечал Поликарпов. Мой взгляд скользнул по приборной доске, перешел на козырек и вдруг споткнулся о странную деталь.

Присмотрелся внимательнее и почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Прямо сквозь лобовое стекло, в фонарь кабины был вставлен длинный трубчатый телескопический прицел.

– Николай Николаевич, – я поднял глаза на Поликарпова, стараясь сдержать эмоции. – А это еще что за подзорная труба торчит перед лицом пилота?

Поликарпов удивленно сдвинул брови:

– Оптический прицел ОП-1, Леонид Ильич. Стандартный. Точно такой же мы ставим на бипланы И-5 и И-15. У него отличное приближение…

– Убирайте, – резко оборвал я его, хлопнув ладонью по чертежу. – Немедленно убирайте этот архаизм. Вы понимаете, что вот именно это – те самые прицелы, которые заставляют строевых летчиков сомневаться в самой осуществимости концепции скоростного истребителя!

В зале снова повисла тишина. Конструкторы, только что выдержавшие битву за пушки, удивленно смотрели на меня.

– Скорости растут! – я обвел их всех горящим взглядом. – В маневренном бою на пятистах километрах в час пилоту нужно видеть всё полусферу, крутить головой на триста шестьдесят градусов! А вы предлагаете ему прильнуть одним глазом к этой окулярной трубке? Да у нее катастрофически узкое поле зрения, колоссальные трудности с прицеливанием и абсолютное неудобство в эксплуатации! Вдобавок, при жесткой посадке летчик просто разобьет об эту трубу лицо.

Я глубоко вздохнул, возвращая себе хладнокровие руководителя. Оружие будущего требовало прицелов будущего. Тем более, что никто из присутствующих ни в чем не виноват. Авиаконструкторы пользуются теми прицелами, что им предоставила промышленность.

– Придется, товарищи, решить еще одну задачу: разработать коллиматорный прицел. Светящаяся прицельная сетка должна проецироваться на наклонное стекло. Летчик должен смотреть в прицел обоими открытыми глазами, не теряя периферийного зрения.

Поликарпов задумчиво потер подбородок: – Оптики из Ленинграда уже вели предварительные работы по коллиматорам… Думаю, мы сможем форсировать эту тему для И-17.

– Форсируйте. И это только первый шаг, – добавил я, вспоминая виденное мной в будущем.

Мое послезнание подсказывало, что настоящий прорыв в воздушной стрельбе произойдет, когда на самолетах появятся автоматические гироскопические прицелы. Я прекрасно помнил, что именно они решат самую сложную, самую кровавую математическую задачу воздушного боя – проблему правильного упреждения.

– Параллельно с коллиматором, – медленно произнес я, – я ставлю задачу начать разработку системы корректировки огня на основе гироскопов.

Конструкторы переглянулись. Слово «гироскоп» у них ассоциировалось скорее с авиагоризонтами или автопилотами тяжелых бомбардировщиков, но никак не с прицелами.

– В маневренном бою летчику невероятно сложно на глаз рассчитать, на сколько фигур вперед нужно брать упреждение при стрельбе по идущей на вираж цели, – пояснил я свою идею. – Мы должны создать механический вычислитель. Гироскоп, связанный с прицельной сеткой. Реагируя на угловую скорость разворота нашего истребителя и его перегрузку, гироскопический механизм будет сам, автоматически смещать светящуюся марку на стекле в нужную сторону! Летчику останется только наложить эту смещенную марку на вражеский самолет и нажать гашетку. Всю математику упреждения прицел возьмет на себя.

В глазах Поликарпова мелькнуло неподдельное восхищение. Как человек, создавший не один истребитель, он мгновенно оценил масштаб задумки.

– Интересная мысль! Это сделает каждого нашего среднего пилота снайпером, Леонид Ильич, – с энтузиазмом произнес он. – Но это чертовски сложная задача для прибористов.

– Значит, пусть начинают ломать голову уже сегодня, – жестко отрезал я. – С таким прицелом наш летчик гарантированно перепилит маневрирующего врага первой же очередью.

Свернув чертеж с перечеркнутой «подзорной трубой», я передал его Поликарпову.

– Истребитель – это единый комплекс, товарищи. От правильного патрона, орудия с приемлемой отдачей до гироскопического прицела, который сам считает упреждение. И в этом комплексе не должно быть слабых мест. Формулируйте ТЗ. У нас много работы!

Глава 8

Совещание в ЦАГИ завершилось. Конструкторы, возбужденно переговариваясь и сворачивая синьки чертежей, потянулись к выходу. Я тоже сложил свои записи в папку и собрался уходить, когда ко мне подошел Александр Яковлев.

– Леонид Ильич, задержитесь на пару слов, если можете, – негромко попросил он.

Я кивнул, и мы дождались, пока за последним участником закроется тяжелая дубовая дверь. Оставшись со мной наедине, Яковлев перестал скрывать эмоции. Он выглядел смущенным и явно недовольным, губы его были плотно сжаты.

– Слушаю вас, Александр Сергеевич, – я присел на край стола.

– Леонид Ильич, мы ведь с вами по пути в Америку очень подробно обсуждали концепцию нового тяжелого двухмоторного штурмовика, – вежливо, но с явной, плохо скрываемой обидой начал Яковлев. – Однако сегодня я случайно узнаю, что конструирование этой машины полностью отдано Николаю Поликарпову. Причем он будет делать ровно ту схему, которую мы с вами тогда и выработали – двухбалочный, двухмоторный цельнометаллический самолет!

Он развел руками, искренне недоумевая от такой несправедливости.

– Как же так? Я был абсолютно уверен, что эту машину буду делать я и мое конструкторское бюро!

Глядя на его возмущенное, полное амбиций лицо, я чувствовал, как из «прошлой жизни» всплывали исторические хроники. Конечно, я помнил из истории, что этот талантливый, но невероятно тщеславный и пробивной человек сначала стал личным референтом и любимцем Сталина, получив право входить в кабинет вождя в любое время и открывая дверь едва ли не ногой, а затем – замкнул на себя огромную часть авиапромышленности.

Яковлев, несомненно, гениальный конструктор, но он был еще и опасный аппаратный хищник. Дать ему сейчас в руки еще и штурмовик – значит позволить ему слишком быстро набрать авторитет. Сталин любит выдвигать молодых талантливых и амбициозных, и это совершенно правильный подход. Только вот мне конкуренты на самом верху категорически не нужны. Место главного технического фаворита Сталина я твердо намеревался занять сам. Эту дорогу к трону нужно было перекрыть прямо сейчас.

– Простите, Александр Сергеевич, но вы что-то путаете, – мой голос прозвучал подчеркнуто сухо и жестко. – У вас государственное КБ, а не частная лавочка.

Ледяной тон заставил Яковлева осечься.

– Вам поручен сложнейший перспективный скоростной истребитель. Это машина, которая определит облик нашего неба. С ней еще непочатый край работы! Вам предстоит доводить ее до ума, лечить детские болезни, совершенствовать и модифицировать еще долгие годы.

Произнося все это, я распалялся все больше, постепенно повышая голос.

– Какие еще штурмовики? Это абсолютно выходит за рамки физических сил и возможностей вашего КБ. Вы надорветесь сами и сорвете мне выпуск истребителя. А это сейчас – абсолютнейший приоритет! Поликарпов сейчас практически свободен. Именно поэтому заказ и отдан ему. Конечно, тяжелые машины – это не его профиль. Но и не ваш тоже.

Яковлев попытался было открыть рот для возражения, но я обрубил дискуссию приказным тоном:

– Решение принято окончательно. Сосредоточьтесь на порученном вам партией деле. Занимайтесь своим истребителем. Учитесь. Вам предоставлена блестящая возможность – работать рядом с выдающимися советскими авиаконструкторами. И, пожалуйста, товарищ Яковлев – больше не задавайте мне таких странных вопросов!

Последние слова я прочти прорычал. Конструктор побледнел. Его гордость явно была уязвлена, но спорить с прямым начальством он не решился.

– Извините, Леонид Ильич. Разрешите идти? – сухо, сквозь зубы выдавил он.

– Идите.

Яковлев развернулся и быстро вышел из зала. Глядя ему вслед, я физически чувствовал возникшее между нами тяжелое, мрачное отчуждение. Он ушел недовольным, затаив глубокую обиду. Нда… С ним еще будут проблемы. Самое главное – не позволять ему выйти на Сталина. А то он, пожалуй, наворочает, задвинув талантливых конструкторов и пропихивая свои, не всегда удачные конструкции. Придется его осаживать, в том числе идя на конфликт. Но это, увы, абсолютно неизбежная плата за удержание контроля над авиапромышленностью и за мое собственное политическое будущее.

* * *

Прошло несколько дней. Если в авиационных КБ кипела созидательная работа, то в высоких политических кабинетах сгущались грозовые тучи. Следствие по делу о заговоре Ягоды стремительно набирало ход. Политбюро то и дело собиралось на закрытые обсуждения этих дел, и вскоре в кулуарах начался серьезный разговор о масштабной реформе спецслужб.

Дело в том, что Николай Ежов в результате наших с Аграновым интриг оказался выброшен с вершин власти. А ведь именно он до недавнего времени от лица ЦК курировал спецслужбы и кадры! Получалось, что могущественный НКВД, кроме верхушки руководства, внезапно лишился и своего главного партийного куратора. Вся правоохранительная и карательная система оказалась критически разбалансирована – многие начальники управлений в самом НКВД тоже оказались под следствием. На самом верху встал вопрос о том, что всю эту структуру нужно немедленно перетрясти и ввести новую, жесткую систему контроля.

Однажды вечером меня вызвали в Кремль, в кабинет Сталина.

Вождь выглядел хмурым и озабоченным. Он долго, тяжелым, размеренным шагом ходил по кабинету, молча курил свою знаменитую трубку, и лишь затем остановился напротив меня.

– Нам надо установить крепкий контроль за органами, – произнес он, пронзительно глядя мне в глаза. – Вы тот, кто сможет навести там порядок.

Предчувствуя неладное, я внутренне напрягся.

– Есть мнение, что вы должны занять пост секретаря ЦК, стать председателем Комиссии партийного контроля и взять на себя кураторство над органами госбезопасности, – ровным голосом закончил Сталин.

Кровь отхлынула от лица. По сути, Сталин предлагал мне занять место Ежова! Я – инженер, технократ, строитель заводов и самолетов. И совершенно не собирался лезть в эту кровавую мясорубку и становиться главным инквизитором страны. Во-первых, это очень опасные игры. Во-вторых, мне совершенно некогда: технические вопросы, поглощали меня с головой. А если учесть еще и планы вплотную заняться положением дел в РККА…. В общем, некогда мне репрессии разводить.

Нужно было срочно найти веский аргумент, чтобы отвести от себя эту чашу, но так, чтобы не вызвать подозрений в трусости или нежелании выполнять партийный долг.

– Товарищ Сталин… – я искренне удивился, стараясь подобрать слова. – Но ведь КПК сейчас возглавляет Лазарь Моисеевич Каганович. Разве он просил освободить его от этого поста?

Мой осторожный вопрос вызвал совершенно неожиданную реакцию. Сталин вдруг покраснел от гнева.

– Нэт. Нэ просил, – резко, с сильным грузинским акцентом бросил он. – Но разве это дэло, что инженэр разоблачает масштабный заговор, а председатель КПК нэ сном нэ духом про него нэ знает?

Вождь раздраженно махнул рукой, словно отсекая невидимую преграду.

– Это черти что. Лазарь мышей нэ ловит. Гнать его с этого поста!

В кабинете повисла тяжелая пауза. В очередной раз я заметил, что Сталин может очень жестко и безжалостно «приложить» даже самых близких и преданных товарищей. Каганович был и оставался одним из его вернейших соратников, но стоило тому оступиться, проявить некомпетентность, дать слабину – и вождь был готов снести его без малейших колебаний.

Это была особенность его характера – довольно неприятная, пугающая, но, возможно, абсолютно необходимая для удержания власти в нашей гигантской, бурлящей стране.

И сейчас этот безжалостный взгляд требовал ответа от меня.

В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Колючий взгляд вождя требовал ответа, и я понимал, что сейчас иду по лезвию бритвы.

Стоя навытяжку, я лихорадочно соображал. В партии не принято отказываться от поручений; действует негласный, но железный принцип: «куда партия пошлет, туда и надо идти». Ответить прямым отказом – значит проявить политическую близорукость или, что еще хуже, трусость. К тому же, я совершенно не хотел лезть в карательную систему и усугублять отношения с Кагановичем. Нужно было отступить виртуозно и тактично.

– Товарищ Сталин, – дипломатичным тоном начал я. – Глубоко признателен за такое высокое доверие. Но прошу вас учесть один факт. Все-таки я инженер, техник. На мне сейчас завязаны критически важные проекты по линии конструирования. Новые скоростные истребители, перевооружение авиации на крупный калибр, бронетехника. Если я сейчас с головой уйду в чистки системы НКВД, а затем и всего партийного аппарата, мы сорвем сроки перевооружения армии. Именно за чертежной доской и в цехах я могу принести наибольшую пользу партии и стране.

Сталин перестал раскуривать трубку. Он слушал внимательно.

– Что же касается контроля над органами… – осторожно продолжил я. – Я считаю, что контроль над такой сложной, важной и опасной машиной должен быть раздробленным. Нельзя отдавать его в одни руки. За НКВД должны присматривать несколько независимых глаз, и Комиссия партийного контроля – лишь одни из них. Но я – технократ. У меня нет должного авторитета в партии, чтобы занять такой пост. Там может быть только один человек.

– Кто? – коротко бросил Сталин.

– Товарищ Киров. Он пользуется огромным уважением народа, партии и военных. Он талантливый организатор и сможет все наладить.

Сталин снова зашагал по кабинету, обдумывая предложенную комбинацию. – Но у Кирова много обязанностей в Ленинграде. Сможет ли он сочетать их с работой в КПК?

– Думаю, да. Если дать ему хорошего, энергичного заместителя.

– Кто это может быть?

– Товарищ Мехлис.

Произнося это имя, я внутренне усмехнулся. Лев Мехлис был известен всей партии как феноменальный крючкотвор и дотошный формалист. Если его настропалить именно на надзор за НКВД, он своей бюрократией свяжет следователей по рукам и ногам. Он будет буквально заставлять их выполнять каждую букву закона, требовать бумажку на каждый чих. А там, где правит параграф, не остается места для выбивания показаний в подвалах – никаких незаконных методов и пыток.

Вождь, однако, не собирался отступать от своей идеи.

– Ладно, – медленно произнес он. – Товарищ Мэхлис, конечно, исполнителен, известен в партии и может быть полэзен на этом посту. Но нэ хотите ли вы быть вторым заместителем?

Вот он, момент истины. Пришло время задвинуть Хозяину мою затаенную идею.

– У меня есть другое предложение, товарищ Сталин, – твердо сказал я. – В следственных делах, связанных с промышленностью, катастрофически не хватает грамотной технической экспертизы. Прокуратура и следователи часто заявляют, что решение инженера было бесхозяйственным, технически неосуществимым или попросту вредительским. А на деле это часто оказывается просто следствием некомпетентности самих проверяющих. Чекисты блестяще выявляют шпионов, но они не хозяйственники и не инженеры! Они не могут отличить преднамеренную диверсию от оправданного технического риска, управленческой или конструкторской ошибки. В результате под одну гребенку попадают и враги, и новаторы. Мы вырубаем не только сорняки, но и здоровый лес.

Сталин мрачно кивнул.

– Да, Сэрго часто жалуется, что его директоров и инженэров трясут зря, мешая работать.

– Именно! Товарищ Орджоникидзе абсолютно прав. Без риска нет технического прогресса. Так вот, товарищ Сталин: я предлагаю, не ослабляя борьбу с вредителями, сделать ее научной и точной. Нам нужен независимый экспертный орган, который будет разбирать спорные случаи и консультировать следствие. Отделять, так сказать, агнцев от козлищ.

Сталин молчал, попыхивая трубкой. По лицу его я видел, что идея ему скорее нравится.

– И, для реализации этой идеи, – вдохновленный, продолжил я – предлагаю создать Специальную Техническую Инспекцию при КПК. Если НКВД берет инженера за срыв выпуска мотора, дело в обязательном порядке должно поступать на нашу экспертизу. И мы будем изучать не выбитые признания, а сопромат, графики и техническую документацию. Был ли это злой умысел, брак металла или конструктивный просчет? И только наше официальное заключение ляжет на ваш стол.