Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

На следующий день я получил срочную телефонограмму. От Яковлева поступил сигнал о том, что прототип И-17 наконец готов к летным испытаниям. Этого известия я ждал давно, рассчитывая, что в нашей авиации дела пойдут наконец без привычного скрипа. Испытания должны были начаться завтра на аэродроме в Щелково – единственном в СССР, имевшем бетонную взлетно-посадочную полосу.

Воспользовавшись передышкой, я решил добить вопрос с дачей и вновь отправился к Скрыннику.

– Выбор сделан, Иван Георгиевич, – сообщил я. – Ордер вы мне дали. Что дальше?

Иван Георгиевич нервно поправил пенсне.

– Вот адрес. Берите ордер, с ним поедете в земельную контору. Найдете там землемера, он этот участок отобьет колышками прямо на местности.

Я аккуратно сложил бумагу во внутренний карман пиджака. Пришло время главного вопроса.

– А теперь, Иван Георгиевич, давайте решим самый щекотливый вопрос.

– Какой вопрос? – мгновенно напрягся завхоз.

– Фонды на стройматериалы. Выписывайте наряды на кирпич, цемент, доски и прочий пиломатериал. И оформите это всё на меня. Как на частного застройщика.

Перо в руке Скрынника дрогнуло. На белоснежный бланк упала жирная фиолетовая клякса. И. О. управделами уставился на меня круглыми, как пятаки, глазами.

– На вас? Лично? Как частнику? – недоверчиво, почти по слогам протянул он.

Его глубочайший шок был понятен. Высшие партийные чиновники и члены Политбюро никогда так не делали. Они совершенно не разбирались в тонкостях строительства, гвоздях и цементе, да и были слишком заняты государственными делами, чтобы вникать в хозяйственные мелочи. Элита привыкла въезжать в готовые государственные дворцы с казенной мебелью.

– Именно так, – твердо отрезал я, глядя ему прямо в глаза. – На мое имя. Ждать ваших мифических государственных строителей я не буду. Я полон решимости отстроить дачу уже в этом сезоне.

Скрынник часто заморгал. Секунду он переваривал услышанное. А затем его худые, вечно напряженные плечи резко опустились. В глазах мелькнуло искреннее, безмерное облегчение. До него наконец дошло: этот сумасшедший инспектор ЦК добровольно взваливает на себя всю грязную работу! Никаких жалоб Хозяину, никаких требований срочно найти бригаду плотников. Проблема решилась сама собой!

– Как скажете, Леонид Ильич! – голос завхоза предательски дрогнул от радости. – Сделаем в лучшем виде! Прямо сейчас все накладные и выпишу!

Получив на руки драгоценные накладные, я немедленно отправился в земельную контору. Однако в прокуренном кабинете землемера – пожилого и усталого человека в потертом вельветовом пиджаке – магия моего удостоверения дала неожиданный сбой.

– Никак не могу, товарищ Брежнев, – развел руками землемер, близоруко щурясь сквозь толстые линзы очков. – Работы по горло. Плановых отводов море, я один разрываюсь. На следующей неделе, может быть, выкрою для вас окошко…

Терять неделю весеннего времени я совершенно не собирался. Пришлось переходить с языка бюрократии на язык простых человеческих отношений.

– А если так? – я закрыл дверь кабинета и доверительно понизил голос. – Вечером я лично заезжаю за вами на машине, отвожу в Барвиху. Дорога хорошая, домчимся с ветерком. Вы забиваете колышки, и я привожу вас обратно. Разумеется, за внеурочную работу я щедро заплачу из своего кармана.

Землемер на секунду задумался, прикидывая выгоду, и, наконец, согласно кивнул.

Доехали мы действительно быстро: никаких пробок на Рублево-Успенском шоссе и в помине не было. Пока землемер занимался своим делом, я вновь разыскал прораба и мы тут же наметили место будущего фундамента.

– А матерьял, матерьял-то когда привезешь? – фамильярно спросил меня Кузьмич. Рабочий день закончился, и прораб был уже немного навеселе.

– Обещали скоро. Сколько цемента и кирпича надо?

Пока мы утрясли все вопросы, землемер отбил границы участка. Окинув его взглядом, я ужаснулся. Вот это простор! Да еще и на берегу Москва-реки! Вековые сосны, живописный берег, уступами поднимавшийся с другой стороны.

Когда участок был надежно отбит деревянными колышками, я повез уставшего землемера с его рейками и теодолитом обратно в Москву. Д Чтобы скоротать время, достал портсигар и предложил попутчику хорошую, дорогую папиросу «Герцеговина Флор».

Густой, ароматный табачный дым быстро расположил пожилого человека ко мне. Разговорились, и землемер, тяжело вздохнув, неожиданно разоткровенничался.

– Эх, товарищ Брежнев… – горько пожаловался он, стряхивая пепел в приоткрытое окно. – Живем вроде в столице, строим светлое будущее… А жизнь-то тяжелая. В магазинах шаром покати. Товаров народного потребления днем с огнем не сыщешь. Продукты нормальные – и те по праздникам или по большому блату. Вот у меня дочка замуж выходит скоро. Так мы ей туфли нормальные, белые, купить не можем! Невеста, а пойдет в ЗАГС в старых стоптанных лодочках…

– Ну, подожди, отец, не кручинься, – привычно ответил я дежурной партийной фразой. – Страна только на ноги встает после разрухи. Через несколько лет наверняка лучше станет. Индустриализацию закончим, трактора сделаем, потом и за легкую промышленность возьмемся…

Я говорил эти правильные, гладкие слова вслух, но про себя прекрасно понимал: лучше вряд ли станет. По крайней мере, не в той исторической колее, из которой я прибыл. Потом будет война. Да и затем не сильно лучше: в памяти всплыли бесконечные очереди позднего СССР, талоны на сахар и пустые, либо заставленные пирамидами рыбных консервов прилавки. Этот постоянный, выматывающий душу дефицит самых элементарных вещей рано или поздно приведет к неизбежной эрозии веры.

Если советский человек годами работает на износ, но не видит в магазинах ни хрена, кроме березового сока в трехлитровых банках и пирамид из банок морской капусты – это демотивирует кого угодно. И никакие громкие лозунги о покорении космоса или перекрытии Енисея не заменят нормальных, красивых туфель для дочери.

«Надо менять и это, – жестко подумал я, сжимая руль. – Строить не только танки и бомбы, но и нормальную жизнь. И это будет, может быть, посложнее войны.»

Но пока на повестке дня стояла именно она.

* * *

На следующий день я поехал на долгожданные испытания истребителя. На дворе стоял конец марта тридцать пятого года. Весенняя распутица уже успела превратить подмосковные грунтовые дороги в непролазное грязевое месиво. Увы, дорога до щелково не была похожа на Рублево-Успенское шоссе. Пока служебная машина пробивалась сквозь эту кашу, мне оставалось лишь тихо материться сквозь зубы. Любой обычный строевой аэродром сейчас представлял собой раскисшее болото, где самолеты безнадежно вязли по самые оси. Спасало одно: мы направлялись в Щёлково, на базу Научно-испытательного института ВВС.

Лишь выехав на территорию авиабазы, я почувствовал, как колеса автомобиля мягко зашуршали по твердой поверхности. Передо мной расстилалась колоссальная, единственная на весь Советский Союз бетонная взлетно-посадочная полоса длиной почти в два километра. Взгляд привычно зацепился за циклопическую шестиметровую «стартовую горку», выстроенную в начале полосы специально для перегруженного рекордного АНТ-25. Только здесь, на этом спасительном ровном бетоне, можно было безопасно поднять в воздух скоростную машину ранней весной.

У открытых створок ангара нас поджидал Александр Сергеевич Яковлев. Главный конструктор заметно нервничал, переминаясь с ноги на ногу, но в глазах его читалась нескрываемая гордость. Рядом на стоянке хищно замер готовый прототип И-17. Выглядел истребитель великолепно: зализанный силуэт моноплана, крыло типа «обратная чайка», гладкая потайная клепка. Под капотом скрывался мощный французский мотор «Испано-Сюиза», который в будущем должен был стать отечественным М-100.

Вскоре подтянулся и Валерий Чкалов, приглашенный на эти заводские испытания мною лично. Расчет был простым: если этот харизматичный упрямец и фанатик маневренного боя даст новой машине положительную оценку, Сталин утвердит самолет в серию без малейших проволочек.

Заняв место в кабине, легендарный комбриг запустил двигатель. Взлет прошел безупречно. Истребитель легко оторвался от бетонки и стремительно ушел в весеннее небо. В воздухе машина демонстрировала отличную динамику, делая эффектные, ровные проходы над полосой. Стоявший рядом со мной Яковлев буквально светился от счастья, предвкушая заслуженный триумф.

Спустя полчаса Чкалов виртуозно посадил самолет. Зарулив на стоянку и легко спрыгнув на бетон, летчик сорвал шлемофон, широко и искренне улыбаясь.

– Отличная машина! – прогремел он, крепко пожимая руку конструктору. – Послушна, как ребенок. В управлении легка, а скорость какая замечательная!

Принимая восторги летчика, молча подозвал к себе инженера-хронометражиста с пухлым планшетом. Бегло просмотрев объективные данные контроля, почувствовал, как внутри все обрывается, а от предвкушения успеха не остается и следа.

– Максимальная скорость в горизонтальном полете – четыреста девяносто пять километров в час, – сухо зачитал данные вслух, глядя на стремительно бледнеющего Яковлева.

Какой, к черту, триумф? С такой передовой аэродинамикой и мощным мотором расчеты железно обещали пятьсот сорок, а то и все пятьсот шестьдесят километров! Планка в шестьсот маячила на горизонте сразу после форсирования двигателя до тысячи лошадиных сил. А тут – жалкие четыреста девяносто пять.

Не скрывая крайне мрачного настроя, я решительно зашагал к остывающему планеру. Требовалось немедленно выяснить, обо что именно разбилась наша расчетная скорость.

Подойдя к истребителю, провел голой ладонью по блестящему дюралевому борту. Вместо ожидаемой гладкой, как стекло, аэродинамической поверхности под пальцами отчетливо проступила настоящая стиральная доска. Обшивка фюзеляжа пестрела микроскопическими вмятинами, на стыках панелей чувствовался перепад в 3–4 миллиметра, а на больших поверхностях металл предательски «играл», образуя так называемые хлопуны.

«Кустарщина, – с глухим раздражением констатировал про себя. – Вот где зарыты наши украденные полста километров в час. Сопротивление воздуха на такой терке сжирает всю мощность мотора».

Обернувшись к подошедшему Яковлеву, молча постучал костяшками пальцев по неровному дюралю.

– Александр Сергеевич, это что за порнография? Мы передовой скоростной истребитель строим или ведра в артели лудим? Алюминиевые панели подогнаны отвратительно.

Главный конструктор нервно дернул щекой, болезненно воспринимая резкую критику своего детища.

– Леонид Ильич, так опытный же экземпляр! – горячо возразил он, оправдываясь. – Выколачивали обшивку вручную, деревянными киянками по болванкам. У нас на заводе гидравлических прессов нужной мощности кот наплакал, сложной оснастки для точной штамповки нет. Мастеровые делают все, что в их силах.

Доводы звучали логично, но легче от этого не становилось. Низкая производственная культура авиазаводов безжалостно множила на ноль любые аэродинамические изыски. Тонкий металл обшивки на высоких скоростях неизбежно начинал вибрировать и деформироваться набегающим потоком, создавая колоссальное сопротивление.

В памяти услужливо всплыли конструкции легких беспилотников, во множестве виденных в прошлой жизни. Там проблема сохранения жесткости при минимальном весе решалась изящно и дешево.

– Значит так, – тяжело вздохнув, процедил сквозь зубы. – Мощную штамповку мы вам со временем обеспечим, это вопрос государственный. Но тонкий лист все равно будет прогибаться в потоке. Его необходимо подкреплять изнутри, заполнять пустоты легким материалом, чтобы получить жесткий сэндвич.

Яковлев удивленно вскинул брови, пытаясь осознать задачу:

– Деревом подшивать? Бальзой? Британцы так на некоторых машинах делают, но это лишний вес, да и не напасешься ее на крупную серию…

– Нет, – отрезал категорично. – Никакой древесины. Нам нужен сверхлегкий синтетический пористый наполнитель. Вспененная пластмасса. Пенопласт.

Заметив полное непонимание во взгляде авиаконструктора, раздраженно отмахнулся. Для человека из тридцать пятого года это слово звучало как шаманское заклинание.

– Ладно, не забивайте пока голову, Александр Сергеевич, это вопрос для наших химиков. Подробное техническое задание я им сброшу по своим каналам. Ваша задача сейчас – вылизать этот планер до идеала, выжать из него максимум того, что позволяют текущие технологии. Готовьте машину ко второму этапу. Посмотрим, как она поведет себя на пикировании.

Коротко козырнув, Чкалов снова забрался в тесную кабину. Взревел французский мотор, и серебристая машина, стремительно разбежавшись по гладкому бетону, круто ушла в весеннее небо.

Программа испытаний продолжалась, несмотря на неприятный осадок от недобора скорости в горизонтальном полете. Теперь предстояли вторые испытания – проверка прочности планера на отвесном пикировании. Задрав головы и прищурившись от яркого мартовского солнца, мы с Яковлевым неотрывно следили за тающим в вышине силуэтом. Истребитель уверенно забрался на положенные пять тысяч метров, превратившись в едва различимую блестящую точку.

Сделав плавный разворот, летчик перевалил машину через крыло. Крошечный крестик сорвался вниз, стремительно набирая скорость в крутом, почти вертикальном пике. До земли донесся надрывный, нарастающий с каждой секундой вой рассекаемого воздуха и плотный гул работающего на максимальных оборотах двигателя.

И вдруг звук мотора пропал.

Плотную, звенящую тишину над аэродромом прорезал лишь жуткий свист ветра, обтекающего несущийся к земле металл. Двигатель заглох.

Стоявший рядом Яковлев судорожно выдохнул, побледнев как полотно. С нарастающим ужасом мы смотрели, как лишенный тяги, тяжелый истребитель камнем падает вниз.

«Мертвое пике. Ему просто не хватит рулей, чтобы вытянуть машину без обдува от винта», – резанула ледяная мысль.

Замерев в оцепенении, мы беспомощно наблюдали, как безмолвная машина проваливается все ниже и ниже. Блеснув на солнце дюралевыми плоскостями в последний раз, самолет так и не вышел из рокового пике, беззвучно скрывшись за неровной линией далекого леса.