Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Инспектор аккуратно забрал лист, кивнул своим людям, и они бесшумно растворились в коридоре, оставив Ежова одного в роскошном, ставшем вдруг таким тесным номере.

Несколько дней спустя. Москва. Кабинет Агранова.

Яков Саулович сидел за своим столом, всё так же идеально выбритый и невозмутимый. Когда я вошел, он молча, кончиками пальцев, пододвинул ко мне плотный конверт.

Открыв клапан, я вытащил содержимое. Несколько очень четких, профессиональных фотографий. Растерянное, полуголое, жалкое существо, в котором едва угадывался грозный партийный функционер. А следом – фотокопия бланка с размашистой, нервной подписью.

Что же. Агентура ИНО НКВД в Австрии сработала как часы. Капкан захлопнулся намертво.

– Все оказалось проще простого, – негромко заметил Агранов, закуривая папиросу. – Он сломался за три минуты.

С чувством несказанного облегчения и убрал документы обратно в конверт и заклеил его. Все. Копец котенку. Ну, то есть ежонку.

– Передайте это Поскребышеву, Яков Саулович. Лично в руки. И скажите, что это материалы перехвата иностранной почты. Хозяин должен увидеть это сегодня же вечером. До того, как поезд из Вены пересечет нашу границу. А я постараюсь быть в Кремле во время первого визита товарища Ежова к товарищу Сталину. Расскажу, как все прошло. В красках!

Глава 5

Результаты венской операции не заставили себя ждать. Когда курьер Агранова доставил плотный пакет с сургучными печатями, я немедленно поспешил в Кремль.

В кабинете Сталина пахло хорошим табаком и полированным деревом. За окнами серело московское небо, а здесь, в царстве зеленого сукна и массивных книжных шкафов, вершилась настоящая политика. Иосиф Виссарионович долго, в тягостном молчании разглядывал глянцевые фотографии растерянного, полуголого функционера. Затем перевел тяжелый взгляд на фотокопию расписки.

– По линии НКВД и со стороны разведки Коминтерна поступил вот такой вот сигнал. – пояснил я. – А поскольку Николай Иванович рассматривался на высший пост в органах безопасности, и я счел необходимым уведомить ЦК.

Изучая документы, Сталин хмурился все больше и больше.

– Помните, Иосиф Виссарионович, мою поездку в Чикаго? – продолжал я. – Американцы точно так же подослали ко мне в номер горничную-польку. И что я сделал? Я вышвырнул ее и в ту же ночь доложил руководству делегации о попытке шантажа. Это нормальная реакция большевика. А что сделал товарищ Ежов? Он сломался за три минуты и подписал согласие работать на иностранную разведку. Как такому человеку можно доверить Лубянку?

Сталин долго смотрел на ровные ряды энциклопедий за стеклом. Гнев в его глазах медленно сменился холодным, расчетливым прищуром.

– Хорошо, – наконец глухо произнес он. – Посмотрим, что он скажет сам. Завтра утром приходит его экспресс.

Ежова не стали брать на перроне Белорусского вокзала. Ему дали доехать до квартиры, принять ванну с дороги, переодеться в свежий френч, а к обеду вызвали в Кремль.

На следующий день я присутствовал при этом разговоре, безмолвной тенью сидя в углу кабинета. Николай Иванович вошел упругим, бодрым шагом. Всем своим видом он излучал неисчерпаемую энергию и готовность немедленно броситься в бой с врагами партии. Он четко отрапортовал о возвращении и о том, что готов приступить к работе.

– Хорошо выглядите, Николай Иванович, – мягко, с легким грузинским акцентом произнес Сталин, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола. – Отдохнули. Европа… Красиво там, наверное. Инцидентов не было? Австрийская полиция, разведка… не беспокоили нашего товарища?

Сталин дал ему шанс. Тот самый спасательный круг. Если бы Ежов сейчас побледнел, опустил голову и выпалил: «Товарищ Сталин, я виноват, я проявил слабость и попал в грязную ловушку Абвера, но я никого не предал и готов искупить кровью!», – всё пошло бы иначе. Сталин простил бы его. Ему нужны были верные, пусть и оступившиеся люди, обязанные ему всем.

Но Ежов был трусом. Он, видно, решил, что австрийцы сдержали слово, и скандал остался навсегда похоронен в венском отеле. Его бегающие глазки на мгновение замерли, кадык нервно дернулся, но голос он постарался сделать твердым: – Никак нет, товарищ Сталин. Всё прошло исключительно спокойно. Никаких провокаций. Враг не дремлет, но мы тоже бдительность не теряем!

Сталин остановился. Лицо его окаменело, превратившись в безжизненную маску. В этой тишине было слышно, как где-то далеко на улице гудят клаксоны автомашин. Затем произошло нечто неслыханное, невероятное. Быстро переложив дымящую трубку в левую руку, Иосиф Виссарионович молча подошел и, коротко замахнувшись, влепил Ежову оплеуху. Тщедушный Николай Иванович пошатнулся, голова его дернулась в сторону. В наступившем молчании Сталин порывисто прошел к столу, сгреб венские фотографии вместе с фотографией расписки и веером бросил их на зеленое сукно прямо перед Ежовым.

Николай Иванович опустил взгляд. И в этот момент его словно выключили из сети.

Психологические качели рухнули в пропасть с такой скоростью, что на это было жалко смотреть. Ноги Ежова подкосились. Он судорожно вцепился короткими пальцами в спинку стула, чтобы не упасть. От былой бравады «железного чекиста» не осталось и следа. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, нижняя губа мелко-мелко задрожала.

– Иосиф Виссарионович… – жалко прохрипел он. – Это… это ошибка… Я…

– Ошибка? – Сталин брезгливо ткнул мундштуком трубки в глянцевый снимок. – Вот это – ошибка?

Ежов вдруг всхлипнул. Из его глаз брызнули настоящие, неприкрытые слезы животной паники.

– Товарищ Сталин! Это провокация! Они угрожали! – он уже не говорил, он буквально лепетал, размазывая слезы по щекам. – Я думал их перехитрить! Подписал бумажку, чтобы вырваться, чтобы приехать и сразу доложить вам! Клянусь! Я верный ленинец, товарищ Сталин! Простите, Иосиф Виссарионович!

Это было отвратительное зрелище. Взрослый, наделенный огромной властью функционер скулил, как побитая собака, путаясь в собственной жалкой лжи. Сталин смотрел на него сверху вниз с таким уничтожающим презрением, словно перед ним на ковре извивался раздавленный червь.

– Трус, – тихо, но так, что слова ударили хлестче пощечины, произнес Вождь. – Двуличный, слабовольный трус. Пошел вон из моего кабинета.

* * *

Никакого громкого процесса не было. Сталин не стал дискредитировать Центральный Комитет публичным скандалом и признавать, что на самом верху заседают такие ничтожества. Карьера Николая Ежова закончилась в один день, тихо и буднично, будто отсеченная гильотиной.

Уже на следующий денно Политбюро сняло его со всех постов. Вскоре его вывели из состава партийного руководства и бросили на хозяйственную работу – дали небольшую должность в системе Наркомвода и отправили в карельскую глушь, в управление Беломорканала в Медвежьегорск. Прекрасно зная повадки этого типа, я не сомневался, что там, в Медвежьегорске, в промозглой сырости, лишенный власти и окончательно раздавленный, он благополучно и очень быстро сопьется, перестав быть угрозой для нашей истории.

Страшный призрак тридцать седьмого года только что отодвинулся еще дальше. Теперь надо было добить тему, чтобы он окончательно рассеялся, как дым Герцеговины Флор.

* * *

Еще в прошлой своей жизни я уже сто раз замечал: как только наладишь один аспект своей деятельности, другие начинают сыпаться, как карточный домик. Это естественный процесс: ведь пока ты сосредоточен на чем-то одном, другие важные дела не получают внимания и идут, как идут, сами по себе, пока не заходят в тупик. Теперь пришлось убедиться, что в 1934-м году дела обстоят примерно также, как и в 2023-м.

Вышло следующее: пока я с головой был погружен в эти мрачные шпионско-политические интриги, вычищая авгиевы конюшни Ягоды и спасая страну от Ежова, я несколько запустил дела с инициированными мною техническими проектами. Приходилось заниматься ими урывками, читая сводки по ночам или в коротких переездах между Кремлем и Лубянкой.

Поэтому, когда машина привезла меня к проходной конструкторского бюро, я буквально выдохнул.

Здесь был совершенно иной мир. Стоило мне переступить порог цеха, как в нос ударил резкий, ни с чем не сравнимый и пьянящий запах эмалита – авиационного лака, смешанный с ароматами машинного масла, горячей металлической стружки и крепкого, перекипевшего чая. Вместо шепота кремлевских коридоров здесь стоял рабочий гул: визжали фрезы, стучали пневматические клепальники, кто-то яростно спорил у стенда из-за профиля нервюры. Здесь люди не плели заговоры, они строили небо. Я физически чувствовал, как отдыхает моя измотанная душа.

Александр Сергеевич Яковлев встретил меня в чертежной. Он выглядел изможденным: под глазами залегли темные круги, воротник рубашки был расстегнут, а пальцы перепачканы графитом. Но внутри этого молодого конструктора горел настоящий пожар.

Как оказалось, с проектом И-17 дело шло, и шло оно великолепно.

– Смотрите, Леонид Ильич, – Яковлев с горящими глазами потащил меня к кульману, на котором была растянута свежая синька. – Мы вылизали аэродинамику. Убрали все выступающие части. Фонарь кабины закрытый, шасси убирается полностью, заподлицо с центропланом. Никаких расчалок и стоек, как на бипланах. Это не самолет, это снаряд!

Яковлев буквально рыл землю. Он был дьявольски талантлив и столь же амбициозен. Александр Сергеевич прекрасно чувствовал момент: И-17 был его персональным билетом на самый верх. Это был шанс ворваться в элиту, стать в один ряд с непререкаемыми авторитетами – Туполевым и Поликарповым, – превратившись из конструктора легких спортивных авиеток в творца грозных боевых машин. Ради этого он и его инженеры спали по четыре часа в сутки, не уходя домой.

Но когда мы сели за стол, и я спросил о сроках выпуска первой машины в металле, энтузиазм Яковлева мгновенно потух. Он с досадой хлопнул ладонью по стопке чертежей.

– Бумага всё стерпит. А вот железо стоит, – глухо ответил он. – Мы уперлись в стену, Леонид Ильич.

Яковлев быстро и зло обрисовал ситуацию. Изготовление эталонной машины было поручено Авиазаводу № 1. Завод был мощным, с отличными специалистами, но была одна фундаментальная проблема: он подчинялся Главному управлению авиапромышленности.

– У Главка – план по валу. У них горят серийные заказы, – Яковлев нервно закурил. – А мы для них – обуза. Чужаки с опытным образцом, которые лезут под руку и сбивают график. Опытный цех перегружен. Чтобы выточить одну нестандартную деталь для И-17, мне приходится неделями обивать пороги заводского начальства и писать унизительные докладные. Так мы этот самолет и к тридцать седьмому году не поднимем!

Черт. Опять это. Конструкторская мысль в СССР была отделена от производства. Творец не был хозяином на заводе, он был вечным просителем при бюрократической машине. Если какой-нибудь Дуглас вполне мог скомандовать бросить все силы фирмы на выпуск новинки, наши Поликарповы и Туполевы вынуждены были просить директоров изыскать ресурсы и время на выпуск опытных образцов, на что последние шли крайне неохотно: любой нестандартный заказ мешал выполнять плановые показатели.

А у меня времени всего ничего. Скоро ЦК потребует представить летающий образец нового истребителя, на который бросили практически все совокупные силы наших авиаконструкторов. И, чтобы И-17 взлетел вовремя, полумер было недостаточно. Требовалось совершить административную революцию – вырвать целый завод из цепких лап Главка и переподчинить его напрямую конструктору. Только тогда Яковлев сможет диктовать свои условия и отвечать за результат головой.

Я понимал, какой вой поднимется среди производственников и чиновников наркомата. Это было покушение на святое – на плановую иерархию.

Памятуя мнение Сталина о том, что в таких фундаментальных вопросах нельзя прыгать через головы и ломать дрова, я знал, что действовать придется строго по правилам. Сначала нужно было заручиться поддержкой партийного аппарата. Поэтому мне предстояла встреча с всесильным куратором авиапромышленности от ЦК – Георгием Максимилиановичем Маленковым. Благо кабинет его находился буквально на один этаж выше моего.

Коридоры здания ЦК на Старой площади всегда напоминали мне храм. Толстые ковровые дорожки жадно поглощали звук шагов, массивные дубовые двери хранили государственные тайны, а в воздухе висел едва уловимый запах мастики, дорогого табака и абсолютной власти. Но сегодня к этому привычному аромату примешивалось кое-что еще.

Ощущение страха.

Разгром Ягоды и стремительное, бесшумное падение Ежова произвели на партийный аппарат эффект разорвавшейся бомбы. Неприкасаемых больше не было. Номенклатура замерла, боясь сделать лишний вздох, инстинктивно понимая: любая ошибка сейчас может трактоваться не как халатность, а как участие в заговоре.

Георгий Максимилианович Маленков встретил меня в своем просторном кабинете сразу, «без доклада». Внешне он оставался все тем же – грузным, мягким человеком с лицом провинциального счетовода и проницательным, колючим взглядом. Но я видел, как напряжена его шея и как настороженно он следит за каждым моим движением, будто перешел в режим максимального самосохранения.

Мы обменялись дежурными любезностями, взаимно поинтересовавшись здоровьем детей и обменявшись последними новостями. После чего я положил на его стол тонкую папку с докладной запиской.

– Георгий, я по поводу истребителя И-17. Проект уперся в производственный тупик. Нам нужно вывести Авиазавод номер один из подчинения Главка и передать его в единоличное управление конструктора Яковлева. Да и вообще – сделать предприятие опытным, где будут ставить на крыло все новинки авиапрома. С конструкторами я уже это обсуждал – они «за». Товарищ Сталин в целом тоже не против. Но вот послал к тебе. Обсудить.

Маленков даже не открыл папку. Его одутловатое лицо медленно пошло красными пятнами.

– Ты в своем уме, Леонид Ильич? – тихо, с тщательно сдерживаемым гневом произнес он. – Авиазавод номер один – это флагман нашей индустрии! Это тысячи рабочих, серийные заказы! А кому ты предлагаешь его отдать? Яковлеву? Да ему двадцати восьми лет нет! Он мальчишка, конструктор авиеток, у которого за душой ни одного дня серьезного руководящего опыта!

Он тяжело оперся ладонями о стол, подавшись вперед.

– Это анархия, товарищ Брежнев. Подрыв плановой системы. Более того, – Маленков прищурился, и в его голосе зазвучал металл, – вы предлагаете изъять флагманское предприятие из ведения Главка. Из-под контроля ЦК. По сути, вы забираете завод у меня и замыкаете его на себя и своего карманного конструктора.

Он ударил в самую точку. Маленков был слишком умен, чтобы не видеть истинной расстановки сил.

Но так или иначе, надо было его убеждать.

– Ну, во-первых, мы с тобой немногим старше Яковлева. Во-вторых – я не забираю у тебя с завод, Георгий! – я выдержал его взгляд, ни на миллиметр не отступив назад. – Наоборот. Предлагаю идеальное оправдание.

Маленков замер. Слово «оправдание» в эти дни звучало на Старой площади как музыка.

– Поясни, – сухо велел он, опускаясь обратно в кресло.

Я придвинулся ближе и заговорил негромко, размеренно, разя прямо в его главные страхи:

– Смотри, если завод останется в Главке, И-17 завязнет в очередях. Сроки будут сорваны. И когда Хозяин спросит, почему новейший истребитель до сих пор на бумаге, Главк начнет кивать на смежников, смежники на Главк… А крайним, как куратор направления, окажешься ты. Тебя обвинят в бюрократизме и срыве важнейшего оборонного заказа. Это ведь почти вредительство, Георгий. Сам знаешь, как быстро сейчас навешивают такие ярлыки!

Маленков чуть заметно дернул щекой. Тень Лубянки незримо проплыла по кабинету.

– А теперь представь другой расклад, – продолжил я. – Допустим, забрали у тебя завод. Соответственно, плановые показатели тоже сняли! Так что если будет невыполнение плана – будет, на что ссылаться и чем оправдываться. Выйдет, что ты – смелый, дальновидный партиец, поддержавший молодую инициативу в обход замшелых бюрократов. Если у Яковлева все получится – ты в дамках, это твоя же кадровая победа.

– А если этот мальчишка провалит дело? – мрачно спросил Маленков.

– А если провалит, – я позволил себе легкую, холодную усмешку, – то виноват будет только он один. Ему дали ему всю полноту власти – значит, на нем лежит вся полнота ответственности. У нас будет готовый, единоличный виновник срыва, с которого можно будет с чистой совестью снять голову. И твоя репутация останется безупречной. Орел – ты выиграл. Решка – проиграл Яковлев. Как по мне – отличный расклад!

В кабинете повисла тишина. Маленков смотрел на папку. Я видел, как в его глазах борется жажда абсолютного контроля и животный страх за собственную номенклатурную (а возможно, и физическую) жизнь. Уступить завод – значило потерять часть влияния. Но остаться без «козла отпущения» в эпоху чисток – значило подставить свою шею под топор.

Аппаратный инстинкт выживания победил.

Маленков медленно, словно нехотя, открыл папку. Достал из черного мраморного прибора перьевую ручку.

– Играешь с огнем, Леонид Ильич, – негромко произнес он, не поднимая глаз. – Надеюсь, твой конструктор понимает, что в случае неудачи я его не пожалею.

С этими словами он поставил в углу документа свою размашистую визу согласования.

Первый и самый трудный бюрократический бастион был взят. Теперь путь к Хозяину был открыт.

Идя по коридорам власти, я больше не обращал внимания ни на ковровые дорожки, ни на массивные двери. Теперь я смотрел на людей. И то, что я видел, говорило о моем новом статусе красноречивее любых должностей. И, что характерно, все знали, какую роль сыграл в этих событиях я.

Аппаратный вес в этой системе измерялся не ромбами в петлицах, а тем, как с тобой здороваются в кулуарах. Встречные чиновники – обычно надменные, вечно спешащие функционеры – теперь замирали, почтительно кивали первыми и старались незаметно уступить дорогу. В их глазах читалась смесь уважения и страха. Для них я больше не был просто головастым инженером-выскочкой с хорошими идеями. В их системе координат я стал безжалостным хищником, который за пару недель «сожрал» всесильного Генриха Ягоду и играючи свернул шею кремлевскому фавориту Ежову. И теперь, шагая по коридорам ЦК, то и дело ловил на своей скромной персоне не снисходительные, а льстивые, заискивающие взгляды. Я обрел репутацию человека, переходить дорогу которому – смертельно опасно.

Меня начинали бояться.

Это отношение достигло апогея в приемной Хозяина. Александр Николаевич Поскребышев, бессменный сталинский секретарь, славившийся своей грубостью и привычкой мариновать наркомов в приемной часами, при моем появлении тут же поднялся из-за стола.

– Добрый день, Леонид Ильич, – он первым протянул руку, что было знаком высшего расположения. – Чаю с дороги? Иосиф Виссарионович у себя, сейчас доложу.

Никакого ожидания. Через минуту я уже входил в кабинет.

Сталин был в хорошем расположении духа. Я положил на его стол проект постановления о передаче опытного цеха Авиазавода № 1 в подчинение Яковлеву. Вождь взял бумагу, пробежал по ней глазами и, заметив в углу размашистую визу Маленкова, усмехнулся в усы. Он, несомненно, прекрасно понимал, как именно я заставил осторожного куратора от ЦК подписать этот документ. Сталин ценил такую хватку. Не задав ни единого вопроса, он взял сине-красный карандаш и поставил на документе твердую утверждающую резолюцию.

Внутри меня ликовало чувство победы. Бюрократическая стена была пробита. Яковлев получил свой завод, и теперь И-17 полетит в срок.

– Хорошая работа, товарищ Брежнев, – Сталин отложил подписанный документ в сторону. – А теперь присядьте. И почитайте вот это.

Он достал из другой папки пухлый меморандум и пододвинул ко мне.

– Ваша инициатива на авиационном показе дала неожиданные всходы. Военные прислали. Товарищ Алкснис вот… пишет.

Взяв бумагу, начал читать, ожидая увидеть там восхищенные оды цельнометаллическим монопланам. И с каждой строчкой мне становилось все холоднее.

В этой записке Глава Управления ВВС РККА Алкснис, ссылаясь на результаты недавних смотрин (тех самых, где я имел неосторожность показать им американца Северского SEV-3 в сравнении с нашим И-16)*, категорически потребовал от Политбюро немедленно закупить лицензию на самолет Северского!

Не веря глазам, я впился взглядом в обоснование. Алкснис писал:

'…В связи с резким и неуклонным ростом скоростей полета (в перспективе свыше 400 км/ч), классический маневренный бой на горизонталях, практикуемый в настоящее время, становится физически невозможным. Летчик-истребитель, управляя машиной на столь высоких скоростях, не сможет удерживать уворачивающуюся цель в прицеле курсового пулемета более долей секунды.

В этих условиях критическое, решающее значение приобретает огневая защита задней полусферы. Одноместный скоростной истребитель, лишенный маневренности биплана, становится абсолютно уязвим для атак сзади. Машина американского конструктора А. Северского, оснащенная полноценным местом для стрелка-радиста с турельной установкой, блестяще решает эту проблему, обеспечивая круговую оборону соединения.

Опираясь на доктрину глубокой наступательной операции, Управление ВВС считает необходимым принять на вооружение концепцию двухместного истребителя – так называемого «летающего крейсера». Наличие заднего стрелка позволит не только успешно вести воздушный бой на встречных курсах, но и обеспечит надежное глубокое сопровождение тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 и перспективных машин в тылу противника, чего одноместные аппараты лишены ввиду конструктивных ограничений…'

Я сидел в кресле, чувствуя, как немеют пальцы, сжимающие эту проклятую бумагу. Триумф от победы над Маленковым стерся в порошок.

Я попал в классический капкан прогресса. Своими же собственными руками, пытаясь подтолкнуть военных к современным технологиям и показав им Северского, я навесил на ВВС концептуальную бомбу. Они влюбились не в моноплан и не в гладкую обшивку. Они влюбились в заднего стрелка!

Я из своего послезнания прекрасно помнил, к чему приводит эта логика. Концепция двухместного одномоторного истребителя была мертворожденной химерой. Лишний вес второй кабины, тяжелой турели, боекомплекта и самого стрелка намертво убивал и маневренность, и скорость. В реальной мясорубке Второй мировой войны такие самолеты – вроде британского «Дефайента» – становились слепой, неповоротливой мишенью. Юркие одноместные «мессершмитты» расстреливали их как куропаток, заходя снизу или сбоку, куда турель не могла довернуться.

Военные, следуя безупречной логике 1934 года, просили у Политбюро билет в братскую могилу для своих пилотов. И виноват в этом был я.

– Вижу, вы озадачены, – голос Сталина вывел меня из ступора. Хозяин внимательно наблюдал за моим побелевшим лицом. – Алкснис убедителен, не так ли?

– Иосиф Виссарионович… – я с трудом сглотнул вставший в горле ком, пытаясь подобрать слова. – Это… Это требует серьезного профессионального обсуждения. Я должен немедленно переговорить с начальником ВВС.

Сталин кивнул, раскуривая трубку. – Идите. Поговорите. Только помните: теоретик у нас – вы, а летать и воевать – им. Убедите их.

Я вышел из кабинета на негнущихся ногах. И-17, Маленков, Яковлев – всё это сейчас казалось мелочью. Какой смысл строить идеальный скоростной истребитель, если армейское руководство собирается воевать на тяжелых летающих гробах с турелями? Мне предстоял тяжелейший концептуальный бой, и я понятия не имел, как доказать военным, что их железная логика ошибочна.

Управление ВВС РККА разительно отличалось от тихих, настороженных коридоров Старой площади. Здесь царила деловая армейская суета, пахло хорошей кожей портупей, табаком и крепким кофе. Сюда не долетали отголоски номенклатурных битв – у этих людей был свой фронт.

Яков Иванович Алкснис встретил меня едва ли не с распростертыми объятиями. Начальник Управления ВВС, обычно суховатый и строгий, буквально лучился энтузиазмом.

– А, товарищ Брежнев! Проходите, дорогой вы наш человек, – он крепко пожал мне руку. – Я как раз читаю сводки из ЦАГИ. Знаете, вы тогда на показе буквально раскрыли нам глаза! Мы мыслили узкими категориями, ковырялись в своих бипланах, а вы показали нам будущее. Двухместный Северский – это же настоящий прорыв! Летающий крейсер!

Слушать это было физически больно.

– Яков Иванович, – я сел за стол, стараясь говорить максимально спокойно и убедительно. – Северский – это тупик. Я пришел поговорить о проекте Яковлева. У нас на выходе И-17. Чистый, скоростной, одноместный моноплан. У него аэродинамика как у пули. А вы просите у Политбюро тяжелую двухместную машину. Лишний вес второй кабины, турели и самого стрелка сожрет всю ту скорость, ради которой мы вообще переходим на гладкую обшивку! Истребитель должен быть легким и стремительным.

Алкснис снисходительно, по-отечески улыбнулся. Это была улыбка профессионала, выслушивающего увлеченного, но наивного дилетанта.

– Леонид Ильич. Теория и аэродинамические трубы – это прекрасно. Но давайте послушаем тех, кто реально воюет в воздухе и испытывает эти машины на прочность.

Он нажал кнопку селектора и попросил зайти товарищей из соседнего кабинета.

Дверь открылась, и вошли двое. Я сразу их узнал. Коренастый, широкоплечий, с тяжелым взглядом исподлобья – Валерий Чкалов. И более сдержанный, интеллигентный, но с такой же стальной армейской выправкой – Степан Супрун.

Этим людям было глубоко плевать на то, что я «сожрал» Ягоду и свернул шею Ежову. Они каждый день играли в рулетку со смертью на высотах, где законы ЦК не имели никакой силы. Единственным непререкаемым авторитетом для них была гравитация.

Алкснис вкратце обрисовал им суть нашего спора.

Я поднялся, подошел к доске и начал быстро, с нажимом излагать свою концепцию: – И-17 будет носиться как артиллерийский снаряд. За счет чистой аэродинамики мы получим преимущество в скорости над любым серийным бипланом километров в сто, а то и больше. Они просто не смогут нас догнать. Зачем нам стрелок на хвосте, если мы неуязвимы?

Чкалов тяжело усмехнулся. Он подошел к столу и выставил перед собой две широкие, мозолистые ладони.

– Красиво звучит, Леонид Ильич. А теперь смотрите, как это выглядит в небе, – его правая ладонь стремительно пошла вперед. – Вот летит ваш идеальный скоростной снаряд. А вот летит, скажем, И-15 или японский биплан. Вы на него пикируете сзади. У вас огромная фора в скорости. И что делает хитромазый японец?

Левая ладонь Чкалова вдруг резко, почти на месте, крутанулась в сторону.

– Он просто закладывает крутой вираж! – жестко закончил Валерий Павлович.

Супрун кивнул и подхватил мысль товарища:

– Скоростной моноплан не сможет повернуть так же резко. У него слишком высокая нагрузка на крыло. Попытаетесь встать в такой же крутой вираж – сорветесь в штопор и разобьетесь. В итоге вы на своей колоссальной скорости просто проскакиваете мимо цели. Вы промахнулись. А юркий биплан крутанулся на месте и тут же зашел вам в хвост. Всё. Вы – труп.

– Скорость не убивает, товарищ Брежнев, – веско добавил Чкалов, глядя на меня в упор. – Убивает маневр. Если истребитель не способен перекрутить врага в горизонте, он в бою бесполезен. Это мишень. И вот тут-то нам и нужен задний стрелок! Вы проскочили мимо японца, он зашел вам в хвост, но ваш радист из турели просто поливает его свинцом! Стрелок компенсирует неповоротливость моноплана. Это же элементарно!

Их логика в реалиях 1934 года была абсолютно безупречной. Они же не знали, что в будущем все сложится по другому!

– Но стрелок – это мертвый вес! – я повысил голос, пытаясь пробить эту стену своим послезнанием. – Вы потеряете динамику разгона! Турель создаст такое аэродинамическое сопротивление, что…

Чкалов тяжело оперся кулаками о стол. Он навис надо мной, и в его глазах читалось непререкаемое профессиональное превосходство.

– Товарищ Брежнев, – оборвал он меня жестко, рубя слова. – Вы – политик. Вы – инженер. Но вы не летчик. И вам этого не понять. В воздухе ваши кремлевские резолюции не работают. Там все решают законы маневренного боя. И пока самолет не может встать в вираж быстрее противника, ему нужен стрелок, прикрывающий задницу. Точка.

В кабинете повисла звенящая тишина. Алкснис примирительно покашлял, но я не обратил на него внимания. Я смотрел на руки Чкалова, всё еще лежащие на столе, и внезапно меня осенило. Словно вспышка магния в темной комнате.

Злиться на пилотов было бессмысленно. Они были абсолютно правы в рамках текущей тактики.

Вся авиация мира сейчас мыслила категорией горизонтального боя. Той самой «собачьей свалки» на виражах, оставшейся в наследство от этажерок Первой мировой войны. В горизонтальной карусели скоростной моноплан действительно был обречен перед вертлявым бипланом.

Но И-17, как и будущие «Мессершмитты», «Фокке-Вульфы» и МиГи, создавался не для карусели! Он конструировался для вертикального боя. Упал сверху из-за солнца на безумной скорости, ударил из всех стволов, не ввязываясь в вираж, и на той же накопленной кинетической энергии ушел свечой наверх, снова заняв высоту. «Ударил – убежал». Соколиный удар. Хит энд ран. Бум энд зум.

Моя глобальная ошибка стала пугающе ясной.

Чтобы спасти И-17 и не дать ВВС загнать себя в тупик двухместных гробов, мне мало было построить идеальный самолет. Железо не воюет само по себе. Мне нужно было сломать стереотипы строевых летчиков.

Мне предстояло с нуля создать и внедрить совершенно новую тактику воздушного боя, пока не началась большая война. Нужно было найти молодых, дерзких летчиков-новаторов, способных мыслить в трех измерениях, и создать секретную школу. Иначе технический прогресс, который я так упорно толкал вперед, просто убьет их всех

* – сравнительные испытания действительно имели место в 1938 году. Тогда же рассматривалась идея о закупке самолета Северского для вооружения ВВС РККА.