Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Есть еще одна проблема, – тихо сказал Берзин. – Кремль. Школа ВЦИК. Курсанты подчиняются Енукидзе. Они внутри стен, в Арсенале. Если Авель даст команду, мы окажемся в осаде в собственном кабинете.

– Фрунзенцы, – предложил я. – Слушатели Академии Фрунзе. Это не мальчишки, это боевые офицеры, командиры полков. Клим Ефремович, дайте команду. Пусть они займут Арсенал и заблокируют казармы курсантов. Просто запрут их там.

– Добро, – кивнул Ворошилов. – Сделаем.

План выглядел надежно. Танки снаружи, офицеры внутри, спецназ Старинова на подхвате. Но оставался главный вопрос.

– А кто арестует Ягоду? – спросил Каганович. – Армейцам он не сдастся. У него ведь еще есть серьезные силы на охране лагерей. А если он под лозунгом правого переворота вооружит спецконтингент и поведет его на Москву…. Будет очень, очень сложно остановить их!

Услышав это откровение, я мысленно невесело хмыкнул.

Определено, Ягоду надо было нейтрализовать до того, как он поднимет все силы. Сталин тяжело вздохнул.

– Эх, нет Ежова… Нэ вовремя уехал лэчиться! Николай Иванович сейчас бы пригодился. У него хватка бульдога. Он бы Генриха за глотку взял.

Я понял: это момент истины. Нельзя дать Сталину утвердиться в мысли, что Ежов – спаситель.

– Товарищ Сталин, – осторожно начал я. – Ежов в Вене. И по данным, которые поступают…

Я бросил быстрый взгляд на Берзина. Тот едва заметно кивнул, подыгрывая.

– … там он ведет себя крайне неосмотрительно, – подхватил Берзин. – Пьет. Встречается с сомнительными личностями. Есть подозрение, что его плотно «пасут» иностранные разведки. Вена – город шпионов. Не ровен час, вернется он оттуда с «крючком» в губе.

Сталин нахмурился. Тень подозрения легла на его лицо.

– Даже так? Пьет, говоришь… Болтает… Ладно. С Ежовым потом разберемся. В любом случае, он там, а не здэсь. Но кто вместо? Кто здесь? Кто может выманить Ягоду из логова, чтобы скрутить его по-тихому?

Повисло тяжело е молчание. Все понимали – без поддержки внутри НКВД мы сейчас – как без рук. Нужно, чтобы к нему в кабинет вошел чекист. «Свой». И навел на него ствол револьвера.

– Такой человек есть. – вдруг твердо сказал Берзин. – Это Агранов!

– Яков? – удивился Молотов. – Он же первый зам Ягоды. Его правая рука!

– Правая рука, что мечтает задушить голову, – усмехнулся Берзин. – Агранов – карьерист и сволочь, простите за прямоту. Он ненавидит Ягоду, потому что Генрих его задвигает, не дает хода. Агранов спит и видит себя наркомом. Если мы пообещаем ему это кресло… хотя бы временно… он шефа зубами загрызет.

Сталин помолчал, взвешивая. Потом решительно подошел к столу.

– Зови.

Он нажал кнопку вызова.

– Александр Николаевич! – крикнул он Поскребышеву. – Вызывай Агранова. Срочно. Скажи – вопрос жизни и смэрти. Пусть лэтит пулей.

Ворошилов уже снимал трубку ВЧ-связи:

– Соедините с комдивом Пролетарской… Да, по тревоге. Пакет номер один.

Берзин наклонился ко мне и шепнул:

– Звоню Старинову, Леонид Ильич. Его «волкодавы» будут у Спасской башни через пять минут. На случай, если Агранов заупрямится. Или появятся еще какие-то… неожиданности

Кивнув, я посмотрел на большие напольные часы в углу кабинета. Стрелки едва перевалили за полдень, а счет уже шел на минуты.

Глава 3

Дверь приоткрылась, и на пороге возник Поскребышев. Вид у него был озадаченный, даже слегка испуганный.

– Товарищ Сталин, прибыл товарищ из Кусково. Говорят, им приказали.

– Да, это наши люди! – подтвердил Берзин.

– Давай его сюда, – кивнул Сталин.

В кабинет вошел человек, разительно отличавшийся от паркетных шаркунов из наркоматов или лощеных адъютантов. На нем была простая гимнастерка без знаков различия, перетянутая портупеей, но сидела она как влитая. Грубое, простое лицо, жесткий взгляд. Движения были экономными, плавными и тихими – так двигаются крупные хищники.

Это и был Илья Старинов – легенда диверсионного дела.

Старинов коротко кивнул присутствующим, не тратя времени на уставные приветствия, и замер, ожидая приказа.

Ворошилов, оторвавшись от карты, смерил его цепким, тяжелым взглядом наркома обороны.

– Докладывайте, товарищ Старинов, – требовательно произнес он. – С чем пришли? Каким арсеналом располагает группа для действий внутри Кремля?

– Группа в полной боевой, Климент Ефремович, – четко, по-военному отрапортовал Старинов. – Огневой мощи хватит на удержание объекта против батальона пехоты. Четыре ручных пулемета Дегтярева, карабины, полный комплект гранат. Взяли взрывчатку – тол, детонаторы, бикфордов шнур.

Молотов при слове «взрывчатка» нервно поправил пенсне.

– Также имеется особое оборудование – понизил голос Старинов. – У бойцов при себе револьверы системы Наган с приборами «БРАМИТ».

– «БРАМИТ»? – переспросил Сталин, подходя ближе. – Что это такое?

– Прибор «Братьев Митиных», товарищ Сталин, – спокойно пояснил диверсант. – Глушитель расширительного типа. Используем специальные патроны с остроконечной пулей и уменьшенным зарядом пороха. Резиновые обтюраторы запирают газы внутри цилиндра, гася звук.

Конечно, я слышал про это устройство. В моем времени оно считалось примитивным и недолговечным – резиновые пробки быстро выгорали, – но для тридцать четвертого года это было настоящее чудо техники, спецсредство для избранных.

– И насколько тихо получается выстрел? – спросил я.

– Громче, чем хотелось бы, товарищ Брежнев, – усмехнулся Старинов одними уголками глаз. – Но в соседней комнате выстрела не услышат. Только щелчок курка и негромкий хлопок, как от шампанского. Для работы в помещении – идеально. Мы можем зачистить весь Кремль от охраны, и при этом никто не поднимет тревогу!

Сталин, который внимательно слушал, прохаживаясь вдоль стола, одобрительно кивнул.

– Хорошая вэщь, – произнес он. – Тишина нам сейчас нужна. Товарищ Берзин!

Ян Карлович вытянулся.

– Бэри людей Старинова. Пусть готовят эти… «брамиты». И меняй охрану в коридоре и приемной. Тихо. Паукеровских – в подсобку, разоружить и под замок. Чтобы ни одна душа не знала. На посты – своих. И чтобы муха не пролетела без моего ведома.

Берзин кивнул Старинову, и они быстро вышли, забрав оружие.

Пока за дверью происходила безмолвная смена караула, в углу кабинета продолжал греметь голос Ворошилова. Нарком буквально висел на проводе ВЧ-связи, и его голос, привыкший перекрывать шум конницы, теперь командовал танковыми дивизиями.

– Ракитин? Слушай приказ. Выводи твой корпус на шоссе Энтузиастов. Да, весь. С боекомплектом. Перекрыть мосты. Никого не впускать в город со стороны Балашихи. Если спросят – учения. Боевыми не стрелять без моей команды, но пушки расчехлить. Понял? Выполняй!

Он бросил трубку и тут же схватил другую.

– Пролетарская? Комдива мне! Петровский? Поднимай батальон Т-26. Выдвигайся к площади Дзержинского. Оцепить периметр. Ждать сигнала.

Атмосфера в кабинете стремительно накалялась. Все чувствовали себя, как будто мы готовились не к аресту, а к войне.

– Агранов прибыл, – коротко доложил вернувшийся Поскребышев.

– Зови, – Сталин вернулся к столу и встал, опираясь на него костяшками пальцев.

Яков Саулович Агранов, первый заместитель наркома внутренних дел, вошел в кабинет уверенной, пружинистой походкой. Он был в полной форме, с ромбами в петлицах, гладко выбритый, пахнущий дорогим одеколоном. На лице играла легкая полуулыбка – он явно полагал, что вызван для получения нового назначения или, на худой конец, для разгона за какую-то мелочь.

Но уже на пороге кабинета лицо его изменилось.

Власик, стоявший у двери, шагнул ему наперерез. Без слов, жестко и буднично он расстегнул кобуру на поясе Агранова и выдернул оттуда личный маузер.

– Э… товарищ Власик? – Агранов растерянно моргнул, пытаясь сохранить лицо. – Что за шутки?

Власик не ответил, лишь молча указал рукой на центр кабинета.

Агранов прошел вперед и только тут осознал мизансцену. Сталин, мрачный как туча. Политбюро в полном составе, сидящее вдоль стен как трибунал. И все смотрят на него очень недружелюбно.

– Товарищ Сталин, – голос Агранова дрогнул, но он тут же взял себя в руки. – Вызывали? Что-то случилось?

Сталин не предложил ему сесть. Вместо приветствия он взял со стола папку со стенограммой и небрежно бросил ее перед Аграновым. Листы веером разлетелись по полированному дубу.

– Читай, Яков.

Агранов схватил верхний лист. Пробежал глазами. Его лицо начало меняться с калейдоскопической быстротой: недоумение, страх, ужас, паника.

– Это ваши люди в Ленинграде, – голос Сталина звучал тихо, но от этого был еще страшнее. – Запорожец. Медведь. Обрабатывают некоего Николаева. Убалтывают его на убийство Кирова. Ты знал?

Агранов замер. Лист бумаги в его руке мелко затрясся. Он был умен, и мгновенно просчитал цугцванг. Скажет «знал» – расстреляют как соучастника. Скажет «не знал» – расстреляют как идиота, проспавшего заговор у себя под носом.

– Товарищ Сталин… – он облизнул пересохшие губы. – Я… Это провокация… Этого не может быть…

– Не ври! – рявкнул Ворошилов, ударив кулаком по столу. – Там твой Запорожец языком мелет, как баба на базаре! Охрану снять, барьеров нет!

Агранов затравленно оглянулся. Он искал выход, но выхода не было. Власик у двери уже расстегнул кобуру своего ТТ.

Я понял – пора. Сейчас можно сыграть в «доброго полицейского», и перетащить его на нашу сторону.

– Товарищ Агранов, – спокойно произнес я. – Мы знаем, что Ягода отстранил вас от ленинградских дел. И мы знаем почему.

Агранов поднял на меня взгляд. В его глазах плескалась надежда утопающего.

– Вы думаете, Генрих Григорьевич вас задвигал? – продолжил я, вкладывая в голос максимум цинизма. – Ошибаетесь. Ягода просто готовил себе путь отхода. Если бы покушение на Кирова провалилось, виноватым стали бы вы – как куратор Секретно-политического отдела. А если бы удалось, и начался передел власти – он бы убрал вас первым. Как лишнего свидетеля.

Я видел, как мои слова попадают в цель. Агранов был карьеристом до мозга костей, и он прекрасно знал нравы своей «конторы».

– Вы для него – расходный материал, Яков Саулович, – добил я. – Козел отпущения. Он вас боится. Он знает, что вы умнее, жестче и преданнее Партии, чем он сам. Поэтому он держал вас в тени, готовя на заклание.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Агранова. Он переваривал услышанное. Ягода – труп. Это он понял. Сталин дает ему шанс. Это он тоже понял.

– Вы хотите пойти на дно вместе с ним? – тихо спросил я. – Или вы готовы продемонстрировать преданность Партии, и занять место, которого достойны?

Агранов выпрямился. Страх ушел из его глаз, уступив место холодной решимости палача. Он понял правила игры: чтобы выжить, нужно сожрать промахнувшегося вожака.

– Товарищ Сталин, – его голос окреп, приобрел металлические нотки. – Ягода действительно вел двойную игру. Я давно подозревал неладное. Я пытался докладывать, собирал материалы, но он блокировал все мои выходы на ЦК.

– Хорошо поешь, Яков, – буркнул Сталин, но в его глазах мелькнуло удовлетворение. – Значит, ты с нами? Не с ними?

– Я с Партией, товарищ Сталин. Я готов… я готов искупить свою слепоту. Ягода должен быть арестован.

– Вот и займись этим, – тяжело уронил Сталин. – Сейчас мы его вызовэм. Ты его встретишь. Прямо здесь. Вызови своих людей. И помни, Яков: одно лишнее движение, один косой взгляд – и Власик продырявит твою голову раньше, чем ты успеешь моргнуть.

Агранов кивнул. Он был готов, и мысленно уже примерял на себя мундир наркома.

– Подождите, – вдруг подал голос Молотов, до этого протиравший пенсне с таким видом, словно хотел стереть с него саму реальность происходящего. – Мы упускаем главное. Как мы его сюда заманим?

Вячеслав Михайлович водрузил очки на нос и обвел присутствующих холодным взглядом.

– Ягода не мальчик. У него звериное чутье. Если Поскребышев просто позвонит и скажет «приезжай», Генрих может заподозрить неладное. Особенно сейчас, когда в городе маневры, а Авель не отвечает на звонки. Он может запереться на Лубянке, поднять по тревоге дивизию Дзержинского. И что тогда? Штурм в центре Москвы?

В кабинете повисла тяжелая пауза. Молотов был прав. Выковырять наркома из его кабинета, если он решит уйти в глухую оборону, будет непросто. Нужен был повод. Железобетонный, срочный, хозяйственный повод, который не вызовет ни малейшей тревоги, но заставит его бросить все и мчаться в Кремль.

Сталин нахмурился, постукивая трубкой по столу.

– Есть предложения?

Ворошилов пожал плечами. Каганович молчал. Агранов, все еще бледный после вербовки, старался слиться с мебелью.

И тут меня озарило.

– Товарищ Сталин, – я шагнул вперед. – Помните, на одном из совещаний по поводу завершения Беломорканала Ягода хвастался успехами его ведомства? Он очень гордится тем, что НКВД превратился в главную строительную контору страны.

– Ну? – Сталин повернул ко мне голову.

– Норильск. Мы не так давно обсуждали с ним строительство там никелевого комбината. И договорились о переброске туда спецконтингента. Ему проект очень понравился. Он сказал, что готов его всячески поддержать.

Я быстро взглянул на Орджоникидзе.

– Пусть товарищ Серго позвонит ему. И скажет, что Клим Ефремович… – я кивнул на Ворошилова, – … настаивает на передаче строительства военным строителям. Якобы у НКВД не хватит ресурсов и опыта.

Ворошилов удивленно хмыкнул. В глазах Сталина мелькнуло понимание.

– То есть, сыграем на ведомственной ревности? – усмехнулся Берзин.

– Именно, – подтвердил я. – Скажем, что вопрос решается прямо сейчас. Если он не приедет и не защитит свой бюджет и свои штаты – Норильск уйдет армии. Ягода жаден до власти и ресурсов. Он прилетит сюда на крыльях, чтобы не упустить такой кусок. И забудет про всякую осторожность.

Сталин медленно расплылся в улыбке – впервые за это утро.

– На жадности, говоришь… Это верно. Генрих своего не упустит.

Сталин повернулся к секретарю:

– Александр Николаевич, звони Ягоде. Скажи – срочное совещание у Сталина по Норильску. Вопрос по никелю и спецконтингенту. Пусть срочно едет к товарищу Сталину.

Затем он обернулся к Агранову.

– Действуй, Яков. Очисти коридоры. Чтобы ни одного человека Ягоды здесь не осталось через пять минут.

Агранов одернул френч, набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и шагнул к двери. Берзин кивнул Старинову, и двое его бойцов, держа наготове свои странные револьверы с глушителями, последовали за Аграновым. За этим типом стоило проследить.

Мы остались ждать. Тишина в кабинете была звенящей. Ворошилов нервно барабанил пальцами по столу. Молотов протирал пенсне, близоруко щурясь на закрытую дверь. Я поймал себя на том, что считаю удары сердца.

Минуты через три дверь распахнулась. Агранов вернулся. Он был бледен, на лбу выступила испарина, но держался он уже увереннее.

– Периметр наш, товарищ Сталин, – доложил он. – Караул сменен. Люди Ягоды отправлены в караульное помещение под арест. В коридоре и приемной – бойцы спецгруппы. Посторонних нет.

– Хорошо, – Сталин повернулся к Поскребышеву. – Теперь зови Карла Паукера. Скажи, есть заказ на заграничный кинофильм.

Поскребышев кивнул и взялся за трубку внутреннего телефона.

Власик, до этого стоявший у косяка, хищно улыбнулся и сместился в сторону, за тяжелую бархатную портьеру у окна, так, чтобы входящий не увидел его сразу. Старинов жестом велел своим людям рассредоточиться по углам, в «слепые зоны».

Сцена трагедии была готова.

Прошло не больше пяти минут, когда дверь отворилась без стука.

В кабинет вплыл Карл Паукер. Начальник охраны выглядел так, словно собрался в оперу: парадный мундир комиссара госбезопасности 2-го ранга сидел безупречно, от него волнами исходил запах дорогого цветочного одеколона. В руках он держал изящный кожаный несессер и стопку белоснежных полотенец.

– Коба, дорогой! – начал он с порога своим привычным, слегка заискивающим тоном придворного шута. – Александр Николаевич сказал, у тебя какой-то заказ? А я принес…

Он осекся на полуслове. Улыбка, приклеенная к лицу, начала медленно сползать, превращаясь в гримасу ужаса. Паукер увидел лица. Лицо Ворошилова, налитое кровью. Лицо Молотова, холодное, как надгробие. Лицо Агранова, который отвел взгляд в сторону.

И лицо Сталина. Вождь стоял у стола, опираясь на него кулаками, и смотрел на своего «верного цирюльника» как на раздавленного таракана.

– Э… Товарищ Сталин? – голос Паукера дал петуха. – Что-то случилось? Это… совещание?

– Совещание, Карл, – глухо произнес Сталин. – Последнее.

В этот момент портьера за спиной Паукера колыхнулась.

Власик шагнул вперед. В его движениях не было ни грамма жалости – только мстительное торжество человека, который годами терпел рядом с собой напомаженного фаворита.

Удар был коротким и жестоким. Власик выбил несессер из рук Паукера. Кожаный чехол шлепнулся на паркет, звякнули ножницы, покатилась позолоченная баночка с кремом. В следующую секунду Власик уже заломил Паукеру руки за спину, рывком нагибая его к полу.

– Коба! Иосиф! – заверещал Паукер, извиваясь ужом. – Это ошибка! Я же свой! За что⁈

Сталин даже не пошевелился. Он брезгливо поморщился, словно от дурного запаха.

– Убэрите эту падаль, – бросил он, отворачиваясь к карте. – В подвал. Тихо.

Дюжие молодцы Старинова подхватили обмякшего Паукера под руки и поволокли к выходу. Ноги бывшего всесильного начальника охраны волочились по паркету, он всхлипывал, размазывая по лицу слезы и сопли.

Власик наклонился, поднял с пола выпавшую опасную бритву с перламутровой ручкой. Щелкнул лезвием, закрывая ее, и сунул себе в карман галифе.

– Чисто, товарищ Сталин, – доложил он, тяжело дыша.

Дверь за Паукером закрылась. Сталин повернулся к Старинову, который все это время стоял неподвижно, как статуя.

– Илья Григорьевич, – сказал Сталин. – Тэперь – Авель.

– Есть, – коротко отозвался диверсант.

– Он у себя, в Кремле. В квартире или в кабинете. Бэрите его.

Старинов сделал шаг вперед, уточняя задачу:

– Связь?

– Связь обрубить, – жестко приказал Сталин. – Взять тихо. Если поднимет крик или позовет курсантов – действовать по обстановке. Но лучше бэз стрельбы. Живым. Он нам еще показания давать будет.

– Понял.

Старинов махнул двум своим бойцам, и они бесшумно покинули кабинет, растворившись в коридорах власти.

Сталин посмотрел на часы.

– Ну что ж, – произнес он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. – Пешки убраны. Пора браться за ферзя. Он должен вскоре появиться.

Он остановился, глядя на телефонный аппарат так, словно это была ядовитая змея. Затем повернулся к Агранову, который все это время стоял у стены, бледный, но решительный.

– Яков. Тебе пока здесь светиться нельзя. Уйди в комнату отдыха. Или посиди у Поскребышева в каморке. Как только я нажму кнопку – заходишь. И не один. Бери людей Старинова.

– Понял, товарищ Сталин, – кивнул Агранов.

Он быстро вышел через боковую дверь. Власик занял позицию за портьерой, где только что стоял, поджидая Паукера. Стариновские «волкодавы» снова рассредоточились по «слепым зонам».

Мы остались ждать. Члены Политбюро сидели за длинным столом, стараясь не смотреть друг на друга. Лица их изменились. Из соратников они превратились в судей трибунала.

Ровно через двенадцать минут дверь распахнулась.

На пороге возник Генрих Ягода. Генеральный комиссар госбезопасности выглядел уверенным, даже воинственным. Он быстро прошел к столу, кивнул присутствующим, но в его глазах читалось раздражение занятого человека, которого отвлекли от великих дел ради ведомственной грызни.

– Товарищ Сталин, – начал он с ходу, даже не садясь. – Что за инсинуации? Мне Серго сказал, что товарищ Ворошилов претендует на наши объекты?

Сталин спокойно набивал трубку, не глядя на наркома.

– А у тебя есть силы, Генрих? – спросил он тихо. – Товарищ Брежнев вот сомневается. Говорит, Норильск – проект гигантский. Нужны тысячи рук. А у тебя все на Москве-реке да на Дмитрове. Потянешь?

Ягода самодовольно усмехнулся. Он попался.

– Иосиф Виссарионович, у НКВД резервы неисчерпаемы, – заявил он с гордостью рабовладельца. – Мы только что закончили переброску с Беломорканала. Освободился огромный спецконтингент. Хоть завтра могу отправить эшелоны на север. Люди есть. Опытные, обкатанные.

– Значит, люди есть… – протянул Сталин, поднимая на него тяжелый взгляд. – И на север есть… И на Ленинград, наверное, тоже есть? И на Кремль?

Ягода осекся. Он уловил перемену в тональности. Улыбка сползла с его тонких губ.

– О чем вы, товарищ Сталин? Какой Ленинград?

Сталин с силой вдавил кнопку звонка.

Боковая дверь распахнулась. В кабинет шагнул Яков Агранов. За его спиной стояли двое бойцов с револьверами, на стволах которых чернели глушители «БРАМИТ».

Ягода дернулся, как от удара током. Он перевел взгляд со Сталина на своего заместителя, который должен был сейчас сидеть на Лубянке и подписывать расстрельные списки.

– Яков? – прохрипел он, пятясь. – Что происходит? Почему ты здесь?

Агранов подошел ближе. В его глазах холодный расчет смешивался с жестокостью.

– Генрих, игра окончена, – произнес он четко, чтобы слышали все. – Товарищ Сталин всё знает. И про Кирова. И про заговор.

– Ты… – Ягода побелел. Он понял все мгновенно.

Он понял, что его предал человек, которого он сам готовил на заклание. Он понял, что Паукера нет рядом. Он понял, что Власик, возникший сейчас из-за портьеры с рукой на кобуре, не промахнется.

Плечи всесильного наркома опустились. Из грозного главы тайной полиции он в одну секунду превратился в маленького, испуганного человечка в слишком большом мундире.

– Ваше оружие, гражданин Ягода, – сухо сказал Агранов, протягивая руку.

Ягода дрожащими пальцами расстегнул кобуру и положил маузер на ладонь своего бывшего заместителя.

Капкан захлопнулся намертво.

Когда дверь за сгорбленной спиной Ягоды закрылась, в кабинете повисла тишина. Но это была уже не та наэлектризованная тишина, что звенела в ушах перед штурмом, а тяжелая, ватная духота, какая бывает после грозы.

Ягода ушёл. Всесильный нарком, чьё имя шепотом произносила вся страна, только что вышел отсюда сломленным, уничтоженным человеком, под конвоем собственного заместителя.

Сталин медленно подошел к столу, взял трубку и начал набивать её табаком. Пальцы его не дрожали, но движения были замедленными, усталыми.

– Змей обезглавлен, – произнес он глухо, чиркая спичкой. – Но тело ещё шевелится. Лубянка – это государство в государстве. Там тысячи людей, преданных лично Генриху. Кто будет чистить эти авгиевы конюшни? Агранова нэ предлагать – я ему нэ верю.

Он обвел взглядом присутствующих.

– Так кого поставим наркомом?

– Ежова, – почти одновременно, не сговариваясь, произнесли Молотов и Каганович.

– Николай Иванович – секретарь ЦК, курирует органы, – веско добавил Молотов, поблескивая пенсне. – Он знает кадры. Он жесткий большевик. «Ежовые рукавицы» – это то, что сейчас нужно, чтобы вытрясти из НКВД дух заговора.

Сталин кивнул, выпуская клуб дыма.

– Логично. Николай – наш человек. Преданный.

У меня внутри всё сжалось. Ежов. Кровавый карлик. Если сейчас Сталин утвердит его, то мы просто поменяем одного палача на другого, ещё более безумного. Историческое колесо, которое я с таким трудом пытался повернуть, снова со скрипом катилось в колею тридцать седьмого года. Только теперь он начнется в тридцать четвертом.

Нужно было действовать. Прямо сейчас.

– Разрешите, товарищ Сталин? – я поднял руку, чувствуя на себе тяжелые взгляды членов Политбюро.

– Говори, Брэжнев.

– Товарищ Ежов – кандидатура сильная. Но есть одно «но». Он сейчас в Вене. За границей.

– И что? – нахмурился Каганович. – Вызовем телеграммой. Через несколько дней он будет здесь.

– Во-первых, не факт, Лазарь Моисеевич, – твердо возразил я. – В Австрии до сих пор неспокойно, границы закрыты. Приезд Николая Николаевича может затянуться. Во-вторых – у нас нет даже двух часов. НКВД – это важнейшее из силовых ведомств, только что потерявшее хозяина. Как только весть об аресте Ягоды просочится – а она уже вскоре будет известна, – начнётся паника. Кто-то побежит уничтожать архивы, кто-то попытается скрыться, а кто-то, возможно, решит ударить в спину.

Я повернулся к Сталину.

– Нам нужен командир прямо сейчас. Сию минуту. Человек, который войдет в здание на Лубянке и возьмет управление на себя, пока труп змеи еще дергается. Мы не можем ждать, пока Николай Иванович вернется с курорта и войдет в курс дела. Действовать надо срочно и решительно.

Сталин задумчиво пыхнул трубкой.

– Срочно, говоришь… В этом есть резон. Власть не терпит пустоты. Если мы оставим Лубянку без головы хотя бы на сутки, там начнется хаос.

– Кроме того, – я решил зайти с козырей, – Ежов – куратор органов. Он знает систему, но и система знает его. У него там есть любимчики, есть те, на кого он опирался. Сейчас нужен взгляд со стороны. Нужен человек военный, чужой для чекистской касты. Тот, кто не станет прятать концы в воду, прикрывая «своих».

– И кого ты предлагаешь? – прищурился Сталин.

Я набрал в грудь воздуха.

– Яна Карловича Берзина.

В кабинете повисла пауза. Ворошилов удивленно хмыкнул. Молотов снял пенсне и начал его протирать, что было верным признаком крайнего замешательства.

– Берзина? – переспросил Сталин. – Начальника военной разведки?

– Именно. Разведупр и НКВД всегда конкурировали. Ян Карлович не связан с кланами Ягоды. Он не станет никого покрывать. Для него зачистка Лубянки будет боевой задачей, которую он выполнит с армейской точностью.

– Временно, – быстро добавил я, видя, как хмурится Каганович. – Временно исполняющим обязанности наркома. До наведения полного порядка и возвращения товарища Ежова.

Сталин прошелся по кабинету. Сапоги мягко ступали по ковру.

– Столкнуть лбами военную разведку и чекистов… – пробормотал он себе под нос. – В этом что-то есть. Клин клином вышибают.

Он остановился напротив Берзина, который стоял, вытянувшись в струнку, с непроницаемым лицом.

– Что скажешь, Ян? Потянешь?

– Я солдат, товарищ Сталин, – четко ответил Берзин. – Куда Партия пошлет, там и буду воевать. Если прикажете чистить авгиевы конюшни НКВД – займусь этим со всем пролетарским старанием!

– А специфика? – подал голос Ворошилов. – Разведчик не может знать следственной работы. Кто шпионов ловить будет?

– Для специфики у нас теперь есть Агранов, – вмешался я. – Яков Саулович знает все входы и выходы. Кто с кем дружит и кто за что отвечает. Пусть он останется первым заместителем. Преподнесем ему так, будто бы после проверки лояльности наркомом станет именно он. Агранов. Уверен, он будет землю рыть, чтобы быстрее своими собственными руками провести необходимые чистки. А головой и совестью будет товарищ Берзин. Человек сторонний, не связанный ни с одной группировкой. Под его жестким контролем Агранов не посмеет липачить, укрывать своих и играть в иные аппаратные игры.

Сталин усмехнулся. Ему явно понравилась эта конструкция: предатель Агранов, который роет землю, чтобы выжить, и суровый латыш Берзин с маузером у его затылка.

– Хорошо, – решил Вождь. – Так и запишем. Решение Политбюро. Назначить товарища Берзина временно исполняющим обязанности Наркома внутренних дел. Товарища Агранова утвердить в должности первого заместителя.

Он строго посмотрел на Берзина.

– Твоя задача, Ян – перехватить управление. Заблокировать счета, опечатать архивы, сменить начальников ключевых управлений. И искать, искать, искать нити заговора! Ситуацию с Николаевым и Кировым надо размотать вплоть до иоты. О каждом шаге докладывать лично мне.

– Слушаюсь.

– А с Ежовым… – Сталин на секунду задумался. – С Ежовым разберемся, когда он вернется. Пусть пока лечится. В Вене.

Совещание было окончено. Сталин устало махнул рукой, отпуская нас.

Мы вышли из кабинета последними. В приемной было пусто – караул Старинова работал четко.

Когда мы шли по длинному кремлевскому коридору, гулкому и пустынному, Берзин чуть замедлил шаг.

– Вы понимаете, Леонид Ильич, что вы меня сейчас на электрический стул посадили? – тихо произнес он, не поворачивая головы. – Чекисты мне этого никогда не простят. И Ежов, когда вернется, – тоже.

– Лучше электрический стул, Ян Карлович, чем подвал к Ягоде, – так же тихо ответил я. – Мы выиграли время. Самый ценный ресурс на войне. А с Ежовым… с Ежовым мы еще повоюем.

Мы вышли на крыльцо Арсенала. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивалось бледное московское солнце.

Я посмотрел на площадь. Там, лязгая гусеницами по мокрой брусчатке, разворачивали башни легкие танки Т-26 «Пролетарской» дивизии. Стволы их пушек медленно опускались, снимая прицел с окон правительственных зданий.

Москва просыпалась, еще не зная, что этой ночью история сделала крутой поворот. И что мы – пока – живы.

Но с Ежовым придется что-то решать….