Текст книги "Леонид. Время испытаний (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Замолчав, я с замиранием сердца ждал реакции Вождя, понимая, что только что бросил вызов самому страшному ведомству страны. Если Сталин согласится, я получу беспрецедентный инструмент, став непреодолимым фильтром между Лубянкой и всей оборонной промышленностью Союза.

Вождь молчал, не сводя с меня тяжелого, пронзительного взгляда. Его глаза, казалось, сканировали меня насквозь, взвешивая каждое сказанное слово. Он прекрасно понимал мою игру – что я сейчас технично уклоняюсь от роли главного партийного карателя, но при этом требую себе полномочий верховного судьи над умами и судьбами промышленности. Завидная позиция! К главе такой комиссии придут на поклон и Орджоникидзе, и первый прокурор Акулов, и будущий Нарком внутренних дел.

Наконец, Сталин усмехнулся – коротко, одними уголками губ, прячущихся в усах.

– Хитрый ход, товарищ инженер, – негромко произнес он, вновь принимаясь раскуривать трубку. – Вы отказываетесь от партийного меча, но просите дать вам щит. Хотите спасать своих конструкторов от следователей?

– У меня нет «своих» конструкторов. Конструктора у нас только советские – чопорно ответил я. – И если мне удастся оградить тех, кто кует огневую мощь нашей страны, оружие будущей победы, от некомпетентности и перегибов – я буду считать свою задачу выполненной.

Сталин выпустил густое облако дыма и медленно, веско кивнул.

– Хорошо. В этом есть логика. Чекисты – не инжэнеры, тут вы правы. Ми обсудим этот вопрос с члэнами Политбюро. Думаю, ви получите свою инспекцию. Но запомните одну вещь… – голос вождя внезапно опустился до ледяного полушепота. – Если ваш хваленый технический фильтр пропустит настоящего диверсанта или шпиона, если вы попытаетесь выгородить врага народа из ложной цэховой солидарности… отвечать будете своей собственной головой. Вы меня поняли?

– Понял, товарищ Сталин.

– Идите. И готовьтесь к работе.

* * *

Сталин свое слово сдержал. Постановление ЦК о создании Специальной Технической Инспекции при КПК было подписано стремительно. Я получил в свои руки мандат с гербовой печатью, который давал мне право беспрепятственного доступа на любой завод и в любое КБ страны, а также право приостанавливать любые работы.

Особое внимание в работе комиссии я решил уделить авиапромышленности. Именно здесь грядущий каток репрессий может нанести самый непоправимый урон, а некомпетентность могла стоить слишком дорого. Нужно было срочно спасать отрасль, переводя стрелки с «вредительства» на технологическую отсталость. И начать я решил с самой вершины – с вотчины непререкаемого патриарха Андрея Николаевича Туполева.

В КОСОС ЦАГИ меня встретили настороженно. Туполев, грузный, уверенный в себе, принял меня в своем просторном кабинете. На столах громоздились чертежи и изящные деревянные продувочные модели его главных детищ – бомбардировщиков СБ и ТБ-7.

– Слушаю вас, Леонид Ильич, – густым басом произнес Андрей Николаевич, всем своим видом показывая, что отрываю его от важных государственных дел. – Решили ознакомиться с нашей новой машиной?

Он гордо указал на макет скоростного бомбардировщика СБ.

Взяв макет в руки, я покрутил его и холодно произнес:

– Я ознакомился с чертежами и расчетами, Андрей Николаевич. В текущем виде ваш СБ никуда не годится.

Туполев нахмурился, его кустистые брови за круглыми стеклами очков поползли вверх.

– Что вы сказали? Никуда не годится⁈ Да это самый быстрый бомбардировщик в мире! Он уйдет от любых истребителей!

– Сегодня – да, – жестко парировал я. – Ожидаемая скорость неплоха для текущего момента. Но авиация не стоит на месте. Очень скоро, буквально через пару лет, у вероятного противника появятся новые цельнометаллические истребители-монопланы, которые будут легко обгонять вашу машину. И вот тогда вашему бомбардировщику настанет, простите, трындец.

Поставив макет на стол, я начал разбирать чертежи.

– Посмотрите на эти схемы. Самолет абсолютно слеп и беззащитен! Огромные мертвые зоны, спаренные пулеметы винтовочного калибра в полуоткрытых турелях. Как только истребители догонят СБ, они расстреляют его, как куропатку. Но это еще полбеды.

Туполев продолжал мрачнеть. Ситуация не нравилась ему все больше и больше.

– Почему ваша огромная, дорогая двухмоторная машина несет так мало смертоносного груза? Грузоподъемность недопустимо мала – всего шестьсот килограмм! Ну, до тонны в перегруз. Несерьезно. Это не бомбардировщик, это курьерский самолет! Почему?

– Потому что чудес не бывает! – рявкнул Туполев, опираясь кулаками о стол. – Скоростная машина и не может быть грузоподъемной.

– Вес планера у вас такой, потому что вы строите самолеты, как портные шьют костюмы на заказ! – перебил я его, повысив голос. – У вас на заводах до сих пор царит индивидуальный пошив! Ручная выколотка деталей киянками, подгонка по месту напильниками, сверление по факту. Каждая деталь обрастает лишним дюралем, усиливающими накладками и килограммами лишних заклепок, чтобы компенсировать брак! У вас нет двух абсолютно одинаковых машин в серии!

Туполев побагровел. Никто и никогда не смел так разговаривать с ним в его собственном КБ.

– Вы, молодой человек, будете учить меня строить самолеты⁈ – прорычал он.

– Нет. Буду учить вас их производить, Андрей Николаевич, – мой голос был тих, но в нем звенел металл. Расстегнув портфель, я выложил на стол красную папку с постановлением ЦК. – Я здесь не как ваш коллега-конструктор, а как председатель Специальной Технической Инспекции. И я ставлю вам категорическое условие.

Я дождался, пока Туполев прочтет мандат за подписью вождя. По мере прочтения спесь с конструктора начала медленно, но верно спадать. Он понял, какими полномочиями я теперь обладаю.

– Вы полностью переводите проектирование и производство СБ на плазово-шаблонный метод, – чеканя слова, приказал я. – Чертежи должны переноситься в натуральную величину на жесткие плазы. Никакой подгонки по месту. И второе: массовое внедрение объемной горячей штамповки. Только так мы обеспечим взаимозаменяемость деталей, резко снизим массу планера и сможем гнать эти самолеты тысячными сериями.

Туполев тяжело опустился в кресло. Он был умным человеком и понимал, что эта технологическая революция неизбежна. Просто я заставлял его сделать этот мучительный шаг прямо сейчас, под угрозой остановки всех его проектов.

– Плазы и штампы… Это потребует колоссальной перестройки заводов, – глухо произнес он. – Но даже если мы облегчим планер технологически, этого не хватит, чтобы машина уверенно брала тонну бомб и уходила от истребителей. Физику не обманешь.

– Верно, – я смягчил тон, переходя от кнута к совместной инженерной работе. – Технология производства – это лишь первый шаг. Теперь давайте подумаем, как нам выжать из этой машины максимум. Нам нужно кардинально пересмотреть механизацию крыла и решить проблему взлетной мощности ваших двигателей. У меня есть на этот счет пара нестандартных идей.

Напряжение в кабинете немного спало. Андрей Николаевич Туполев тяжело вздохнул, убрал в сторону злополучное постановление ЦК и, как истинный инженер, отложил уязвленную гордость ради конкретной задачи. Мы снова склонились над синьками СБ.

– Хорошо, Леонид Ильич. Допустим, мы внедрим плазы и штамповку, сбросим вес пустого планера, – рассуждал Андрей Николаевич, водя толстым карандашом по чертежу. – Но мы тут же сожрем этот выигрыш бронеспинками, новыми экранированными турелями для крупного калибра и дополнительным топливом. С тонной бомб эта машина просто не оторвется от короткой грунтовой полосы. Физику не обманешь.

– Физику мы обманывать не будем. Мы заставим ее работать на нас, – я придвинул к себе чертеж крыла. – Первое: механизация. Текущей подъемной силы вам категорически не хватит. Обычные щитки не спасут. Нам нужны мощные щелевые закрылки.

Рассказывая, я быстро набросал профиль на полях.

– При их выпуске между задней кромкой крыла и самим закрылком образуется профилированная щель. Воздух из-под крыла с огромной скоростью вырывается на верхнюю поверхность, сдувает пограничный слой и предотвращает срыв потока. Это даст колоссальный прирост подъемной силы на малых скоростях отрыва.

Туполев прищурился, мгновенно оценив изящество аэродинамического решения.

– Щелевой профиль… Придется повозиться с кинематикой выпуска, но это выполнимо. Даст серьезный плюс к взлетно-посадочным характеристикам. Но вы упомянули топливо. Куда мне его лить? Дополнительные баки – это мертвый вес резины и латуни.

– Выбросьте вставные баки, Андрей Николаевич. Делайте кессон-баки, – безапелляционно заявил я. – Зачем засовывать в крыло отдельную емкость, если само крыло может быть емкостью? Герметизируйте силовой набор – лонжероны и нервюры – специальными герметиками. Межлонжеронное пространство само станет баком. Мы экономим массу на стенках баков и резко увеличиваем заправочный объем.

Туполев хмыкнул, задумчиво потирая подбородок. Идея интегральных баков была революционной.

– Идем дальше. Аэродинамика, – не давая ему опомниться, продолжил я. – Посмотрите на обшивку. Она вся усеяна заклепками с полукруглой головкой. Переходите на потайную клепку. А чтобы выровнять поверхность до идеала, стыки листов и головки заклепок нужно затирать специальными аэродинамическими шпатлевками. Самолет должен быть гладким, как яйцо!

– Гладким… А коррозия? – резонно возразил Туполев. – Так или иначе, самолет надо красить, иначе дюраль корродирует. А краска – это сотни килограммов веса на такую площадь!

– Никакой тяжелой краски. Только плакировка алюминия. На металлургических заводах дюралевые листы нужно прокатывать, покрывая тончайшим слоем чистого алюминия. Он мгновенно окисляется на воздухе, создавая сверхпрочную оксидную пленку. Это решит проблему коррозии и сэкономит нам огромный вес. Все необходимые технологии мы привезли из недавней поездке в САСШ.

Туполев откинулся в кресле. Я видел, как в его глазах загорается настоящий инженерный азарт. От моей критики не осталось и следа – теперь мы говорили на одном языке.

– Кессоны, плакировка, щелевые закрылки… – пробормотал он. – Вы предлагаете перевернуть всю культуру веса. Допустим. Но, Леонид Ильич, даже с идеальной аэродинамикой нам нужны очень мощные двигатели на взлете. Поскольку двигатели Микулина, как я слышал, вы зарубили, остаются только М-100 Климова. Но, даже если мы форсируем их наддувом, чтобы оторвать эту потяжелевшую махину с тоннами бомб, моторы перегреются. Начнется детонация, и они просто заклинят или сгорят прямо над взлетной полосой!

– Не сгорят, – я выложил на стол свой последний козырь. – Если мы применим химический фокус. Надо внедрить систему впрыска водо-метаноловой смеси.

– Чего? Воды в цилиндры? – Туполев недоверчиво свел брови.

– Именно. Обычная смесь дистиллированной воды и спирта, пятьдесят на пятьдесят. Ставим небольшой бак литров на сто и помпу. При взлетном, экстремальном форсаже смесь впрыскивается во всасывающий коллектор. Физика проста: вода при испарении в камере сгорания забирает колоссальное количество теплоты. Это радикально охлаждает цилиндр и полностью убивает детонацию при любом давлении наддува! А спирт не дает воде замерзнуть и добавляет немного энергии.

Туполев заинтересованно слушал.

– Эта хитрость даст моторам прирост мощности процентов на двадцать. Ровно на те три-пять минут, которые нужны, чтобы оторвать перегруженный СБ от раскисшего грунта аэродрома. А дальше переводим двигатель в номинальный режим и летим на кессон-баках к цели.

В кабинете повисла тишина. Туполев, смотрел на чертежи. Идея водо-спиртового форсажа, кажется, произвела впечатление.

– Вода и спирт… Интересно, – тихо произнес он. Затем он резко поднял голову, и его взгляд стал жестким, по-настоящему государственным. – Леонид Ильич. То, что вы сейчас перечислили… Плазы, штамповка, кессон-баки, плакировка, шпатлевки, этот химический впрыск… Это ведь нужно не только моему СБ. Это нужно внедрять на всех самолетах Советского Союза. У Поликарпова, у Яковлева, у Ильюшина.

– Совершенно верно, Андрей Николаевич, – кивнул я.

– Значит, мы не имеем права прятать это в стенах одного ЦАГИ, – Туполев решительно хлопнул ладонью по столу. – Я предлагаю немедленно организовать Всесоюзную конференцию авиаконструкторов и главных технологов авиазаводов. Совместную, под эгидой вашей Технической Инспекции и моего КБ. Мы соберем всех. Запрем их в зале и не выпустим, пока каждый не усвоит эти новые стандарты проектирования. Мы заставим отрасль шагнуть в будущее.

Я улыбнулся. Туполев быстро принял правила игры и сам возглавил революцию. При всей специфичности характера организационными способностями Бог его явно не обделил.

– Замечательно. Готов поддержать эту инициативу всеми полномочиями ЦК, Андрей Николаевич. Готовьте списки делегатов.

Глава 9

Прошло два месяца напряженной, изматывающей работы. И вот теперь, в просторном, гудящем от голосов зале Наркомтяжпрома в Москве, собрался весь цвет советской авиации. На инициированную мной Всесоюзную конференцию съехались главные конструкторы, ведущие инженеры и, что самое важное, – «красные директора» крупнейших серийных авиазаводов со всей страны.

Конференция началась с мощного, очень тонкого хода. На трибуну тяжело поднялся Андрей Николаевич Туполев. За время подготовки мы смогли согласовать с ним позиции, и решили что авторитет Андрея Николаевича в отрасли намного серьезнее моего, а потому ему и карты в руки.

Директора заводов, привыкшие слышать от Туполева вполне традиционные, консервативные речи, были поражены, когда он твердо занял мои позиции. Туполев обрушил на них технологическую революцию. Его голос заполнял зал, не оставляя камня на камне от старых методов.

– Киянка, ножницы по металлу и напильник – это вчерашний день, товарищи! – гремел Туполев, потрясая в воздухе сжатым кулаком. – Мы не ремесленники, мы индустрия! Отныне базой нашего производства становится плазово-шаблонный метод. Чертеж в натуральную величину, жесткий плаз, эталонный шаблон. Только так! Дальше – горячая объемная штамповка, потайная клепка и плакировка дюраля. Мы требуем от заводов стопроцентной взаимозаменяемости деталей. Выколачивать обшивку на коленке я больше не позволю!

В зале повисла шокированная тишина, которая вскоре сменилась тревожным ропотом. Для директоров серийных заводов эти слова звучали как приговор.

Один из них, грузный мужчина с красным, потным лицом, не выдержал и вскочил с места: – Андрей Николаевич! Да если мы сейчас остановим конвейеры, чтобы закупать прессы и размечать ваши плазы, у нас выпуск рухнет до нуля! План по валу сгорит! А его никто не отменял и не отменит! Нас же всех под трибунал отдадут за срыв поставок в РККА!

Ропот в зале превратился в гул одобрения. Директора были напуганы.

Пришло мое время. Я поднялся из президиума и подошел к трибуне. Шум в зале мгновенно стих – все прекрасно знали, что я выступаю не просто как конструктор, а как председатель всесильной Специальной Технической Инспекции ЦК, способной закрыть любой завод, как организатор всех опытно-конструкторских работ в военпроме.

– Товарищи, хочу сразу обозначить сроки внедрения технологий. Никто не собирается ломать отрасль через колено и срывать государственные планы, – спокойно, но твердо произнес я, оглядывая притихший зал. – Переход на новые технологии будет эволюционным. Мы утвердили график: в год на новые рельсы будут переводиться два-три завода, не больше. И процесс этот будет строго параллельным. Вы продолжите гнать серию проверенных старых машин – И-15, Р-5, Р-6, обеспечивая вал для армии. Но одновременно с этим, цех за цехом, вы начнете монтировать новое оборудование. Старое будет уходить постепенно, уступая место машинам нового поколения.

Дождался, пока директора немного расслабятся, и перешел к главному.

– Но чтобы вам было что выпускать на этих новых, передовых линиях, конструкторы должны сначала отработать эти сложнейшие машины. А что мы имеем сейчас?

Я патетически указал рукой на первый ряд, где сидели творцы советской авиации.

– Сейчас конструктор – это бесправный проситель. Николай Николаевич Поликарпов ютится в углу опытного цеха при серийном заводе и неделями умоляет директора выделить ему лишний токарный станок! Потому что директору плевать на опытный истребитель, ему нужно гнать план по старым бипланам! В таких условиях создать скоростную авиацию будущего невозможно! Нужно применить тот же метод, что мы приняли на двигателестроительных производствах: передать конструкторам директорские полномочия. Только там это сделано временно, чтобы рывком преодолеть наше отставание, а в самолетостроении эта мера нужна постоянно. Слишком быстро идет прогресс в авиации, слишком часто приходится разрабатывать новые машины!

Товарищи производственники тревожно прислушивались к моим словам. Все знали, что это правда, и я просто озвучиваю то, о чем все шептались в кулуарах. Но никто не ожидал столь радикального предложения.

– Конструктор должен стать полновластным хозяином своей производственной базы. Завод должен служить конструкторской мысли, а не наоборот. Поэтому я предлагаю создать два мощнейших Центральных конструкторских бюро. ЦКБ-1 – для одномоторных самолетов, истребителей и легких штурмовиков. И ЦКБ-2 – для двухмоторных бомбардировщиков и тяжелых машин.

В напряженном молчании я взял со стола заранее подготовленный документ.

– Для обеспечения их работы мы обязаны изъять из валового производства Наркомата два передовых предприятия. Московский Авиазавод номер один полностью переходит в подчинение ЦКБ-1, а Воронежский авиазавод – в ЦКБ-2.

По залу прокатился вздох изумления. Отнять у Наркомата два гиганта? Это была неслыханная дерзость. Из рядов директоров раздались протестующие возгласы.

Не успел гул утихнуть, как из первого ряда поднялся Сергей Владимирович Ильюшин, главный конструктор завода номер тридцать девять имени Менжинского. Человек основательный, спокойный и вдумчивый, он пользовался в отрасли колоссальным, непререкаемым авторитетом.

– Леонид Ильич, сама идея с центральными конструкторскими бюро – абсолютно здравая, – негромко, но веско начал он, обернувшись к залу. – Однако зачем гнать ЦКБ-2 в Воронеж? Опытная база по двухмоторным машинам требует теснейшей связи с ЦАГИ, с нашими смежниками по моторам и приборному оборудованию. Предлагаю отдать под базу ЦКБ-2 мой завод номер тридцать девять здесь, в Москве.

Я на секунду задумался, встретившись с ним спокойным взглядом. Ильюшин был не только выдающимся инженером, но и дальновидным стратегом. Я прекрасно понял его скрытый мотив: Сергей Владимирович хотел элегантно подмять под себя будущий гигант ЦКБ-2, заодно вытащив свой родной завод из-под гнета серийных планов Наркомата.

Но, с другой стороны, в его предложении крылась своя логика. Сосредоточение лучших конструкторских кадров и опытных баз в Москве, в едином научно-производственном кулаке, действительно давало неоспоримые плюсы в скорости разработки. Да и аэродинамические трубы мы строим рядом, в Подмосковье… Ну а главное – мне была критически нужна подпись и полномасштабная поддержка Ильюшина для проталкивания этой революции на самом верху. Если он будет лично заинтересован в успехе дела – мы свернем горы.

– Принимается, Сергей Владимирович, – я твердо кивнул, признавая его право на эту долю пирога. – Завод имени Менжинского станет базой ЦКБ-2. Концентрация кадров в столице пойдет проекту только на пользу.

Я взял со стола заранее подготовленный документ и прямо на трибуне, чернильной ручкой, внес поправку, вычеркнув Воронеж и вписав завод № 39.

– В таком случае, я выношу на ваше утверждение проект итоговой резолюции-обращения к Центральному Комитету, – я поднял бумагу над головой. – Послушайте формулировку. «Как единственно возможный путь для безусловного и скорейшего выполнения личного указания товарища Сталина по созданию первоклассного скоростного флота, Конференция просит ЦК партии передать указанные заводы…» и так далее.

Это был идеальный политический щит. Возразить против «выполнения личного указания вождя» не решился бы ни один самоубийца.

Голосование делегатов конференции выявило небольшое преимущество «реформаторов». После закрытия официальной части к столу президиума выстроилась очередь. Под резолюцией с готовностью, чувствуя свой исторический шанс, ставили размашистые подписи все «тяжеловесы»: Туполев, Поликарпов, Ильюшин, Яковлев.

Когда зал опустел, я остался один на один с пухлой красной папкой. Ну что же, это несомненный успех. Большая часть моих технологических предложений была принята к неукоснительному исполнению. С такой бумагой можно было брать штурмом любую бюрократическую крепость. Но я прекрасно понимал: легкая часть работы закончена. Впереди меня ждал самый страшный этап —предстояло войти в кабинет Сталина и убедить его вычеркнуть два авиационных гиганта из списков предприятий валового выпуска.

* * *

Красная папка с резолюцией авиаконструкторов жгла мне руки целую неделю. Вопрос с передачей заводов застопорился, едва начавшись.

Следующие две недели были потрачены на подготовку визита к Сталину. Авиаконструкторы – это хорошо, но они – люди заинтересованные. Надо было получить поддержку еще и руководителей промышленности.

Мне удалось заручиться поддержкой Серго Орджоникидзе. Что касается Георгия Маленкова, курирующего в ЦК кадры и промышленность, то здесь все было сложнее. Этот осторожный и умный аппаратчик вник в суть проблемы и согласился, что без опытных баз мы не получим новых самолетов. Мы с ним договорились о совместных действиях. Но даже его веса оказалось недостаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Возражали, разумеется, директора авиазаводов, ссылаясь на падение производства. А Сталин маниакально, очень болезненно относился к любому сокращению объемов производства самолетов, особенно истребителей. Изъять два завода из плана означало недосчитаться сотен машин в годовом отчете. Маленков прямо сказал, что в лоб эту стену не пробить – вождь не примет документ, а мы, возможно, лишимся постов.

Наконец, я решил пойти ва-банк. Действовать в лоб было самоубийством, поэтому я подготовил для вождя совершенно другой доклад.

В ближайший день я напросился к Сталину с докладом о положении дел в танковой промышленности. Благо тут было, чем похвалиться: проблемы с гусеницами окончательно ушли в прошлое, был доведен до ума модернизированный вариант танка Т-28. Ну а кроме того, стоило заикнуться и о танках нового поколения.

После той истории с Ягодой Сталин принимал меня практически беспрепятственно. Достаточно было набрать Поскребышева и уточнить, свободен ли Вождь, нет ли у него посетителей. И вот, я явился с папкой о конструировании бронетехники, в которую положил то самое обращение авиаконструкторов.

В кремлевском кабинете стояла привычная рабочая тишина, нарушаемая лишь легким скрипом сапог и тихим потрескиванием табака в трубке. Сталин, по привычке, ходил по кабинету, а я, стоя у стола, докладывал о первых серьезных успехах, бессовестно связывая его организацией Технической Инспекции.

– … Таким образом, товарищ Сталин, вопрос со средними танками сдвинулся с мертвой точки. Вопрос с ресурсом гусениц решен окончательно и бесповоротно. Больше никаких колесно-гусеничных чудищ: будем делать нормальные, классические танки. Нам удалось успешно испытать и наладить выпуск модернизированного Т-28М. Кроме Ленинграда, мы перенесли и налаживаем его производство на Сормовском заводе.

Сталин одобрительно кивнул, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола.

– В чем отличиэ от старой машини? – поинтересовался он.

– Танк стал гораздо технологичнее. Мы укоротили корпус по сравнению с оригиналом и полностью лишили его бесполезных пулеметных башенок. Это сэкономило массу, упростило производство и повысило надежность ходовой части. Войска получат крепкую, рабочую машину.

– Это харошиэ новости, товарищ инженэр, – вождь остановился и чуть заметно улыбнулся. – Танки нам очень нужны. В Сормово – молодцы. Что-то еще?

– Да, товарищ Сталин. Т-28М – это хорошая, крепкая машина, но это день сегодняшний. А нам надо уже срочно искать замену легкому Т-26 и самому Т-28М. То есть, приступать к разработке танков совершенно нового поколения – и легкого, и среднего. Машин с мощным противоснарядным бронированием и принципиально иной ходовой частью.

Сталин задумчиво попыхтел трубкой, обдумывая услышанное. – Харошо. Мысль вэрная. Разработка новой тэхники – дэло нужное. Но ви – инженэр. А воевать на этих танках будут наши командиры. Соберитэ пожелания воэнных. Узнайтэ, как они видят эти машини на полэ боя, какиэ у них трэбования. А потом ужэ садитэсь за чэртэжи.

– Слушаюсь, товарищ Сталин. Обязательно изучу взгляды военных на этот счет.

Закрыв свою рабочую папку, щелкнув замком портфеля, я уже было сделал шаг к выходу, всем своим видом показывая, что доклад по основной повестке окончен. И уже у самых дверей, словно вспомнив о досадной, но не слишком значительной мелочи, обернулся.

– Но, товарищ Сталин, вот еще, по поводу нашего нового скоростного истребителя…

Вождь, уже собиравшийся сесть за бумаги, мгновенно замер. Авиация была его любимым детищем. Он вынул трубку изо рта и тяжело посмотрел на меня.

– Что с истрэбителэм? – переспросил он, и в его голосе отчетливо прорезался грузинский акцент – знак того что Сталин крайне взволнован.

Выдержив паузу, я виновато развел руками.

– Истребитель, товарищ Сталин, катастрофически запаздывает.

Сталин медленно подошел ко мне. Взгляд его колючих глаз не сулил ничего хорошего.

– Почэму запаздываэт? Ви жэ сами докладывали, что проэкт пэрспэктивный! Кто срывает сроки? Врэдитэли?

– Хуже, товарищ Сталин. Система, – я достал из портфеля ту самую красную папку. – Истребитель запаздывает потому, что в прямом подчинении наших авиаконструкторов до сих пор нет нормальной производственной базы. Они ютятся в сараях опытных цехов. Директора серийных заводов не дают им ни станков, ни людей, гонясь за валовым выпуском старых фанерных бипланов.

Я положил на стол обращение конференции конструкторов к ЦК по поводу передачи авиазаводов. Сталин надел очки и углубился в чтение. По мере того как он читал, его лицо мрачнело.

– Ви понимаэтэ, что здэсь написано? – Сталин бросил документ на стол. – Ви проситэ изъять из плана Наркомата Завод номер один и Завод тридцать дэвять! Ви хотитэ оставить армию бэз сотэн самолэтов в этом году!

– Товарищ Сталин, если мы выгоним этот вал, армия получит сотни летающих мишеней. В случае большой войны они сгорят в первую же неделю. Нам нужно качество.

– Из-за вас ми отказались от самолета И-16. Он бы уже шел в серию. А ваш, выходит, «запаздывает»? Ви уверены что это «система», а нэ происки конкретных недоброжелателей? – жестко спросил он.

– Уверен. Я контролирую все этапы и вижу, что происходит. И авиаконструкторы меня поддерживают.

Сталин отвернулся к окну. В кабинете повисла гнетущая тишина. Я понимал, что сейчас в его голове идет тяжелейшая борьба между бюрократом, требующим красивых цифр в отчетах, и государственником, понимающим реалии будущей войны. Это были тяжкие раздумья.

Наконец, вождь развернулся ко мне. Лицо его было уставшим, но решительным.

– Ви хорошо сдэлали, что прэдупредили заранее. Хорошо. У нас есть врэмя все поправить. Нэт смысла дэлать устарэлиэ самолэты, – глухо, словно убеждая самого себя, произнес он. Сталин взял красную ручку и размашисто расписался на документе. – Я утвэрждаю это рэшэние.

Я выдохнул, почувствовав, как по спине скатилась капля холодного пота. Мы победили.

– Заводы будут переданы в ведение созданных вами ЦКБ-1 для одномоторных истрэбитэлэй и ЦКБ-2 для двухмоторных машин. Пусть Ильюшин, Туполэв и Поликарпов работают. Но запомните, – Сталин поднял палец, – с них тэперь двойной спрос.

– Понял, товарищ Сталин. А как быть с тяжелыми бомбардировщиками?

Вождь на секунду задумался. – А вот чэтырэхмоторные ТБ-7 вы должни дэлать на Казанском авиазаводэ. Мы его пока еще нэ достроили, но базу заложим там. Ступайтэ.

Я вышел из кабинета, сжимая в руках подписанную резолюцию. Колоссальный груз упал с моих плеч. Поскольку вопрос с кардинальной реформой авиации был теперь более-менее решен, у меня наконец-то оказались развязаны руки. Теперь я мог вплотную заняться танками. И там меня ждали куда более серьезные концептуальные баталии.

На следующий день после визита в Кремль я, выполняя указание вождя, запросил в Автобронетанковом управлении официальные тактико-технические требования на перспективные машины. Налаженный на Сормовском заводе выпуск Т-28М закрывал текущие потребности, но нам нужно было срочно искать замену устаревающему Т-26 и разрабатывать танки нового поколения – легкий и средний.

С требованиями к среднему танку прорыва, условному А-32, всё было кристально ясно. В моей голове этот проект уже давно сложился в легендарный Т-34, который я и так прекрасно знал по истории. Характеристики вырисовывались сами собой: противоснарядная броня толщиной 30–60 мм, рациональные углы ее наклона, надежный дизель и мощное 76-мм длинноствольное орудие.

Однако я прекрасно помнил «ахиллесову пяту» ранних тридцатьчетверок – чудовищную старую трансмиссию, где передачи приходилось вбивать чуть ли не кувалдой. Нам нужна была совершенно иная, современная трансмиссия: надежные механизмы поворота, планетарные редукторы, а также компактная торсионная подвеска.

Проблема заключалась в том, что в СССР технологий производства подобных автомобильных агрегатов просто не существовало. Добыть технологии в Англии во время нашей поездки в САСШ не удалось. Но было еще одно место, где производство планетарных механизмов поставили на поток – это была Чехословакия. Чтобы наладить их выпуск, нам неизбежно придется вступать в контакт с чехами и закупать их патенты. Причем интересовали меня не столько чешские танки (они еще только разрабатывались), сколько коробки передач их великолепных тяжелых грузовиков марок «Татра» и «Шкода». Это было вполне возможно: дипломатические отношения с Чехословакией (как и с Францией) быстро улучшались. Из Германии приходили сведения о тайном перевооружении, затеянном Гитлером. Наши дипломаты под началом Литвинова активно пользовались этим, пытаясь выстроить «систему коллективной безопасности». Конечно, придется выбивать финансирование – украсть технологии в полном объеме вряд ли получится, а нам надо наладить производство срочно.Я сделал пометку в блокноте: этот вопрос придется обсудить со Сталиным отдельно.

Но настоящий ступор у меня вызвала пухлая папка с требованиями заказчика к легкому танку А-29.