Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Мазурик

Глава 1

Глава 1

(Интерлюдия)

Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость.

Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте – у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев.

А сейчас перед ним стоял очередной такой – худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками. Протягивал шинель.

– Гляньте, Степан Иваныч… Сукно добротное. Солдатское, почти новое…

Пыжов брезгливо ткнул пальцем в подкладку.

– Добротное? – гаркнул он так, что выпивоха вздрогнул. – Да она вся в моли! Гнилая! Да я тебе за эту рвань медного гроша не дам!

Из толпы высунулся Гришка-Фонарь – вертлявый, юркий, с крысиной мордочкой. Подыграл хозяину:

– Да-да! Дрянь сукно! Гнилое! Я сам такие на свалке видел!

Пропойца побледнел, но сдержался:

– Степан Иваныч, да я ж три рубля всего и прошу-то…

– Три⁈ – Пыжов расхохотался, и жирные щеки его затряслись. – Целковый. И то из милости.

– Но…

– Проваливай! Не нравится – иди к другим!

Интеллигентик понуро взял шинель и поплелся прочь. Пыжов облизал губы, довольный. Еще пять минут, и голодранец вернется, согласится на названную цену. Нутро-то просит…

Так всегда бывало.

Чуть в стороне Матрена, необъятная баба с сизым носом и синими венами на шее, разливала по мискам серую жижу из черного горшка.

– Копейка – миска! – орала она хриплым голосом. – Горячая, жирная!

Пьяница, шатаясь, протянул семишник. Матрена плеснула ему половник, и мужик принялся хлебать, давясь и кашляя.

Сенная жила. Обманывала. Воровала. Жрала сама себя.

И вдруг…

Из толпы выскочили фигуры. Юркие, быстрые, с лицами, замотанными грязными тряпками по самые глаза. Человек пять, может, семь – не разобрать в сутолоке.

Они просто появились, будто из ниоткуда – и подбросили в воздух пригоршни чего-то серо-бурого.

Порошок взметнулся облаком, повис над рядами. Ветер подхватил его, понес над головами.

Пыжов раскрыл рот, чтобы гаркнуть:

– Эй вы! Какого…

И вдохнул.

Мгновенный спазм. Будто раскаленные иглы вонзились в горло, в нос, в легкие. Глаза взорвались болью, слезы хлынули потоком. Пыжов согнулся пополам, кашляя так, что едва не вырвало.

Гришка-Фонарь завопил, хватаясь за лицо:

– Ослеп! Я ослеп! Горю!

Толпа дернулась, как потревоженный улей. Кто-то чихнул. Потом еще кто-то. Через секунду площадь превратилась в канонаду чихов и воплей.

– Пожар!

– Холера!

– Чума! Чума идет, братцы!

Облако серо-бурой пыли висело над рядами, оседая на лицах, забиваясь в зенки и глотки. Люди терли глаза грязными кулаками, только размазывая едкую дрянь. Кашляли, плевались, шарахались в стороны, наталкиваясь друг на друга.

А фигуры в платках работали.

Одна скользнула к согнувшемуся Пыжову. Тот охнул, впившись взглядом в безумные глаза налетчика. Молодой, наглый взгляд, заметный шрам через бровь. Быстрый рывок – и тугой кошелек исчез с пояса, а с прилавка исчезли серебряные часы с цепочкой, недавно «отжатые» у лопоухого студентика в сломанных очочках.

Другая юркая фигура сдернула с прилавка охапку лучшего сукна – то самое, что Пыжов скупил сегодня утром за копейки, и связку яловых сапог – почти новых, только вчера выменянных у гвардейского каптенармуса.

Третий тут же стырил две пары ботинок – обычных и лаковых. В общем, прилавок барыги буквально опустел.

Еще один вор опрокинул горшок Матрены. Серая жижа разлилась по земле.

Тетка рядом безудержно чихала, пока ее выручка из просторного кошеля перекочевывала в карман молодого мазурика.

Все это происходило в слепящем, кашляющем хаосе. Налетчики двигались быстро, слаженно, будто репетировали.

Кто-то кричал «хватай их» – да куда там! Стоило лишь дернуться в сторону наглых грабителей – в лицо летела очередная порция непонятной дряни…

А потом они исчезли. Растворились в толпе так же внезапно, как появились. Будто их и не было…

Ветер понемногу разносил облако. Чихание стихало, сменяясь безудержной бранью. Матерясь на чем свет стоит, люди приходили в себя – красные, в соплях и слезах, с распухшими веками.

Пыжов выпрямился, хватая ртом воздух. Лицо его было багровым, глаза в красных прожилках, как у кролика. Он машинально хлопнул себя по поясу.

Пусто.

– Кошель! – заорал он благим матом. – Кошель украли! Да твою мать! Суки! Выродки!

Огляделся.

– Ограбили! Ограбили, ироды! – завопила Матрена, рыдая над опрокинутым горшком. – Средь бела дня!

Соседка-торговка, у которой сперли связку шалей, билась в истерике.

– Сапоги! Сапоги-то какие унесли! – продолжал разоряться Пыжов, вырывая у себя остатки волос. – Свое, кровное украли!

Гришка-Фонарь сидел на земле, утирая распухшее лицо. Хрипел, плакал, матерился.

Площадь гудела. Кто-то бегал, пытаясь найти виноватых. Кто-то причитал над своим товаром. Явившийся на шум городовой только глаза тер и чихал – облако зацепило и его.

Пыжов стоял посреди разгрома, сжимая кулаки.

– Найду! – клялся он, брызгая слюной. – Найду этих гадов и своими руками…

Но кого искать? Они все были безликими. Рожи в платках. Как призраки!

Вор украл у вора. И ограбленный вор был теперь страшно возмущен несправедливостью мира.

* * *

Мы уходили дворами, петляя по лабиринту Лиговки, как стая нашкодивших котов. Воздух в легких свистел, горло драло от перца, который, казалось, въелся в саму ткань города, но настроение было – хоть в пляс пускайся. Адреналин, смешанный с шальной радостью удачи, бил в голову крепче любого вина.

– Видал⁈ Видал, как он взвыл⁈ – захлебывался восторгом Кремень, вытирая слезящиеся глаза грязным кулаком. – А этот, толстый… Как рыба на берегу, рот разевает, а сказать ничего не может!

– А баба как орала! Коврига опрокинулась, юшка течет… умора! – зло захихикал Кот.

Сивый, сопя как паровоз, тащил на горбу свернутый в трубу тюк сукна. За ним рыжий и Упырь перли стыренную обувь и шали. Я шел замыкающим, можно сказать, налегке, то и дело оглядываясь. Хвоста не было. Рынок остался позади, погруженный в хаос, бесконечные чихания, кашель и проклятия.

Добрались до базы без приключений. Ввалились на чердак, сбрасывая ношу на пыльный пол.

– Ну, станишники – разгружай! – скомандовал я.

Мешки разверзлись, исторгнув на свет божий нашу добычу. Куча получилась внушительная: пестрая, пахнущая кожей и мануфактурой. Пара яловых сапог – добротных, смазанных дегтем. Картуз с лаковым козырьком. Пиджак из плотного шевиота, хоть и ношеный, но еще бодрый, без заплат. Пять цветастых бабьих шалей, полыхающих яркими розами. И венчал это великолепие рулон отличного сукна, который Сивый, пользуясь своей медвежьей силой, в суматохе умыкнул прямо с прилавка.

Готов биться об заклад, все это тоже ворованное. В тех рядах, где мы «пошалили», другого, считай, и не было.

Кот, скромно улыбаясь, выудил из-за пазухи пухлый кожаный кошель.

– А это, Сеня, само в руку прыгнуло, – промурлыкал он. – Пока клиент глаза тер, я ему «карман пощупал».

Увидев «кожу», я нахмурился. Лишний риск. Щипать покупателей в мои планы не входило – это привлекает лишнее внимание полиции. Но когда Кот вытряхнул содержимое на ящик, ворчать расхотелось. Ассигнации, серебро, медь…

Стоило бы отругать его за самоуправство. Но, с другой стороны, прямо «щипать» покупателей я не запрещал.

Быстро пересчитали деньги из украденного Котом бумажника, смешав их с мелочью из стыренного у торговца кошеля.

– Четырнадцать рублей с копейками, – подвел я итог, сгребая деньги в кучу. – Плюс товару рублей на двадцать, а то и тридцать, если с умом пристроить. Живем, бродяги! Не зря мы к барыгам заглянули, ох, не зря!

В этот момент дверь скрипнула. На чердак поднялся Штырь.

Вид у него был унылый.

Увидев гору добра, Штырь буквально замер. Его маленькие, бегающие глазки расширились, в них полыхнула неприкрытая, жгучая зависть.

– Ничаво себе… – протянул он, подходя ближе и жадно ощупывая сукно.

Раскрыв рот, он слушал похвальбу парней о том, как разбегались торговцы и как мы «шерстили» лавки, и лицо его темнело. Походу, мелкий засранец чувствовал себя сейчас обделенным: чужим на этом празднике жизни.

Взгляд Штыря зацепился за пару лаковых штиблет, которые я вынул из мешка последними. Щегольская обувь, блестящая, с узкими носами.

Рука мелкого тут же потянулась к ботинкам.

– О! Мой размерчик! – воскликнул он, хватая штиблеты. – А то я босой, как собака, ноги сбил…

– Положь на место, – ледяным тоном оборвал его я.

Штырь замер, прижимая обувь к груди.

– Чего это? – вызверился он. – Всем, значит, добыча, а мне шиш? Я тоже в доле!

– Я сказал – положь, – повторил я, глядя ему в переносицу. – Не дорос еще в лаке ходить.

Объяснять ему, дураку, что оборванец в сияющих штиблетах – это красная тряпка для любого городового, что его сцапают на первом же перекрестке, я не стал. Много чести.

Штырь неохотно, с видимой злобой швырнул ботинки обратно в кучу.

– Ладно… А это чего?

Он уставился на серебряные часы-«луковицу» на цепочке, которые держал в руке. Те самые, отцовские часы студента, ради которых все и затевалось.

– «Бока»! – ахнул он. – Серебро! С «веснушками»! Это ж денег стоит немерено! Давай в котел, Пришлый!

Не обращая на него внимания, я спокойно сунул часы во внутренний карман куртки.

– Это не продается.

– Как не продается⁈ – взвизгнул Штырь, и лицо его пошло красными пятнами. – Ты чего, Пришлый? Крысишь? Самое жирное себе? Почему «бока» не в общий⁈ Жилишь, гад⁈

Атмосфера на чердаке мгновенно накалилась. Кремень и остальные насторожились, переводя взгляды с меня на взбешенного Штыря. Вопрос был серьезный. Утайка добычи по всем понятиям смертный грех.

– Это для дела, – процедил я сквозь зубы. – Студенту отдам. У нас с ним уговор.

– Какому такому «штугенту»⁈ – не унимался Штырь. – Мы, значитца, с делами такими на цугундер, того и гляди, загремим, а ты левому фраеру часы даришь?

Так, этот гад меня достал. Неторопливо подойдя к коротышке, я взял его за грудки, рывком приблизил его лицо к своему. Навис сверху, давя тяжелым, немигающим взглядом.

– Слишком много вопросов. Тут спрашиваю я, а ты – отвечаешь! – проговорил я тихо и жестко, вбивая каждое слово, как гвоздь. – И запомни, шкет: когда старшие говорят, ты не вякать должен, а исполнять. Сказано – для дела, значит, для дела. Пасть закрой и брысь под лавку.

Штырь осекся. Я отшвырнул его от себя. Отшатнувшись, он наткнувшись на Сивого. Тот отпихнул его тоже. Недобро поглядывая то на меня, то на блестящие штиблеты в куче тряпья, Штырь, злобно щерясь, отошел в угол.

Когда первый азарт утих, а Кремень с Сивым принялись бережно перекладывать сукно, я поднялся и обвел взглядом присутствующих. В углу, насупившись, сидел Штырь, то и дело бросая косые взгляды на гору добра. Бекас и пара мелких пацанов притихли, чувствуя, что время «праздника» подходит к концу.

– Лафа кончилась, – отрезал я, и голос мой прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. – На Сенную, пока пыль не уляжется, носа не казать. Пыжов сейчас землю носом рыть будет, а городовые в каждом переулке засады на «чихающих» устроят. Нам лишнее внимание без надобности.

Я повернулся к Штырю. Тот вскинул голову, в глазах промелькнуло ожидание – видать, надеялся на еще одно «чистое» дело.

– Займемся свинцом.

Штырь заметно сдулся. Его губы скривились, будто он хлебнул уксуса вместо водки.

– Значит так. – Я перевел взгляд на Бекаса и мелких. – Вы, четверо, ставитесь «на лопату». Штырь – за старшего. Каждую ночь – на вал Семеновского плаца. Копаете до рассвета. Чтобы ни одна душа вас там не видела. Днем все перебираете и моете. Норма – три пуда в день.

– Три пуда⁈ – Штырь не выдержал, вскочил, но тут же вспомнил про штиблеты и мой недавний «инструктаж», и голос его сорвался на сиплый шепот. – Пришлый, да мы там заживо ляжем! Спины же лопнут! Мы вон на Сенном за пять минут кошель сняли… а тут – в грязи ковыряться?

– На Сенном ты в проулке стоял, – напомнил я ледяным тоном. – А теперь делом займешься. Пока лето и тепло, надо брать, что земля дает. Зимой грунт не удолбишь, лопаты о камни поломаем. Это валюта, которая не горит и не портится.

Я смотрел, как Штырь нехотя опускается обратно на тряпье. Он только что видел легкие деньги, лаковые ботинки и триумф, а теперь я снова гнал его в сырую землю, к тяжелому и грязному труду. В его взгляде, который он старательно прятал, копилась не просто обида – там прорастала настоящая, ядовитая злоба.

«Пусть пашут, – мелькнула в голове холодная мысль. – Труд – лучший лекарь от дури. Когда руки от лопаты гудят, на бунты и глупости сил не остается».

Я тогда не понял одного: что судил по себе, по армейской муштре и суровым будням «диких» девяностых. Но Штырь не был солдатом. Он был уличным псом, который один раз попробовал на вкус парное мясо, и теперь корка черствого хлеба, заработанная мозолями, казалась ему не спасением, а личным оскорблением.

– Завтра на рассвете – первая сдача, – подвел я итог.

Вопросов не последовала. Повисла тяжелая тишина, в которой явственно слышалось, как «Волки» учатся не только кусать, но и тянуть лямку.

Я вышел из душного марева чердака, чувствуя, как в кармане приятно тяжелеет серебро и медь, «заработанные» на Сенной. Воздух на улице уже начал остывать, но город все еще гудел, переваривая события дня.

Ноги сами вывели к небольшой пекарне на углу, откуда несло так, что желудок предательски сжался.

Жрать хотелось, что аж кишки сворачивала.

– Слышь, хозяйка. – Я бросил на прилавок пятак. – Дай-ка пару саек. Да помягче.

Толстощекая баба, привыкшая обкладывать матом босяков, глянула на монету, потом на мое лицо и молча выдала два пышных, еще горячих батона. Я тут же принялся их грызть.

До 4-й Рождественской я дошагал быстро.

В полуподвале «Уюта» на этот раз пахло не только сыростью, но и слабым дымком – Костя послушался, протопил печь. Сам он сидел над книгами, и, хотя ввалившиеся щеки уже не казались совсем мертвенными, бледность никуда не делась. На столе сиротливо лежала корка вчерашнего хлеба – видимо, парень растягивал мои медяки как мог.

– Работаешь, химик? – Я вошел, кинув на стол одну сайку.

Костя вздрогнул, поправил очки.

– Спасибо… Я дров взял, как ты велел. И крупы. Сразу голова по-другому варить начала.

– Это правильно. Голодный мозг только о еде и думает, на науку места не остается. – Я присел на край скрипучей кровати. – Но я к тебе не просто так.

Медленно запустил руку во внутренний карман и выложил на стол серебряную «луковицу» на тяжелой цепочке.

Костя замер.

Он смотрел на часы так, словно я притащил в эту каморку частицу его прошлой, нормальной жизни. Медленно, дрожащими пальцами он взял «Павел Буре», поднес к самому лицу.

– Тикают… – выдохнул он, и я увидел, как на его глазах заблестели слезы. – Как? Пыжов бы их ни за что не отдал…

– Пыжов сегодня слишком занят – он чихает и проклинает весь белый свет, – усмехнулся я. – А часы твои вернулись. Считай, это мой вклад в твое светлое будущее.

Костя прижал часы к уху, слушая мерный ритм механики, и в этот момент я понял: теперь этот парень за мной и в огонь, и в воду. Я вернул ему не просто вещь, а веру в то, что справедливость иногда случается, если у нее есть кулаки и немного черного перца.

– Я… не знаю, что сказать. – Костя поднял на меня взгляд. – Проси, что хочешь. Я все сделаю, Сеня. Любой состав, любую реакцию…

Глава 2

Глава 2

– Слушай, химик… – Я постучал пальцем по столу, привлекая его внимание. – Ты как-то заикнулся, что олово посеребрить можно или синец. Помнишь?

Костя оторвался от созерцания часов, поправил очки и кивнул.

– Гальваностегия? Конечно. Это несложно, если знать принципы. Тончайший слой серебра осаждается на металле… Можно и химическим путем, без тока, но слой будет тоньше. А что?

– А сложно это? – Я прищурился. – Ну, чтобы на вид от чистого серебра не отличить было. Что для этого надо?..

Костя оживился. Он обрадовался возможности блеснуть знаниями, как ребенок новой игрушке.

– Если делать качественно, нужен источник тока – гальваническая батарея. Нужен ляпис – азотнокислое серебро. Цианистый калий, чтобы покрытие было плотным и матовым… Ну и ванна, конечно. Процесс тонкий, но в лабораторных условиях вполне выполнимый.

– И держаться будет крепко? – уточнил я. – Не слезет, если потереть?

– Если поверхность обезжирить и протравить как следует – зубами не отгрызешь, – заверил студент, но тут же нахмурился, глядя на меня с подозрением. – А зачем тебе это? Олово серебрить… Ты что, посуду поддельную делать собрался? Или… монеты?

Я усмехнулся, не отводя взгляда.

– Есть одна идейка, но пока сырая. Не бери в голову. Считай, любопытство.

Отвечать прямо я не стал. Но иметь в рукаве технологию, позволяющую превращать дешевое олово в «благородный металл», – это козырь. На крайний случай.

– Ладно, это музыка будущего. – Я махнул рукой, закрывая тему.

Костя хотел было отказаться, но я остановил его жестом.

– Вот держи пока. – И положил на стол полтинник. Отъедайся.

– Спасибо. Я не подведу.

– Бывай, химик. Береги «луковицу».

Я вышел на улицу, с наслаждением вдохнув вечерний воздух. Дело было сделано. Теперь оставалось только ждать, пока Штырь и компания нароют достаточно «земляного золота».

Обратный путь лежал мимо той же булочной, где я распробовал хлеб. Я-то перекусил, а парни на чердаке небось сухари грызут. А им сегодня ночью лопатами махать.

Подумав об этом, зашел в лавку.

– Хозяйка, давай-ка мне большой пеклеванный. И связку баранок, – скомандовал я, выкладывая монеты.

Получил в руки тяжелый, теплый кирпич хлеба и гирлянду баранок, и на душе стало спокойнее. Вожак должен кормить стаю, иначе какой он к черту вожак?

Ускорив шаг, я двинулся в сторону нашего убежища.

Дверь на чердак отворилась с протяжным скрипом, но никто даже не шелохнулся. Усталость брала свое. В углу на куче тряпья мощно храпел Сивый, раскинув руки – богатырский сон после «трудового подвига». Мелюзга сбилась в кучу, согревая друг друга.

Штырь, забившийся в самый темный угол, сверлил пространство злым взглядом.

Я шагнул внутрь, и вместе со мной на пыльный чердак ворвался запах. Густой, сытный дух свежего хлеба и тмина.

Кремень первым повел носом. Его глаза, только что мутные от дремоты, вспыхнули голодным огнем.

– Пришлый? – Он подался вперед. – Чем это тянет?

– Ужином.

Тяжелый, еще теплый кирпич хлеба гулко лег на дерево. Рядом загремела связка баранок.

Запах сработал лучше любой трубы горниста. Мелюзга зашевелилась, просыпаясь. Даже Сивый всхрапнул, чмокнул губами и разлепил глаза.

– Хлебушек… – прошептал кто-то из мелких.

Я разломил буханку на крупные парующие куски.

– Налетай. Силы нужны.

Пацаны не заставили себя ждать. Хватали жадно, но без драки.

Слышалось только чавканье да хруст баранок.

Один Штырь не сдвинулся с места. Он смотрел на жующих товарищей с кривой ухмылкой, в которой сквозило презрение пополам с завистью.

– Хлебушек… – передразнил он сипло. – Тьфу. Лучше бы штоф принес. Горло промочить, нервы успокоить. А ты все корками кормишь, как монашек.

Я даже не повернулся в его сторону.

– Жуй, что дают, – буркнул Сивый с набитым ртом. – Водка пузо не набьет.

Остальные и вовсе пропустили слова Штыря мимо ушей. Сейчас, когда зубы вгрызались в мягкий мякиш, бубнеж обиженного коротышки никого не интересовал. Штырь сплюнул на пол, видя, что поддержки ему не найти, и, насупившись, отвернулся к стене. Но руку за своим куском все-таки протянул – голод не тетка.

Пока стая насыщалась, я подошел к нашему схрону, где под рогожей лежала добыча с Сенной.

– Кремень, дай перо, – бросил я.

Атаман молча протянул мне стеклянный кусок, обмотанный бечевой.

Я откинул край рогожи. Рулон добротного сукна темнел в полумраке. Хороший материал, плотный. Я отмерил узкую полоску с края – дюйма в два шириной – и с хрустом отхватил ее.

Лоскут отправился в карман. Это будет образец. Тащить весь рулон к Варе глупо и опасно. Затем я порылся в куче тряпья и выудил три шали. Яркие. Бабьи радости.

Остальной хабар: сапоги, картуз, пиджак – я аккуратно прикрыл.

– Пусть лежит, – сказал я скорее себе, чем остальным. – До поры.

И вернул осколок стекла Кремню.

– Я скоро вернусь. Штырь, помнишь уговор? Как стемнеет окончательно – на вал, где лопаты и сетка помнишь.

Штырь что-то буркнул в ответ, злобно вгрызаясь в баранку. Я не стал переспрашивать.

Гончарная улица встретила меня сгущающимися сумерками. Здесь было тише, чем на Лиговке, но это все обманчиво: в подворотнях так же шуршали тени, а из полуподвальных окон тянуло кислыми щами и бедностью.

Нужный дом я нашел безошибочно.

Подойдя к двери, постучал.

Внутри послышалась возня, шлепанье босых ног. Скрипнула задвижка.

Я приготовился увидеть худое лицо Вари, но дверь распахнулась, и я на секунду опешил.

На пороге стояла совершенно незнакомая девица.

Полненькая, сбитая, как деревенская кубышка. Лицо круглое, румяное – но румянец этот мне сразу не понравился. Слишком яркий, «картофельный», какой бывает не от здоровья, а от духоты, жара печи или начинающейся чахотки. Светлые волосы растрепаны и кое-как прихвачены лентой, из прически выбиваются непослушные пряди.

В пухлых пальцах она сжимала иголку с длинной суровой ниткой.

– Тебе чего, мил человек? – спросила, и улыбка у нее оказалась простая, открытая, даже глуповатая. Без той городской настороженности, к которой я уже привык.

– Варя дома? – спросил я, не спеша переступать порог. Рука в кармане на всякий случай сжала кастет – мало ли кто тут теперь живет.

– Так нету Вареньки. – Девица охотно оперлась плечом о косяк, разглядывая меня с бесхитростным любопытством. – Убежала она. К заказчице на Невский, работу сдавать. Уж, почитай, час как нету.

Она шмыгнула носом и вдруг хихикнула.

– А ты кто будешь-то? Братец ее, что ли? Али жених сыскался?

Я усмехнулся. Жених, ага. С кастетом в кармане и ворованным сукном за пазухой.

– Знакомый, – уклончиво ответил я. – По делу я к ней.

Девица окинула меня взглядом, задержалась на свертке с шалями под мышкой. Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.

– Ну, коли по делу – заходи, чего порог остужать. – Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. – А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.

Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице – привлекать внимание городового.

– Ну, раз приглашаешь – зайду, – кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.

Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.

В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.

В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза – угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой – дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.

– Пелагея это, – поспешно пояснила Анфиса, перехватив мой взгляд. – Ты не серчай, она у нас с характером.

Я кивнул, не сводя глаз с обстановки.

– И как живется? – спросил я, обращаясь больше к Анфисе. – Хлебное дело?

Анфиса тяжело вздохнула, опускаясь на край своей койки. Вопрос попал в больное место.

– Ох, какое там хлебное… – Она махнула пухлой рукой. – Считай, за еду горбатимся.

Она охотно начала жаловаться, выкладывая всю их нехитрую бухгалтерию:

– В месяц, если глаза ломать не разгибаясь, выходит рублей двенадцать. Ну, пятнадцать – это если совсем без продыху строчить.

– Негусто, – заметил я.

– А расходы? – Анфиса начала загибать пальцы. – За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит – тьма.

– Плюс еда, – каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.

– А штрафы? – Голос Анфисы дрогнул от обиды. – Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. Чуть нитка не та – штраф. Не успела к сроку – штраф. В прошлом месяце я ей три рубля штрафами отдала! Руки к вечеру трясутся, вот и мажешь…

Она безнадежно покачала головой.

– Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя – ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.

Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась. В ее позе, в том, как она цедила слова сквозь зубы, чувствовалась какая-то злая, привычная усталость человека, который давно понял: плакать бесполезно, надо огрызаться.

– Чего ты, Анфиска, сопли распустила? – вдруг бросила она хрипло. – Хозяйка потому и давит, что ты перед ней стелешься. Слабину она в тебе чует, вот и доит. А ты ей зубы покажи – сразу отстанет.

Я чуть прищурился. Ее слова резанули слух.

Пелагея перехватила мой взгляд, криво усмехнулась своим щербатым ртом:

– Чего смотришь? Зуб, что ли, мой разглядываешь? Так это мне один лепила на Лиговке выдрал. Коновал, чтоб его черти жарили.

«Лепила, – отметил я про себя. – И манеры… Слишком дерзкая для забитой швеи. Слишком спокойная».

Взгляд скользнул ниже, по ее тощей шее, обтянутой серым, застиранным платьем. И зацепился за деталь, которую Анфиса вряд ли замечала. Из-под ворота, когда Пелагея затягивалась, выбилась тонкая цепочка. Блеснула тусклым, жирным блеском.

Золото.

Не латунь, не самоварное – настоящее. И кулончик на ней, хоть и мелкий, но явно не грошовый. Откуда у девки золотишко, на которое можно месяц жить припеваючи?

Картинка сложилась мгновенно.

«Хахаль, – понял я. – У этой дамочки есть заступник. И не из простых работяг. Отсюда и словечки, и цацки, которые она напоказ не выставляет, но и в ломбард не несет – подарок, значит, дорожит. Или боится».

Это меняло дело. С одной стороны – риск. Если ее «миленок» просто отморозок, могут быть проблемы. С другой – это новый выход на серьезных людей, если прижмет.

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Встал с табурета, отряхивая колени.

– Ладно, девчата. Некогда мне рассиживаться.

Я положил на стол, прямо поверх выкроек, сверток с цветастыми шалями. Анфиса ахнула, потянулась было, но отдернула руку, глянув на меня.

Следом я достал из кармана отрезанную полоску сукна. Положил рядом.

– Передайте Варе, – сказал я, глядя на Пелагею. Она тут была за старшую по уму. – Пусть кухаркам, горничным в богатых домах покажет, может, возьмут. Товар… скажем так, конфискованный. Отдаем дешево, дешевле, чем в Гостином дворе.

– А Варе-то какой интерес? – прищурилась чернявая, не сводя глаз с шалей.

– Ей – доля. С каждого проданного аршина, с каждой шали – копейка в карман. Живая копейка.

Пелагея медленно поднялась и, подойдя к столу, протянула руку. Ее пальцы, черствые от иголки, но цепкие, коснулись сукна. Она потерла ткань, проверяя плотность, смяла уголок. Профессионально оценила качество. Потом перевела взгляд на меня, и в ее черных глазах мелькнуло понимание.

– Доброе сукно, – процедила она, выпуская дым ноздрями. – Плотное, гвардейское.

Она усмехнулась, но уже без злобы, а с каким-то деловым уважением.

– Ну-ну. Деловой. Передам я Варьке. За такой товар краснеть не придется.

– Вот и лады, – кивнул я. – Зайду через пару дней. Бывайте.

Мой взгляд упал на три куртки, что висели на кровати. Варя их должна была перешить, и она с этим справилась.

– А вот это для меня приготовлено, – подхватил я куртки. – Удачи, девчата.

И вышел в сырой коридор, оставив их переваривать увиденное. Крючок был заброшен. И, судя по блеску в глазах Пелагеи, наживку заглотнули глубоко.

Два дня пролетели в сером мареве копоти и земляной пыли. Для Штыря и его бригады это было время каторги: ночами они, как кроты, рыли вал Семеновского плаца, выковыривая старые пули, а днем с красными от недосыпа глазами плавили добычу на берегу канала, за деревьями и кустами прячась от чужого взгляда.

На третий вечер они ввалились на чердак, едва волоча ноги. Штырь выглядел как кочегар, сбежавший из пекла: лицо в саже, руки в мелких ожогах и ссадинах, одежда пропитана едким запахом гари.

– Все. – Он с грохотом опустил на пол тяжелый холщовый мешок. – Принимай. Ноги сбили, пока таскали эту дрянь.

Он подошел и выгреб из карманов горсть монет. Серебро вперемешку с медью со звоном рассыпалось по дереву. Кучка вышла внушительная, монеты тускло блестели в свете огарка.

Я сгреб деньги, быстро пересчитывая. Рубли, полтинники, мелочь…

– Девять с полтиной, – подвел я итог, взвешивая серебро на ладони. – Неплохо. Почти по два сорок за пуд вышло?

– Вышло-то вышло, – сплюнул Штырь, жадно припадая к ведру с водой. – Только мы за эти копейки глотки рвали. Морды воротят. Говорят: «Куда нам столько? Мы ж не пулелейный завод». По первости хорошо брали, а теперь кочевряжатся.

– Сколько всего отлили? – спросил я, кивнув на мешок, который они приволокли обратно.

– Семь пудов вышло. Чистого. Четыре пуда, значит, еле распихали. А три – обратно приперли. Не берут, сволочи. Говорят, вперед запаслись.

Штырь со злостью пнул мешок с непроданным металлом.

– И что теперь? На кой ляд мы его копаем, если он тут мертвым грузом лежать будет? Три пуда тащили обратно через весь город – чуть пупки не развязались!

Я посмотрел на деньги. Девять рублей пятьдесят копеек. Это очень серьезная сумма. Заводской мастер за такие деньги полмесяца у станка стоит. Но проблема сбыта была ожидаемой. Им промышленные объемы не нужны – они берут понемногу. Мы просто залили их свинцом под горлышко.

– Не ной, – спокойно ответил я, сгребая деньги в «общак». – То, что продали – отличный куш. А то, что осталось, не прокиснет. Свинец денег не просит.

– Так копать дальше или как? – буркнул Бекас, вытирая чумазое лицо рукавом. – Если не берут…

– Копать, – твердо сказал я. – Складывайте здесь, в углу. – Я к Старке схожу, – сказал я. – Думаю, найдем, куда пристроить.

И поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Так что отдыхайте пока. А ночью – снова на вал. Пока земля мягкая, мы должны выжать из этого стрельбища все. Поняли?

Штырь лишь скрипнул зубами, но спорить не стал. Почти десять рублей были аргументом, против которого не попрешь. Работа грязная, тяжелая, но она давала живые деньги, каких они раньше в руках не держали. А если выгорит со Старкой, наш «свинцовый завод» заработает на полную катушку.