Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Глава 7

Я шагал по ночному Петербургу, стараясь держаться густых теней. Слова, услышанные через печную трубу, буквально жгли мозг. Не сегодня завтра «желтый дом» пойдет на дно, как дырявая баржа, утянув за собой сотню пацанов и девчонок.

Старшие еще побарахтаются. Им по тринадцать–пятнадцать лет, зубы уже прорезались. А вот мелюзга… Шести–семилетки с огромными, вечно голодными и испуганными глазами. Их ждет «Приют на Выборгской». В городе, как я слышал, это место называли просто и страшно – «приют ангелов». Очень уж часто выходят оттуда прямо на погост! А девочки? Либо в прислугу, либо на панель.

Скулы сводило от злости. Мирон, долбоящер, тварь картежная, спустил их жизни в сточную канаву. А я? Что я могу тут поделать?

«Двадцать шесть рублей, – подсчитал я в уме, сворачивая в проходной двор. – Наш общак. Для одного – капитал. Для сотни рыл – пшик да маленько».

Доходный дом на Воронежской встретил меня черным зевом подворотни. Скользнув внутрь, я привычно проверил, не смотрит ли кто. Чисто.

Осторожно, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице, ступая на края ступеней, чтобы не скрипели. Четвертый этаж. Пятый.

Остановившись на площадке перед выходом на чердак, я невольно прислушался. Инстинкт самосохранения вдруг начал орать, да еще и благим матом. Что-то было не так.

Тишина. Обычно за этой дверью слышалось сонное сопение Сивого или тихая возня. Но сейчас оттуда долетал приглушенный гул голосов.

– … да ты не юли, гнида! – рявкнул кто-то властным и злым голосом.

И следом послышалось торопливое, срывающееся на визг бормотание:

– Не знаю я! Ей-богу, не знаю! Пришлый все прятал!

Кремень? Да твою ж мать… Не думал, что он может разговаривать таким униженным тоном!

Я вжался в стену, стараясь не дышать. Ноздри уловили новый запах, перебивший пыль чердака. Тягучий, сладковатый дымок хорошего табака. Папиросы.

Итак, у нас там чужие. Взрослые. Уверенные в себе. Ведут себя по-хозяйски. И это точно не дворник и не домовладелец – у них разговор был бы коротким.

За дверью тяжелые сапоги грохнули по настилу. Кто-то ходил там, не таясь, по-хозяйски.

Рука сама скользнула в карман, пальцы легли в свинцовые кольца кастета. Холод металла немного остудил горячую волну в груди.

Там меня ждут. И, судя по голосу Кремня, разговор будет не самым приятным, явно не на чай с баранками позовут.

Медленно, не отрывая взгляда от двери чердака, я начал пятиться. Здесь оставаться и слушать не вариант, укрыться негде. Значит, пойдем на крышу.

Я скользнул на этаж ниже. В конце коридора темнело окно, выходящее во двор-колодец.

Стилет вынырнул из рукава. Острое жало вошло в щель, поддевая металл. Надавил. Старая краска хрустнула, как сухая корка. Рама поддалась со стоном, который мне показался громом небесным.

Я выглянул в окно, осмотревшись, там был карниз, да и за что схватиться имелось. Запрыгнув на подоконник, аккуратно вылез наружу.

Ветер с Финского залива тут же ударил в лицо мокрой, ледяной пощечиной. Под ногами разверзлась черная, вонючая бездна. Карниз был узким, скользким от мха и голубиного помета.

Вжавшись в стену так, что пуговицы впились в штукатурку, я двинулся к водосточной трубе. Ржавая жестянка вибрировала и гудела.

«Ну, держись, гнилушка», – мысленно пробормотал я, обхватывая холодный металл.

Подъем дался тяжело. Мышцы, не привыкшие к такой акробатике, забили тревогу, пальцы деревенели. Но злость гнала вверх лучше любого кнута. Я перевалился через край крыши, распластавшись на мокром, гремящем железе кровли.

Подобрался к слуховому окну чердака. Вгляделся, стекло было мутным, засиженным мухами, но давало отличный обзор.

Внутри горело два свечных огарка, тусклым светом выхватывая из темноты центр «сцены».

Посреди нашего убежища, на единственном целом ящике, вальяжно восседал какой-то тип.

Раньше я его не встречал, но масть угадал с первого взгляда.

Молодой, лет двадцати пяти, но в каждом движении сквозила вальяжная уверенность. Одет хорошо, с иголочки, хотя в полутьме трудно было рассмотреть подробности. В руках он вертел трость с массивным серебряным набалдашником – похоже, тяжелым, явно залитым свинцом для веса.

Перед ним на коленях стоял Кремень.

Атаман был жалок. Лицо разбито – из носа тянулась темная сопля крови, губа рассечена. Но самое главное – его глаза. В них плескался такой липкий, мелкий, собачий страх, такая готовность лизать сапог, лишь бы не били, что мне тут же стало противно.

Он оказался картонным. Дутая фигура. Дворовая шпана, возомнившая себя волком, пока не встретилась с настоящим.

– … Ты, Кремень, с глузду съехал. – Голос щеголя долетал до меня приглушенно, но четко. Он говорил тихо, вкрадчиво, и от этого тона мороз шел по коже. – Решил, что можно делать что хочешь? Торгашей щипать, как гусей, и трель не заносить?

– Иван Дмитрич… – заскулил Кремень, и голос его сорвался на визг. – Не я это! Вот те крест, не я!

Стоявший рядом с франтом детина в надвинутом на глаза картузе коротко, без замаха, пнул Кремня носком сапога под ребра.

– Нишкни, падаль! – рявкнул он. – Неча тут лепить! Нормально отвечай, когда Козырь спрашивает!

Та-а-ак… Козырь, значит.

Имя резануло слух. Так вот кто пожаловал! Местный смотрящий. Тот, к кому на поклон ходили самые ушлые барыги района. Теперь понятно, почему Кремень растекся тут лужей. Мы перешли дорогу не просто бандиту, а целой, мать его, кодле.

– Это Пришлый! – продолжал выть Кремень, корчась на полу. – Залетный он черт! Он все придумал и нас подбил! Я ему говорил – нельзя без спросу, а он…

Козырь брезгливо поморщился и сделал едва заметный знак одному из своих. Тот с видимым удовольствием с размаху врезал нашему атаману под дых. Кремень кхекнул, сложившись пополам, и уткнулся лбом в пыльный пол, кашляя и хрипя.

Остальные вжались в самый темный угол.

– Не рассказывай тут, – скучающим тоном произнес Козырь. – Ты был старшим? Спрос с тебя. Где хабар? Твои огольцы вон на Сенную полтора пуда свинца принесли.

– Нету! – взвыл было Кремень, но Козырь лениво поднял руку, обрывая его вопль.

Взгляд авторитета, тяжелый и холодный, переместился в угол, туда, где дрожал Штырь.

– А ты что скажешь, маргаритка? – ласково, почти по-отечески спросил Козырь. – Твой вожак говорит – нету ничего. А тебя мои люди у Пыжова с полным мешком взяли, да еще и в его вещах. Колись давай, пока жулик под жабры не схлопотал!

Штырь, почуяв внимание главного, зачастил, давясь словами и глотая слезы, текущие по окровавленному лицу:

– Копали! Истинный крест, копали, Иван Дмитрич! На валу, за Семеновским! И сдавали, и плавили… Мы же те пули, что на Сенную принесли, там и взяли. И на рынке тогда, с перцем… это наши были. Меня там не было, Иван Дмитрич! Ими Пришлый верховодил. И лавку чайную вскрыли… Все он!

Козырь удовлетворенно хмыкнул и снова медленно повернулся к Кремню.

– Слышишь? – В его голосе зазвенел металл. – Твой же человечек поет как соловей. Все признал. А ты мне тут вола водишь, горбухи лепишь? Время мое тратишь!

Вновь едва заметный кивок рябому детине рядом.

Тяжелый сапог с глухим, влажным стуком врезался в ребра Кремня. Парень захрипел, кашляя кровью и корчась от боли на грязном полу.

– Ну⁈ – навис над ним Козырь, постукивая тростью по носку своего штиблета. – Где деньги, где хабар?

– Проели! – заверещал Кремень, размазывая юшку по лицу и понимая, что врать дальше – верная смерть. – На шмотки спустили, на жратву… Остальное Пришлый забрал! У него касса! А вещи, что на Сенной взяли, вон в углу лежат, – мотнул головой Кремень.

Козырь встал. Медленно, с грацией сытого кота, подошел к лежащему «недопахану». Поддел его подбородок набалдашником трости, заставляя поднять голову.

– Денег, говоришь, нет? – Козырь лениво поправил перчатку, стряхивая невидимую пылинку. – Ну, это дело наживное. Должен будешь. Отработаешь.

Он сделал паузу, буравя Кремня тяжелым, немигающим взглядом.

– Меня другое занимает. Твой шнырь, – авторитет небрежно кивнул на Штыря, – поет, что лавку вы взяли чисто. Интеллигентно. Замок открыли – и закрыли. Чем?

Кремень дернулся, метнул на Штыря взгляд, полный бессильной, звериной ненависти. Мелкий лишь виновато шмыгнул разбитым носом и отвел глаза в пол. Все стало ясно: сдал, гнида. С потрохами сдал.

– Ну? – поторопил Козырь, постукивая тростью по сапогу. – Я жду. Что за инструмент? У кого он?

Прислушиваясь, я затаил дыхание. Сейчас решится, кто ты, Кремень, человек или тварь дрожащая.

Пахан молчал секунду. Глаза его бегали, ища спасения.

– Ключи… – выдохнул он наконец, предавая меня окончательно и бесповоротно. – У него связка ключей. Глуховские. Подходят ко всем замкам ихним.

В глазах Козыря вспыхнул хищный, алчный огонь. Конечно, он сразу понял, какой джекпот идет ему в руки.

– Вот это дело, – промурлыкал он. – Вот это по-деловому. Где они, говоришь?

– У него! У Пришлого! Он их из рук не выпускает! В кармане носит!

Типчик поморщился, словно у него разболелись зубы.

– Заладил: Пришлый да Пришлый… Утомил ты меня этой погонялой. Кто таков? Вроде мазурик, да из толковых, раз такие причиндалы на кармане имеет, а я в глаза его не видел.

Он наклонился к самому лицу Кремня, и голос его стал жестким, как удар хлыста:

– Сделаем так. Завтра ты мне его покажешь. Сведешь нас. А уж дальше я с ним сам разберусь – кто он такой и чего стоит.

– Сделаю, Иван Дмитрич! – жарко, с готовностью висельника, которому пообещали отсрочку казни, бормотал Кремень. – Как есть делаю! Приведу в лучшем виде!

– Смотри мне. – Козырь выпрямился. – Если обманешь – из-под земли достану.

– Иван Дмитрич, да как можно! Да мы же ж… – заскулил Кремень, и в голосе его послышались жалкие, слезливые нотки. – Мы ж люди с понятием, не залетные какие! Это все Пришлый, гад, с панталыка огольцов моих сбил! А мы… да мы бы ни в жисть! Вот вам крест истинный!

Эх, Кремень, Кремень… Говно ты, а не пахан.

Козырь выпрямился, отирая перчаткой набалдашник трости, будто испачкал об этого червяка.

– Слушай сюда, падаль. Ты мне должен. Счет пошел.

Он обвел взглядом чердак, задерживаясь на дрожащих в углу фигурах.

– Срок – до завтрашнего вечера. Найдешь своего Пришлого и приведешь в «Лондон», или в Вяземской лавре меня ищи. Там скажут, что и как. Вместе с деньгами.

Козырь наклонился ниже, и его голос стал похож на скрежет могильной плиты:

– Не принесешь – я твоих щенков в Фонтанке утоплю. А тебя лично на ремни распущу. Живьем. Усек?

– Усек… Иван Дмитрич… Все сделаем… – прохрипел Кремень.

В его глазах, заплывших и мутных от страха, полыхнуло отчаяние загнанной крысы. Он смотрел на Козыря снизу вверх, как на божество, карающее и милующее.

– Достану, Иван Дмитрич! – хрипел он, давясь словами. – Из-под земли вырою! Зубами глотку перегрызу, а приведу! Он, гад, мне за все ответит! Сам свяжу и к ногам вашим брошу, как куль!

– Вот и славно. А за этих сучат, – продолжил бандит, кивая на Штыря и Бекаса, – тоже ты в ответе, раз обратно их принял. С них выкуп – три карася на круг. Число щелкает – кенар в день! Так что не тяни кота за яйца. Хуже будет.

Закончив внушение, Козырь кивнул своим быкам.

– Пойдем, и хабар заберите!

Грохот сапог по лестнице затих, а я все лежал на холодной крыше, глядя в мутное стекло.

Внутри меня что-то перегорело. Жалость к этим пацанам, которую я испытывал еще полчаса назад, испарилась. Остался только холодный расчет. Штырь, крыса. Дебил мелкий. Умудрился таки найти приключений.

«Ну что ж, атаман, – подумал я, отползая от окна к пожарной лестнице. – Ты сделал свой выбор. Теперь мой ход».

Первым делом я отполз от слухового окна. Сейчас они выйдут из парадного, и мне нужно видеть их лица. Не в полумраке чердака, а при свету, в полный рост. Надо узнать врага в лицо.

Я полз по гребню, прижимаясь животом к стыкам кровли, как ящерица. Добравшись до фасадного ската, лег у самого водосточного желоба. Свесил голову над бездной. Улица внизу казалась дном ущелья, по которому текли редкие ручейки прохожих. Газовый фонарь у подъезда шипел, разливая вокруг себя мертвенно-зеленоватый свет.

Дверь парадного распахнулась. На тротуар вывалилась группа.

В центре шел он.

При свете фонаря Козырь выглядел вызывающе ярко. На нем была кумачовая шелковая рубаха, подпоясанная витым шнурком с кистями. Поверх – щегольская черная жилетка, расстегнутая на все пуговицы. Брюки заправлены в сапоги-бутылки, голенища которых собраны в гармошку и начищены так, что в них можно смотреться, как в зеркало.

На голове, сдвинутая на самое ухо, сидела фуражка с лаковым козырьком.

Он остановился посреди тротуара, широко расставив ноги. Достал из кармана жилета портсигар. Щелкнула крышка.

Свита – четверо крепких, битых жизнью лбов в картузах и пиджаках – степенно, без суеты шли за ним, цепко оглядываясь по сторонам. Да, это явно была не шпана, играющая в разбойников.

Остановившись на мгновение, Козырь извлек папиросу. Небрежным, отработанным жестом чиркнул серной спичкой о подошву сапога.

Пш-ш-ш!

Вспыхнул огонек, на секунду осветив хищное, самодовольное лицо с тонкими усиками. Он прикурил, глубоко затянулся и выпустил струю дыма в ночное небо, прямо в мою сторону.

Один из его братвы заливисто свистнул. Тут же из-за угла к тротуару, цокая копытами, подкатил извозчик, которого, видимо, ждали.

Козырь шагнул к пролетке. Вальяжно, как барин, уселся, закинув ногу на ногу. Что-то бросил своим через плечо – те загоготали.

Извозчик стеганул лошадь, и пролетка, мягко подпрыгивая на рессорах, покатила в сторону Невского. Свита не торопясь попрощалась друг с другом и разошлась во все стороны, растворяясь в тенях.

Да, это серьезный зверь. Взрослые лбы, серьезные, уверенные в себе. Тут либо договариваться – что в моем случае сомнительно, – либо бить так, чтобы он уже не встал. Исподтишка. Грязно. Насмерть.

Но это потом. Сейчас главная угроза была не на улице. Она осталась там, на чердаке.

По-пластунски, стараясь не греметь железом кровли, отполз обратно к слуховому окну.

Прижался ухом к мокрой древесине ставни. Оттуда, из чрева чердака, доносился гвалт. Негромкий, придушенный страхом, но яростный. Крысы начали грызть друг друга.

Стилет скользнул в щель между рамой и подоконником. Острие нащупало хлипкую задвижку. Нажим. Скрип ржавого металла потонул в шуме ветра и их собственной ругани.

Щелк.

Рванул створки на себя. В лицо пахнуло спертым воздухом, пропитанным потом и бедой. Перевалился через подоконник, мягко, по-кошачьи спружинив ногами о дощатый пол.

Оказалось, что меня не заметили. Вся кодла сбилась в кучу у ящиков в центре, где тлел огарок. Кремень, размазывая кровь по лицу, сидел на корточках у печной трубы. Кот, с искаженной от ярости физиономией, тряс за грудки Штыря, что-то злобно шипя ему в лицо. Сивый и остальные просто смотрели на эту свару остекленевшими глазами, внимательно наблюдая ход разборки. Сейчас они были слишком заняты поиском виноватого в собственном крахе, чтобы оглядываться по сторонам.

Выпрямившись во весь рост, я встал, отряхивая колени от пыли и ржавчины, и шагнул из тени в круг света.

– Ну что, «станишники»? – Голос мой серпом прорезал стоявший вокруг гвалт. – Чего бузим? Отчего гостей так рано отпустили?

Только тогда они вздрогнули и обернулись, шарахаясь в стороны, словно увидели призрака. Пахан, заметив меня, вскочил, трясущимися руками доставая из кармана неизменную «розочку».

С презрением посмотрев на дрожащую руку Кремня, сжимающую стеклянные зубы, я криво ухмыльнулся. Валить его здесь и сейчас – глупость. Грязь, крики, возня, а следом придется и Штыря. А может, и еще кого, ведь сдадут. Вот только стоит ли оно того? Я задумался на секунду и понял, что нет.

Медленно опустил левую руку. Четырехгранное жало заточенного напильника, хищно торчащее из кулака, перестало смотреть ему в горло.

– Ну что, Кремень, – произнес я спокойным тоном, который никого не мог обмануть – Сдал меня, да? Все выложил, как на духу, уроду этому?

– А нам что, подыхать было⁈ – взвизгнул Кремень, размазывая по щеке кровавые сопли. Страх в его глазах уступал место крысиной, загнанной злобе. – Они ж с «перьями» пришли, семеро на одного! Легко тебе барина корчить, тебя тут сапогами не месили! Ты эту кашу заварил, ты нас подставил и свалил, а мы отдувайся? Это ты нас продал, а не мы тебя!

– Вы – стадо баранов, – продолжил я ледяным тоном, обводя взглядом их перепуганные физиономии. – Сдали нычку нашу, сдали меня, просрали свинец. Толку с вас – как с козла молока. И как с вами дела вести? Мне такое не надобно.

Пахан моргнул, сбитый с толку сменой тона. Подойдя на шаг ближе, я взял примирительный тон и правой рукой нащупал в кармане холодную тяжесть кастета.

– Знач так. Разойдемся краями. Прямо сейчас. Мирно. Делим кассу и разбегаемся. Кто хочет – валит с ним под мост, объедки жрать и на паперти христарадничать. Кто не хочет – остается со мной. Решайте.

Кремень угрюмо молчал. По его подбородку все еще текла слюна пополам с кровью.

Молчание – знак согласия.

– Кто со мной – налево. Кто с этим, – я кивнул на Кремня, – направо.

Тишина. Секунда, вторая.

Первым шевельнулся Сивый. Здоровяк тяжело вздохнул, шмыгнул носом и молча, топая, как слон, перешел на мою сторону. Встал за спиной глыбой. Хорошее начало.

Следом тенью скользнул Упырь. Его бесцветные глаза ничего не выражали. Поколебавшись и виновато глянув на бывшего вожака, перебежал Кот. За ним потянулись «мелкие» во главе со Шмыгой.

На той стороне остались только Штырь, ошалело жавшийся к ноге Кремня, Бекас, Рыжий да три пацана из мелюзги.

– Вот и ладненько, – кивнул я. – Мальчики налево, девочки направо. Будем считать, что поделились поровну.

Вытащил тугой кошель из кармана куртки и развязал. Серебро и мятые ассигнации тускло блеснули в свете огарка.

– Двадцать шесть целковых, – объявил я. – Делим пополам. По тринадцать рублей.

Отсчитав его долю, швырнул на ящик..

– Забирай. И не попадайся мне на глаза.

Казалось, инцидент исчерпан.

Он поднял глаза. И я увидел в них страх.

– А ключи? – хрипло спросил он, поднимаясь. – Козырь велел тебя с инструментом привести.

Он шагнул ко мне, снова поднимая «розочку».

– Гони связку.

– Ключи мои, – отрезал я, чувствуя, как внутри натягивается пружина. – Я их добыл, я ими работаю. Ты к ним сбоку припека. Обойдешься.

– Тогда мне все равно конец! – взвизгнул Кремень, срываясь в истерику. – Отдай, сука!

И, резко подскочив, прыгнул прямо на меня.

Глава 8

Глава 8

Кремень взвизгнул и прыгнул. Грязно, всем телом, метя стеклянными зубьями мне в горло.

Рывок влево.

Стекло свистнуло у самого уха. Он тут же полоснул наотмашь, снизу вверх.

Пришлось принимать на руку.

Шр-р-р!

Осколок вспорол рукав, обжигая предплечье.

– Сдохни! – хрипел он.

Я шагнул навстречу, в клинч. Игнорируя боль, левой жестко перехватил его запястье, выворачивая кисть. Он дернулся, ударил коленом – я принял бедром.

Правая рука с кастетом коротко, без замаха, вошла ему под ребра. В печень.

Хык!

Кремень сложился пополам, хватая ртом воздух. Хватка ослабла.

Я рванул его руку вниз, открывая голову. И с вложением корпуса впечатал свинец в челюсть.

ХРЯСЬ!

Голову Кремня мотнуло. Ноги чуть оторвались от пола, и он рухнул мешком, глухо ударившись затылком о доски. «Розочка» звякнула, откатываясь в сторону.

Я отступил на шаг, тяжело дыша. Костяшки пальцев, несмотря на кастет, горели огнем, левый рукав намокал от крови.

– А-а-а! – вдруг дико взвизгнул Штырь.

Воспользовавшись тем, что я отвлекся, прыгнул мне на спину.

Я не успевал развернуться.

Но Сивый выручил. Перехватил мелкого прямо в полете, сгребая за шиворот, как нашкодившего котенка.

– Куда⁈ – рявкнул здоровяк.

Рывок – и Штырь, даже не успев пикнуть, пролетел через чердак и с грохотом врезался в угол, в кучу сваленного хлама, подняв облако пыли.

Бекас и Рыжий вжались в стену, сползая по ней на пол. Их трясло. Бой закончился.

Я посмотрел на свою руку. Кожа на костяшках была сбита, кастет в крови. В груди бухало сердце, разгоняя адреналин, и вытер пот со лба.

– Знаешь что, гнида… – прохрипел я, сдерживая рвущееся из легких дыхание и морщась от боли в порезанной руке. – Условия «развода» меняются.

Я вновь поднял кулак с кастетом. Но второго удара не понадобилось: Кремень лежал с нелепо выгнутыми руками и разбитым лицом и глухо стонал. В его мычании уже не было угрозы.

Адреналин начал отступать, уступая место жгучей боли в левом предплечье. Я с досадой глянул на рукав.

Вот же урод…

Добротное сукно было располосовано от локтя до самого манжета. По краям быстро расползалось темное липкое пятно. Куртку было жалко – в ней еще ходить и ходить, а теперь только на Варю надеяться!

– Тряпку дай, – бросил я, не оборачиваясь в сторону замершего Кота. – И воды плесни, если осталась.

Тот встрепенулся, метнулся к ведру в углу, зачерпнул кружкой, другой рукой выудил из кучи ветоши какой-то более-менее чистый лоскут.

Я, морщась, закатал испорченный рукав.

На вид выглядело паршиво – рука была красной от крови, словно мясник разделывал. Но я только хмыкнул. Глаз сразу отличал опасную рану от ерунды.

Плеснул водой, смывая грязь.

Так и есть. Царапина.

Стекло скользнуло по касательной, срезав лоскут кожи, но не задев ни вены, ни сухожилия. Кровищи много, как с резаного поросенка, а толку – ноль. Заживет, даже шрама не останется.

– Жить будешь? – с опаской спросил Шмыга, глядя на красные потеки.

– Не дождетесь, – буркнул я.

Приложил тряпку к ране. Ловко, помогая себе зубами, затянул узел, туго стягивая края пореза. Ткань тут же окрасилась бурым, но кровь остановилась.

Я одернул прорезанный рукав, стараясь не смотреть на дыру, чтобы лишний раз не злиться.

– Все. Концерт окончен. Теперь к делу, – глянул я на Кремня. – Раз уж у нас тут развод с битьем посуды! Придется тебе, «дорогая», вернуть подарки, – бросил я и, резко нагнувшись, ухватил ворот приютского пиджака – того самого, Жигиного. Рванул на себя. Ткань затрещала. Кремень, ослепленный болью, попытался вцепиться в одежду, дернул обратно, будто это была его собственная кожа.

– Отдай… – прохрипел он, отчего на губах запузырилась кровавая пена. – Мое…

– Твое только говно в штанах, – отрезал я и с силой, уперевшись сапогом ему в бок, сдернул пиджак с плеч.

Кремень обмяк, оставшись в одной засаленной, порванной на локтях рубахе. Я быстро обшарил карманы трофея. Пальцы нащупали мятый ком бумаги и тяжесть металла. На ладонь вывалилось нехитрое состояние: синенькая пятирублевка, зеленоватая трешница, два желтых «кенара» – рубля и горсть серебряной и медной мелочи. Я пересчитал их мгновенно, с привычкой кассира.

Выпрямившись, посмотрел на сжавшуюся у выхода группу предателей. Штырь, Бекас, Рыжий и еще парочка примкнувших к ним.

– Забирай своих сучек, и чтобы духу твоего здесь не было. Нет, так начну резать!

Кремень, шатаясь, кое-как поднялся. Глаза заплывали синяками, он метнул на меня взгляд, полный бессильной злобы. Но рот открыть больше не посмел. Остальные потянулись за ним.

– И вот еще что, – окликнул я, когда они уже потянулись к выходу. – Козырю передайте: ключи у меня. Если они ему так нужны – пусть сам придет.

Предатели, подхватив под руки контуженого вожака, который едва передвигал ноги, поспешили исчезнуть. Топот босых ног и стоптанных башмаков по лестнице затих, сменившись гулким хлопком парадной двери где-то внизу. На чердаке повисла тишина.

Воздух был наэлектризован. Оставшиеся: Сивый, Упырь, Кот, вечно сопливый Шмыга и пяток мелких огольцов лет семи-восьми – смотрели на меня во все глаза. В их взглядах читалась смесь ужаса и растерянности. Они только что увидели крах своего мира: старый вожак втоптан в грязь, новым стал Пришлый.

Они ждали.

Набычась, я медленно обвел всех взглядом. Десяток бойцов. Из них половина – дети. Негусто.

– Слушаем сюда, – сказал я негромко, но так, что эхо метнулось под стропила. – Теперь все по-новому будет. Вольнице конец. С этого момента здесь один закон. Мое слово. Я сказал – вы сделали. Без лишних слов, без соплей.

Сивый, тяжело дыша, подошел и твердо встал у моего правого плеча. Он скрестил свои руки-бревна на груди и насупился, глядя на пацанов, будто живая стена. Его безмолвная поддержка весила больше любых угроз.

– Кто не согласен, – я указал в темный провал двери, – выход там. Валите вслед за Кремнем. Прямо сейчас. Никого не держу. Но если остаетесь – идете со мной до конца. Обратной дороги не будет.

Кот нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. Упырь, прищурившись, перевел взгляд с меня на пиджак Жиги.

Никто не сдвинулся с места.

– Мы с тобой, – наконец тихо, но твердо проговорил Кот. – Ты дело говоришь – заботишься, за своих стоишь.

– Добро, – сказал я, пряча кастет в карман. Чувства отступили, остался только голый расчет. – Тогда не теряем времени. Собирайте манатки. Все ценное: еду, тряпки, инструмент – в узлы. Быстро!

– Куда мы, Пришлый? – робко спросил кто-то из мелюзги. – Ночь же на дворе…

– Козырь знает это место, – бросил я, запихивая отобранный пиджак в мешок. – Кремень сейчас очнется, сообразит, что остался ни с чем, и побежит к нему сдаваться. Будет вымаливать прощение, закладывая нас с потрохами. Через час, а то и раньше, здесь будут его «быки». Нам нужна новая нора. Война началась, бродяги. И мы пока в меньшинстве. Уходим.

Мы скатились по черной лестнице, как тараканы, застигнутые кухаркой на столе – быстро, бесшумно, с единственным желанием: исчезнуть в щелях до того, как ударит тапок. Остановившись у арки, ведущей на улицу, я жестом приказал всем замереть.

– Порядок такой, – прошептал я, оглядывая команду. – Упырь, ты первый. Ты у нас глазастый, тебе и карты в руки. Идешь на полсотни шагов впереди. Видишь городового, дворника или загулявшую компанию – даешь знак и ныряешь в тень. Мы за тобой. Двигай на Валаамское подворье, – закончил я тихо.

Упырь, кутаясь в поношенную куртку, которая висела на нем мешком, серьезно кивнул и растворился в темноте подворотни.

– Мелочь – в середину! Не отставать, под ноги смотреть. Кто захнычет – оставлю крысам.

– А мы? – прогудел над ухом Сивый.

– А ты, Иван, замыкающий. И спасибо, брат, – коротко кивнул я ему, глядя прямо в глаза. – Выручил.

Сивый смущенно шмыгнул носом и буркнул что-то невнятное, но плечи расправил гордо. А я про себя отметил: не такой уж он и телок, каким казался. С виду гора мяса, увалень неповоротливый, а реакция сработала быстрее мысли. Перехватил крысеныша в полете чисто, как муху на лету.

Сивый поудобнее перехватывая лямку огромного мешка. На шее у него на веревке болтался закопченный медный чайник. При каждом шаге он издавал глухой, утробный звяк.

– Кот и Шмыга, рядом. Головой вертеть. Все, двинули.

Мы вынырнули на Воронежскую и тут же свернули в лабиринт проходных дворов, уходя в сторону Песков. Путь предстоял неблизкий – версты три, а то и четыре, но по прямой в нашем деле ходят только покойники на кладбище. Приходилось петлять, избегая освещенных проспектов. Лиговка и Невский в этот час хоть и спали, но сон их был чутким. Там могли шататься патрули, лихачи или такие же, как мы, ночные хищники, встречи с которыми нам сейчас были совсем ни к чему.

Двигались быстро, стараясь держаться темных сторон улицы.

– А теперь рассказывайте, – тихо, но жестко потребовал я не останавливаясь. – Как Козырь на нас вышел?

Шмыга шмыгнул носом, ежась от холода, и опасливо глянул на меня.

– Да мы сами толком не поняли… – начал он сбивчиво. – Мы ж с Котом свинец плавили. А Штырь с Бекасом, значит, сказали, что осмотреться хотят. Но пропали куда-то.

– И?

– Мы закончили да на чердак, – подхватил Кот, перебивая друга. – Вдруг грохот на лестнице. Дверь – бах! – с петель чуть не слетела. Вламываются эти. А с ними Штырь и Бекас.

– В соплях, рожи битые, – вставил Шмыга. – И ревут как белуги.

– А Козырь?

– А Козырь следом заходит. Важный такой, тростью постукивает. Мы в углы забились, думали – все, смерть пришла.

– Штырь, паскуда, сразу на Кремня пальцем ткнул, – сплюнул Кот. – Кремня за шкирку, пару раз в дых дал – тот и поплыл. Сразу все выложил: и про тебя, и про ключи, и про то, что ты верховодишь.

Я скрипнул зубами. Картина складывалась, но одного пазла не хватало.

– Как же они их прихватили? – задумчиво пробормотал я. Пытаясь сложить картину.

– Так это… – Шмыга замялся. – Когда Штыря в комнату втолкнули, он босой был. А один из быков, Рябой этот, в руках штиблеты вертел. Те самые, лаковые. И ржал.

Все встало на свои места.

– Вот же конченый дебил… – выдохнул я.

– Ага, – кивнул Кот. – Мы так и решили: Штырь, видать, упер сапоги-то.

– Понятно, – оборвал я их.

Догадки пацанов били в точку. Жадность и понты. Штырь хотел стать королем в лаковых ботинках, а в итоге привел волка прямо в овчарню.

– Ладно, проехали, – бросил я, ускоряя шаг.

Под ногами чавкала грязь пополам с конским навозом. С Финского залива тянуло пронизывающей сыростью, от которой одежда моментально стала влажной и тяжелой.

Мы шли молча, тенями скользя вдоль облупленных стен. Кот, нервно оглядываясь, поравнялся со мной.

– Слушай, – торопливо зашептал он мне в ухо. – Куда нас черт несет? К реке же свернули. Там дубак сейчас лютый.

– Место есть, – бросил я, не сбавляя шага. – Лодочный сарай. У Валаамского подворья, на Калашниковской.

– У монахов? – Кот поперхнулся. – Ты чего, Пришлый? Там же сторожа с собаками поди…

– Монахи спят. А сарай лишь на зиму, – успокоил я его. – Летом лодки на воде, сарай пустой стоит. Перекантуемся.

В районе хлебных амбаров запах изменился. Угольную гарь и вонь помоек сменил густой, плотный дух зерна, мокрой рогожи и дегтя. Здесь было темнее – фонари горели через два на третий. Один из огольцов, совсем мелкий пацан с огромным узлом на плече, споткнулся о выбоину и чуть не полетел носом в грязь. Сивый даже не остановился – просто подхватил мальца за шкирку, вздернул на ноги и легонько подтолкнул вперед.

– Ноги переставляй, – буркнул он беззлобно.

Невольно я усмехнулся в темноте.

Из тумана вынырнула тощая фигура Упыря.

– Тихо все, на подворье, – прошептал он.

Мы спустились к самой воде. Нева встретила нас ледяным дыханием и плеском черных волн о гнилые сваи. Сарай оказался длинным приземистым строением, наполовину нависающим над рекой. Стены, почерневшие от времени и сырости, казались монолитом. Крыша, крытая толем, тускло блестела от росы. Место было идеальным: глухой угол, скрытый штабелями досок и какими-то бочками, да и стоял он в отдалении.

Мы сгрудились у массивной двери. Ветер здесь гулял вовсю, пробирая до костей. У малышни зубы начали выбивать дробь.

– Глуховский, – гордо шепнул Упырь, тыча пальцем в массивный навесной замок. – Я ж говорил.

Кот скептически прищурился:

– Ага. И дужка в палец толщиной. Ломать замаемся, грохоту будет на всю округу. Если сбивать.