Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Глава 18

Добраться до Гончарной улицы труда не составило, хотя узел с металлом порядком оттянул плечо.

Дверь, ведущая в бывший угол Вари, находилась в полуподвале. Три стертых каменных ступени вели вниз, в каменный карман, где за облупленной, разбухшей от сырости створкой текла своя жизнь.

Сразу стучать я не стал, просто толкнул дверь плечом, и она неохотно, со скрипом подалась внутрь.

В комнате было тесно и сумрачно. Повсюду висели мокрые простыни, пододеяльники, чьи-то рубахи – бесконечные горы чужого белья.

Я нырнул под влажную простыню, пробираясь в жилой угол.

Там, за баррикадами, на столе горел огарок свечи.

За столом сидела Пелагея.

Она курила, держа папиросу в углу рта и щурясь. Где-то в углу, за ширмой, раскатисто храпела Анфиса – наработалась, видать.

Увидев меня, вынырнувшего из-за мокрой простыни, Пелагея даже не вздрогнула. Она медленно перевела взгляд на мое лицо, и губы ее скривились в ухмылке, обнажив провал на месте переднего зуба.

– Явился, не запылился, – хрипловато прокуренным голосом произнесла чернявая.

Она криво усмехнулась, демонстрируя отсутствие переднего зуба.

– Доброй ночи, барышня, – начал я, опуская узел на пол.

Она встала. Роста в ней было немного.

– Ты кралю свою увел? Увел. Вещички ее забрал? Забрал. А теперь сюда явился.

– Предложение есть к тебе, красавица, – улыбнулся я.

– Да срать я на это хотела! – рявкнула она шепотом, чтобы не разбудить Анфису. – Мы комнату втроем снимали. Вскладчину. А теперь Варька твоя хвостом вильнула, и платить нам с Анфиской? За двоих?

Она шагнула ко мне, уперев руки в бока.

– Мы тут не миллионщицы. Мы в накладе остались из-за тебя, спаситель хренов. Так что давай, раскошеливайся.

– С чего бы? – холодно спросил я. – Варя за себя платила.

– А плевать! – Пелагея сверкнула глазами. – Хозяйка с нас полную сумму требует. Ей без разницы, сколько тут рыл ночует. Так что гони монету! Или я сейчас такой хай подниму, что весь дом сбежится. А ты, я гляжу, с мешком… Ворованное поди? Городовому интересно будет посмотреть, что там у тебя звякает.

Она хищно улыбнулась щербатым ртом, явно чувствуя, что загнала меня в угол.

Я смотрел на ее оскал, на эту щербину, через которую она цедила угрозы. Пелагея баба крикливая, ушлая. Начни я сейчас права качать – визг поднимет такой, что хоть святых выноси. Да и нужна она мне для дела.

Медленно выдохнув, расслабил плечи и позволил губам растянуться в ленивой, нагловатой ухмылке. Тон сменил мгновенно – с делового на вкрадчивый, бархатный.

– Чего ты кипятишься, красавица? – промурлыкал я, делая шаг вперед.

Подошел вплотную.

– Такой женщине, как ты, – я скользнул взглядом по ее смуглому лицу, задержавшись на губах, – о деньгах думать вредно. От жадности, знаешь ли, морщины появляются, кожа сереет. Тебе о любви думать надо. О страсти.

Пелагея опешила. Она ждала ругани, оправданий или мольбы, но никак не этого. Секунду смотрела на меня, хлопая ресницами, а потом расхохоталась, запрокинув голову и бесстыдно демонстрируя выбитый зуб.

– Ишь ты, жених выискался! – фыркнула она, выпуская струю дыма мне в лицо. – Гляньте на него, люди добрые! Молоко на губах не обсохло, а туда же. Клинья подбивает! Женилка-то выросла?

В ее смехе уже не было злобы. Ей стало весело. Льстило, что парень, пусть и молодой, смотрит на нее как на бабу.

Я не отступил. Наоборот, наклонился еще ближе, почти касаясь ее уха.

– А ты проверь, – шепнул я с многозначительной ухмылкой. – Небось понравится. Мал золотник, да дорог. И в деле я, уж поверь, не мальчик. Удивить могу.

Глаза Пелагеи заблестели масляным блеском. Она млела. В этом убогом быту, среди пьяни и грязи, даже такой флирт был как глоток вина.

Она игриво пихнула меня кулаком в плечо, но отходить не стала.

– Ой, смотри, шкет… – протянула она, и голос ее стал тягучим, с хрипотцой. – Доиграешься ты с огнем. Мой Рябой узнает – он тебе ноги-то из задницы повыдергает. Он у меня мужик сурьезный, с фартовыми ребятами ходит. Ревнивый – страсть! Увидит, что ты тут хвост распушил – на лоскуты порежет.

– Рябой – это аргумент, – согласился я, не меняя тона. – Но мы же с тобой люди интеллигентные. Зачем ему знать, о чем мы тут шепчемся? Верно? – И подмигнул ей, чувствуя, что лед тронулся. Агрессия ушла, сменившись бабьим любопытством и снисходительностью. Теперь можно было переходить к делу.

– Твой Рябой где-то там ходит, фартит, – небрежно отмахнулся я, словно речь шла о соседском коте. – А я – здесь. Прямо перед тобой. И не с пустыми руками, а с предложением.

Резко отстранился. Игривая ухмылка сползла с моего лица. Вся лирика кончилась. Началась коммерция.

– Дело есть, Пелагея. Реальное. Не за спасибо.

Девица насторожилась. Перемена в моем поведении была слишком резкой, и ее уличный инстинкт сработал мгновенно. Она прищурилась, втягивая щеки.

– Какое еще дело? – буркнула уже без всякого кокетства. – Денег у тебя, я вижу, нет, раз ты тут соловьем заливаешься.

– Денег нет, – признал я. – Зато есть перспектива. Хочешь серьги? Золотые. Дутые, тяжелые, чтоб мочки оттягивали.

Зрачки Пелагеи расширились. Я попал в точку.

– И главное, – добавил я шепотом, вбивая последний гвоздь, – представь, как Анфиска на них смотреть будет, да и другие. Они ж от зависти лопнут. Позеленеют и удавятся. Будешь ходить королевой, а они – слюни глотать.

Пелагея сглотнула. Жадность боролась в ней с недоверием и явно побеждала по очкам.

– Брешешь, – сипло выдохнула она, но руки непроизвольно потянулись поправить платок, словно примеряя невидимые украшения. – Откуда у тебя, голодранца, рыжье? Украл поди?

Она вдруг спохватилась, вспомнив, что надо вести себя как подобает относительно честной женщине.

– Чего надо-то? – Она демонстративно уперла руки в бока. – Ты мне зубы не заговаривай. А ну как я сейчас крикну, будошника позову? Скажу – вор залез, узлы какие-то тащит!

Это был дешевый понт. Если бы хотела позвать – уже орала бы.

Я даже бровью не повел. Спокойно пожал плечами и сделал вид, что собираюсь поднять свой узел.

– Зови, – равнодушно бросил я. – Дело твое. Только серьги тогда не тебе достанутся. А какой-нибудь другой… более сговорчивой даме. А ты с носом. И без денег, и без золота.

Я выдержал паузу, глядя на нее с легкой насмешкой.

– Ну так что? Будошника кликай, или поговорим как взрослые люди?

Пелагея еще пару секунд сверлила меня взглядом, пытаясь найти подвох, но алчность в ее глазах уже зажгла огоньки. Серьги перевесили.

– Ладно, балабол. – Она шумно выдохнула и плюхнулась обратно на табурет. – Твоя взяла. Говори, чего надо. Только если обманешь…

– Не обману, – отрезал я, придвигая к себе другой табурет. – Слушай внимательно. Мне нужно знать, как у ваших «господ» утро начинается. По минутам.

Пелагея хмыкнула, потянулась за новой папиросой.

– Да как обычно. Скука смертная.

– Конкретнее. Кто когда встает, кто когда уходит. Кухарка есть?

– Фекла-то? Есть, конечно. Баба старая, вредная, но дело свое знает. Она ни свет ни заря вскакивает. Печь растапливает, самовар ставит.

– А из дома выходит?

– В шесть как штык, – кивнула Пелагея, выпуская дым в потолок. – На рынок бежит. За молоком парным, за булками к Филиппову, мяса свежего на обед присмотреть. У майорши пунктик – чтоб все с пылу с жару было.

– И долго ее нет?

– Да с час, не меньше. Пока дойдет, пока со всеми торговками перелается, пока сплетни соберет…

Я подался вперед. Сейчас будет самое важное.

– А дверь? Когда она уходит, дверь запирает?

Пелагея криво ухмыльнулась, обнажая щербину.

– В том-то и дело, что нет. У них замок тугой, скрежещет, как несмазанная телега. А майорша – дама нервная, у нее мигрени. Если Фекла ключами загремит или замком лязгнет – скандал будет на весь день. Так что старуха, когда уходит, дверь просто притворяет. На крючок накидывает, чтоб ветром не распахнуло. Дворник-то внизу сидит, кто к нам полезет?

«Кто полезет… Мы полезем», – мысленно усмехнулся я.

– А сами хозяева? – продолжил я допрос. – Майорша?

– Эта до десяти дрыхнет. Потом кофе в постель требует. Раньше полудня из спальни носа не кажет.

– А Серж? Барчук?

Пелагея презрительно фыркнула.

– А этот… Как пить начинает, то все. Может неделю пить. Храпит, пушкой не разбудишь. А проснется – сразу за рассолом полезет. Так что с утра в квартире тишина. Только Фекла шуршит, пока не уйдет.

Картина складывалась. С шести до семи утра квартира беззащитна. Фекла на рынке, хозяева в глубоком анабиозе. Заходи, бери что хочешь и уходи.

– Добро, – кивнул я. – А деньги где держат? Не под подушкой же?

Пелагея затянулась, прищурив глаз.

– В гостиной бюро стоит. Секретер такой, красного дерева, пузатый. Майорша там деньги на хозяйство хранит, счета свои.

Я уже было обрадовался, но Пелагея тут же осадила мой пыл, махнув рукой.

– Только зря вы туда полезете, шкет. Бюро заперто всегда. Майорша ключ на шее носит, вместе с крестиком.

– Заперто? – переспросил я.

– Ага. И замок там хитрый, немецкий, с секретом. Серж его сколько раз ковырял шпилькой – без толку. Только царапины оставил. Вам, босякам, его в жизнь не вскрыть. Там инструмент нужен, а не гвоздь ржавый.

Она посмотрела на меня с превосходством, мол, съел?

Я лишь усмехнулся. Впрочем, ломать – не строить.

– Замок – это уже моя забота, – спокойно ответил я, вставая. – Главное, я знаю, где он.

И поднял свой узел с металлом.

– Спасибо, Пелагея. Удружила.

– Смотри мне, – процедила она вслед. – Если с серьгами обманешь – Рябому сдам. Он тебя из-под земли достанет.

План «Гутен-морген» обрел конкретные очертания.

– Теперь слушай. – Я понизил голос до едва слышного шепота. – Завтра в шесть утра, как только услышишь, что Фекла дверь отворила и ушла – будишь Анфису.

– Анфиску-то зачем? – не поняла Пелагея. – Она ж храпит, как полковой конь, не добудишься.

– Затем. Берешь ее под локоть и тащишь на рынок. Якобы за продуктами приспичило, пока за работу не засели. Идете следом за Феклой.

Пелагея нахмурилась, в глазах мелькнуло подозрение.

– Слышь, ухарь… А меня потом не повяжут? Я уйду, а хату в это время обнесут. На нас же и подумают! Скажут – наводчицы!

– Дура ты, – ласково усмехнулся я. – Наоборот. Ты с Анфисой? Да и на рынке будете. Это ж алиби железное.

– Алиби?

– Свидетели, – пояснил я. – Если сыскари придут, ты им в глаза скажешь: «Какая кража, гражданин начальник? Я в это время с Анфиской на Сенной картошку выбирала, вот и она подтвердит, мы ни на шаг не отходили». Поняла? Слыхом ни о чем не слыхивала. Ты не при делах, ты честная женщина, хозяйством занималась.

Лицо Пелагеи прояснилось.

– А ловко… – хмыкнула она.

– Именно. А пока вы там по рядам ходите, приглядывай за Феклой. Если увидишь, что она домой засобиралась раньше времени – перехвати. Заболтай. Про цены ной, про погоду, про то, что молоко нынче водой бавят. Главное – чтобы она полчаса домой не возвращалась. Тяни время.

– Это можно, – кивнула соседка, теребя бахрому на платке. – Фекла языком чесать любит, только уши подставляй. А если спросят чего?

– А это уже не твоя забота. О чем не знаешь, о том не знаешь.

Я наклонился ближе, глядя ей в глаза.

– Усекла расклад?

– Усекла. – Пелагея хищно облизнула губы. – Голова ты, шкет.

– Стараемся.

Я уже взялся за дверную ручку, но обернулся, чтобы закрепить успех.

– Сделаешь все чисто – как вернусь, получишь долю. Золотом. Серьги, как и обещал.

Пелагея вдруг хихикнула, поднялась с табурета и, подойдя вплотную, больно ущипнула меня за бок.

– Смотри мне, ухарь, – прошипела она в лицо, обдавая запахом табака. – Я ведь баба простая, но злопамятная. Обманешь – Рябому сдам со всеми потрохами. Он из тебя ремней нарежет.

– Договорились. – Я через силу улыбнулся, мягко убирая ее руку. – Спи, красавица. Завтра тяжелый день.

Выскользнув на улицу, прикрыл за собой дверь и наконец-то смог стереть с лица эту приклеенную ухмылку. Меня передернуло.

«Женщина-мечта…» – подумал я, быстро спускаясь по темным ступеням.

Но дело было сделано.

Обратный путь лежал мимо аптеки и, несмотря на позднее время, она еще была открыта.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь. Медный колокольчик над входом звякнул солидно, басовито, возвещая о прибытии клиента.

Внутри пахло карболкой, сушеными травами и камфорой. Вдоль стен высились темные шкафы красного дерева, уставленные рядами банок с золочеными латинскими надписями.

За высокой конторкой стоял сухой, чопорный старик с аккуратно подстриженной бородкой и в золотом пенсне. Он что-то записывал в огромную гроссбух-книгу, но при звуке колокольчика поднял на меня строгий взгляд.

Вид у меня был, мягко говоря, непрезентабельный для такого заведения, но аптекарь и бровью не повел. Служба есть служба.

– Чем могу служить? – Голос его был скрипучим и бесстрастным.

Я подошел к прилавку, стараясь не шаркать грязными сапогами по метлахской плитке.

– Жгут Эсмарха имеется? – спросил я деловито.

Провизор поправил пенсне.

– Разумеется. Вам для остановки кровотечения или лучше резиновый бинт?

Я задумался, жгут явно из чистой резины, а вот в бинте явно есть ткань и будет намного хуже тянуться.

– Лучше жгут все же, – медленно произнес я.

– У нас представлены разные образцы, есть немецкий, а есть от русско-американской мануфактуры, – продолжил пытать меня старик.

– От мануфактуры, – буркнул я, надеясь, что он дешевле.

Старик развернулся и полез в недра шкафа. Пара минут поисков, и он положил на конторку жгут. Тот самый, что нужен был мне для рогатки. Качество отменное – тянется, но не рвется.

– С вас рубль двадцать.

Я выложил деньги. Теперь самое тонкое.

– И еще, господин… Лауданум. «Капли датского короля».

Взгляд старика стал колючим.

– Это опийная настойка отпускается для лечебных целей.

– У бабушки зубы, – отчеканил я заготовленную ложь. – Третий день на стену лезет, стонет, спать всему дому не дает. Не звери же мы, чтоб старуху мучить?

Провизор смерил меня взглядом и кивнул.

– Флакон?

– Да. И… – Я набрал в грудь воздуха. – Шприц. Инъекционный.

Вот тут брови аптекаря поползли вверх.

– Шприц Праваца? – переспросил он ледяным тоном.

Он полез под стекло прилавка и извлек на свет бархатный футляр. Откинул крышку. Внутри лежал настоящий шедевр медицинской механики: стеклянный цилиндр в никелированной оправе, кожаный поршень, винтовая нарезка на штоке для дозировки.

– Девять рублей. В комплекте две платиновые иглы.

Я поперхнулся воздухом.

– Кхм… – Я почесал затылок, разглядывая блестящий инструмент. – Дороговато.

В голове быстро пронеслось: а на кой черт мне этот шприц сдался? Собака – тварь простая. Если сухарь или кусок мякиша в настойке вымочить – сожрет за милую душу.

– Не возьму, – решительно отодвинул я футляр. – Обойдемся каплями. И последнее, хлороформ дайте. Унцию.

– Хлороформ? – Старик уже устал удивляться моему списку. – А это зачем? Тоже бабушке, вместо колыбельной?

– Нет. Сюртук барину чистить. Жиром капнули, велели вывести. Сказали – лучшее средство от пятен.

Это была чистая правда – хлороформ в быту использовали именно как мощный растворитель.

– Сорок копеек.

Горка меди перекочевала в кассу. Я получил сверток с резиной, пузырек с темной жидкостью и склянку с «пятновыводителем».

Выйдя на улицу, похлопал по карману. Деньги еще оставались, и это радовало. Отказ от шприца спас бюджет.

– Ничего, бобики, – пробормотал я, шагая в темноту. – Поедите «пьяный хлеб». Чай не графы, сервировка вам не нужна.

Глава 19

Глава 19

От аптеки я свернул в переулки, стараясь держаться тени. Ветер с Невы усилился, пробираясь под куртку.

В полуподвальном окне углового дома еще горел свет – там доживала свой торговый день мелочная лавка. Сквозь мутное стекло виднелись связки сушек.

Я спустился вниз. Дверной колокольчик здесь звякнул жалобно и тонко, словно прося милостыню.

В нос ударил густой, сбивающий с ног запах прогорклого масла и керосина. За прилавком клевал носом толстый лавочник в засаленном фартуке.

– Чего тебе, оборванец? – буркнул он. – Водки не дам, в долг не отпущу.

– Мне не водки, – подошел я ближе. – Хлеба дай. Можно черствого, мне не к столу.

Лавочник приоткрыл один глаз, оценил мою платежеспособность и лениво потянулся к полке.

– Есть вчерашний пеклеванный. Камень, а не хлеб. Копейка за фунт.

– Пойдет. Давай две.

Он швырнул на прилавок кирпичи черного хлеба. То что надо.

– И колбасы… – Я замялся, пересчитывая медь. – Самой дешевой. Отрежь кусок на три копейки.

– Гуляешь? – хмыкнул торговец, отрезая от склизкого кольца шмат серой массы, пахнущей вареной требухой. – Хлеб с ливером – это, брат, деликатес.

– Ага.

Ссыпал монеты на прилавок.

Забрав хлеб и скользкий кусок колбасы, завернутый в обрывок газеты, я вышел обратно в холодную ночь.

Поправил сверток и двинулся.

Впереди, в темноте пустырей, уже угадывались очертания нашего лодочного сарая.

Дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. В углу, на куче тряпья, массировал гудящие плечи Сивый. Рядом с ним, блестя в темноте глазами-бусинками, сидел Шмыга. К ним жались еще пара шкетов из малышни, которых я припряг бегать на подхвате.

– Сеня! – Шмыга первым заметил меня и подскочил, хлюпая носом. – Вернулся! А мы уж думали…

– Думать вредно, – буркнул я, запирая дверь на щеколду. – Как сходили?

Шмыга расплылся в довольной ухмылке, демонстрируя гниловатые зубы.

– Все чин-чинарем! Подгребли тихо, весла тряпками обмотали. Собаки сперва гавкнули, но я им сухарей кинул.

Он возбужденно замахал руками, изображая процесс.

– Жрут, аж за ушами трещит! Сначала рычали, а потом хвостами вилять начали. Я заметил, их больше всего на третьей барже, той, что ближе к мосту. Там, видать, самое вкусное лежит.

– Не спалили вас? – строго спросил я.

– Не-а! – гордо встрял Сивый, разминая огромный кулак. Мы тихонько…

– Молодцы, – кивнул я. – Хвалю.

Я выложил на перевернутый ящик буханку черного хлеба и сверток с ливерной колбасой.

– Налетайте. Заслужили.

Глаза пацанов загорелись голодным огнем. Запах дешевого ливера показался им ароматом ресторанного блюда. Пока они, давясь и толкаясь, делили паек, я оглядел сарай.

– А Кот с Упырем? – спросил я. – Ушли?

– Ушли, Сеня, – прошамкал Шмыга с набитым ртом. – Как только стемнело, сразу и двинули. Кот ругался сильно, говорил, что ты изверг.

Я усмехнулся и, пройдя к одному из углов, достал моток закаленной проволоки, после чего устроился поближе к огарку свечи.

В тишине сарая, под чавканье голодной команды, зазвучал скрежет металла о металл. Я гнул, отламывал и загибал, пытаясь сделать хоть какие-то отмычки.

Покончив с делом, спрятал их карман и потянулся к свертку с покупками. На свет явился моток рыжей резины – жгут Эсмарха.

– Ну-ка, глянем, за что кровные отдал, – пробормотал я, разматывая эластичную ленту.

Материал был отличный. Свежая, упругая резина. Тянулась она с приятным, тугим усилием.

– Сивый, – окликнул я жующего здоровяка. – Харэ чавкать. Найди-ка мне рогульку покрепче. Из дров посмотри или железку какую гнутую.

– Зачем? – прошамкал тот, не переставая работать челюстями.

– Оружие пролетариата делать будем. Рогатку.

Пока Сивый, кряхтя, рылся в хламе, я занялся самой болезненной частью процесса. Нужен был кожеток – «пятка», куда вкладывается снаряд. Искать кожу было негде, поэтому я с тяжелым вздохом подтянул к себе ногу.

– Простите, сапоги, – шепнул я. – Искусство требует жертв.

Достал нож и аккуратно вырезал из голенища, оттуда, где кожа была помягче, но еще не протерлась, овальный лоскут. Сапог теперь будет поддувать, зато снаряд ляжет как влитой.

– Во гляди! – Сивый протянул мне отличную дубовую развилку, потемневшую от времени, но крепкую, как камень.

– Годится.

Следующие полчаса я пыхтел, приматывая резину к «рогам» суровыми нитками, которые нашлись у Шмыги. Вязал на совесть, узлом, чтобы не сорвало в ответственный момент.

Когда все было готово, я взвесил оружие в руке. Легло удобно, рукоять грела ладонь.

– Ну, проверим бой.

Гаек под рукой не было. Зато на земляном полу валялось полно мусора. Я поднял округлую речную гальку размером с лесной орех.

Шмыга и Сивый перестали жевать и уставились на меня.

Я вложил камень в кожанку, уперся ногами в пол, вытянул левую руку с рогаткой вперед. Правой ухватил кожеток, почувствовал шершавость кожи и потянул резину к скуле.

Тянулась туго, мощно.

Рука чуть дрожала от напряжения.

– Берегись! – выдохнул я и разжал пальцы.

Д-дзинь!

Звук вышел хлесткий, свистящий, словно кнутом ударили. Камень, невидимый глазу в полумраке, прорезал воздух и с сухим, костяным стуком врезался в дальнюю стену сарая, выбив щепку из рассохшейся доски. Удар был такой силы, что эхо гулко отдалось под крышей.

– Ух ты! – восхищенно выдохнул Шмыга, провожая взглядом щепку. – Аж свистнуло!

Я довольно опустил руку, чувствуя, как теплая от натяжения резина возвращается в покой.

– Убойная вещь, – констатировал я, поглаживая жгут. – Стекло прошьет как бумагу.

И повернулся к Сивому.

– Хлеб там остался? С колбасой?

– Угу, тебе оставили да Коту с Упырем.

– Пару кусков возьмите, натрите колбасой, потом спускаете ялик. Плывете вдоль барж да прикармливайте. Они должны запомнить одну простую вещь: лодка – это не угроза. Лодка – это еда. Слышат плеск весел – значит, сейчас вкусненькое прилетит.

– Приручаем, – донеслось от Шмыги.

– Через пару ночей они при виде нас не лаять будут, а хвостами вилять и слюну пускать. Ждать подачки.

Я похлопал по карману, где лежал пузырек с лауданумом.

– А вот когда они привыкнут… Тогда мы в эту колбасу и хлебушек особую приправу добавим. Сонную. Все, двигайте. И тихо там мне! Чтоб ни один сторож не проснулся.

Дверь скрипнула, выпуская «флотилию» в ночь. Сивый и Шмыга растворились в темноте. Снаружи плеснула вода, скрипнула уключина, и все стихло.

Я остался в сарае с мелкими пацанами лет по восемь.

Они сидели на куче тряпья, как нахохлившиеся воробьи, и таращили на меня глазенки. Спать им не хотелось.

– Сеня, – тихо подал голос один, самый чумазый, по кличке Прыщ. – А расскажи чего?

– Чего тебе рассказать? – буркнул я, устраиваясь поудобнее и надвигая кепку на глаза.

– Ну… Как богатые живут. Шмыга брехал, что они на золоте едят и золотом… ну, это… подтираются.

Я хмыкнул.

– Брешет твой Шмыга. Золото холодное, неудобно. А едят… Это да. Утром, – начал я, глядя в темноту, – им кофе в постель подают. В таких малюсеньких чашечках, фарфоровых, чтоб свет просвечивал. И сливки густые, как сметана. А к кофе – булка французская, хрустящая. Ломаешь ее, а она паром дышит. И масло на ней тает…

Пацаны слушали, открыв рты и глотая слюну. Для них это была сказка почище «Тысячи и одной ночи».

– А потом? – шепотом спросил другой.

– А потом обед. Суп с потрошками, расстегаи с рыбой, поросенок жареный с гречневой кашей…

– Хватит! – взмолился Прыщ.

– А мы так жить будем?

Я помолчал.

– Если не сглупите и будете держаться стаи – будем. Не обещаю, что завтра, но будем. А теперь спите.

Разговор затих. Мальцы заворочались, устраиваясь в тряпках, и вскоре засопели. Усталость брала свое. Я тоже прикрыл глаза, проваливаясь в чуткую, зыбкую дрему.

Разбудил меня тихий стук – три коротких.

Я вскинулся. Свои.

Дверь приоткрылась, впуская струю холодного речного воздуха. Сивый и Шмыга ввалились внутрь, довольные, мокрые по пояс.

– Порядок! – шепотом доложил Шмыга, стряхивая воду с картуза. – Все раздали. Жрут, сволочи! У третьей баржи кобель здоровый, так он чуть борт не прокусил, пока я ему кусок не кинул. Схавал и еще просил.

– Лаять перестали?

– Перестали. Теперь, как плеск слышат, уши торчком. Ждут добавки.

– Добро. Падайте спать.

Парни рухнули рядом с малышней и мгновенно вырубились.

Я снова остался один в темноте.

Где, черт возьми, Кот с Упырем?

Я начал всерьез волноваться, когда снаружи, уже ближе к четырем утра, послышалось тяжелое шарканье, чавканье грязи и сдавленный, злой мат. Звук был такой, словно бурлаки тащили баржу по суше.

Дверь распахнулась рывком, чуть не слетев с петель.

На пороге возникли три фигуры.

Они втащили волоком два увесистых мешка.

– Бум! – Поклажа с глухим, тяжелым стуком упала на земляной пол. Звук был плотный, мертвый. Так звучит только свинец.

– Сука… – выдохнул Кот, сползая по стенке на пол и глядя на свои руки. Пальцы были сбиты, ногти черные.

Упырь, оттиравший глину с шеи пучком пакли, поднял на меня тяжелый взгляд.

– Принесли. Три пуда, как велел. Спину чуть не сорвали.

Он сплюнул на пол черную слюну.

– Но там… нехорошо на валу, Сеня. Гнило.

– Часовые? – напрягся я. – Заметили?

– Если бы часовые, мы б тут не сидели, – буркнул Упырь, зло пиная мешок. – Крысы там. Двуногие.

В сарае повисла тишина. Даже спящий Шмыга перестал сопеть.

– Пришли мы, – глухо начал рассказывать Упырь. – А там все перерыто. Свежие ямы, земля сырая. И главное – по-свински, падлы, все сделали. Мы-то как работали? Дерн аккуратно подрезали, в сторону клали, выгребали свинец, а потом дерн обратно. Чтобы трава к траве и никакой патруль не догадался.

Кот, сидевший на полу, злобно зашипел:

– А эти уроды… Нарыли, как кабаны, землю раскидали по траве – желтое на зеленом, за версту видать. Ямы зияют. Свинец выбрали, а за собой не прибрали.

– Кто? – процедил я, уже догадываясь об ответе.

– А то ты не знаешь, – огрызнулся Кот, сузив глаза. – Штырь это. И Кремень с Рыжим. Больше некому. Место только они знали, кроме нас. Мы их следы видели.

– Я, конечно, все замаскировал, насколько смог, – продолжил Упырь. – Дерн на место вернул, ветками присыпал, грязью замазал. Но, Сеня, так долго не протянется. Они ж тупые и жадные. Придут завтра, опять накопают и бросят. День-два – и часовые заметят ямы. Поставят пост, и накроется наша свинцовая жила. А то и нас попробуют там подстеречь.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Может, встретить их там? – предложил Упырь, доставая из сапога тяжелую свайку и поигрывая ею. – Ночью. И ноги переломать? Чтоб до вала не дошли?

В его голосе звучала такая холодная, спокойная угроза, что я понял: он это сделает с удовольствием. За всю ту грязь и страх, что они натерпелись сегодня.

– Встретим, – пообещал я ледяным тоном. – Обязательно встретим. Вал общий, а свинец – наш. Тесно нам становится на одной грядке. Но не сегодня.

Я посмотрел на измученных парней.

– Сегодня нам силы для другого нужны. А с Кремнем мы разберемся. – Я выдохнул, загоняя ярость поглубже, и добавил тихо, но твердо: – Погодите падать. Спать будете потом. Сейчас слушать надо.

Кот и Упырь замерли, покачиваясь от усталости. В глазах Упыря читалось глухое раздражение – мол, имей совесть, командир. Но Кот, несмотря на трясущиеся руки, смотрел с интересом. Вор есть вор.

– Знаю, что на ногах едва стоите. Но гутен морген ждать будет.

Я вкратце, рублено обрисовал расклад: квартира, утренние часы, открытая дверь, спящие хозяева. Деньги в секретере.

– С шести до семи утра, – подытожил я. – Времени вагон. Но есть загвоздка. Секретер заперт. Замок немецкий, с секретом.

Я сунул руку в карман и вытащил стальные загогулины.

– Держи, – протянул я их Коту. – Это тебе.

Тот машинально взял инструменты. Грязными, сбитыми пальцами пощупал закаленную сталь, проверил упругость «натяга», оценил изгиб «крючка». И в его глазах, только что мутных от усталости, вдруг вспыхнула искра. Профессиональная.

– Немецкий, говоришь… – Кот повертел отмычку. – Тугие они. Там пружины злые.

– Ломать замок нельзя, шума много. Нужно чисто сработать.

Кот криво усмехнулся, размазывая глину по щеке. В этой ухмылке проступило что-то хитрое, задумчивое, почти философское.

– Знаешь, Сеня… – протянул он, глядя на отмычку как на драгоценность. – Я видел, как ты тогда замки открывал. Да подумал, это ж можно, наверно, любой замок ну… открыть. Ключ – он ведь для хозяина. Он рабство. Потерял ключ – и ты не хозяин больше. А вольному человеку ключ не нужен. Ему вот такая проволочка нужна. И тогда весь мир – твой дом.

Он хрипло, тихо рассмеялся.

– И начал пробовать. Иногда получается, иногда нет… Но когда щелкает – это, брат, музыка.

Кот сжал отмычки в кулаке. Рука его, до этого дрожавшая, вдруг замерла. обрела твердость.

– Попробую, – выдохнул он. – Немец, конечно, хитрая сволочь, но и мы не лаптем щи хлебаем. Ради такого дела… вскрою.

– Добро, – кивнул я. – Отдыхайте, час точно есть. Я разбужу.

В пять тридцать, когда серая мгла за стенами сарая стала чуть прозрачнее, я толкнул Кота в бок.

– Подъем, землеройки. Война зовет.

Он не застонал, нет. Открыл глаза сразу – мутные, красные, но вполне осмысленные. Упырь сел рядом, хрустнув шеей, и мрачно уставился в пространство, собирая себя по кускам.

– Вставайте. Времени в обрез, – торопил я. – И рожи отмойте. Вы сейчас на леших похожи, а нам в приличное общество идти. Работаем тонко, вид должен быть… ну, хотя бы не пугающий.

Пока парни молча и деловито поливали друг друга ледяной водой из ведра, сбивая корку семеновской глины, я сидел на ящике и медитативно протирал тряпочкой темный аптекарский флакон.

Chloroformium.

Жидкость внутри маслянисто плескалась.

Кот, мокрый, дрожащий от холода, но уже отмытый до приемлемого состояния, подошел ко мне. Он вытирал руки о штаны, разминая пальцы.

– Ну что, Сеня, – тихо спросил он, глядя на пузырек. – Идем?

– Идем.

– Секретер, значит… – Кот задумчиво пожевал губу. – Я пока спал, все думал. Замок-то я вскрою, если там не сейф. Инструмент твой – вещь. Но расклад, Сеня, гнилой.

Он говорил спокойно, без нытья.

– В чем гниль? – спросил я, хотя и сам знал ответ.

– Это не прихожая, где схватил и беги.

Кот посмотрел мне в глаза.

– Если разбудим кого, можем не успеть ноги сделать. Нас там и повяжут. Каторга.

– Верно мыслишь, – кивнул я. – Риск предельный. Но и куш, Кот, не чета пальто из передней.

– Это хорошо. Как мы заткнем-то? Подушкой? Шуметь нельзя.

– Нет, – покачал я головой. – Никакой мокрухи. Мы чтим уголовный кодекс. У нас есть наука.

Я поднял пузырек с хлороформом на уровень глаз.

– Что это? – Кот принюхался. – Эфиром тянет.

– Почти. Хлороформ.

– Это чем доктора людей морят, чтоб резать не больно было? – догадался Упырь.

– Именно. Гениальная вещь. Капнем на тряпочку, поднесем к лицу – аккуратно, без насилия. И будут спать как младенцы. Глубоко и сладко. Даже если мы в комнате плясать начнем с бубном – не проснутся.

Я увидел, как напряжение отпускает Кота.

– Точно не проснется? – уточнил он деловито.

– Гарантирую. У нас будет минут десять полной тишины. Тебе хватит на замок?

Кот усмехнулся, разглядывая свои сбитые, но все еще ловкие пальцы.

Я спрятал пузырек во внутренний карман.

Кот надел картуз, поправил его лихим, привычным жестом. В его осанке появилась та самая наглая, воровская уверенность.

– Ну, раз наука на нашей стороне… – хмыкнул он. – Тогда веди, профессор. Пощупаем мы это немецкое качество.

– С богом, – буркнул Упырь.