Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Я нашел спуск к воде недалеко от Литейного моста, там, где гранитные ступени уходили прямо в темную, холодную глубину. Место было укромное, скрытое от глаз прохожих на набережной выступом стены.

Стянув сапоги и одежду, я остался в одних портках. Ветер с реки приятно холодил кожу.

Вода обожгла. Нева даже в жару оставалась ледяной, серьезной рекой. Я с фырканьем окунулся с головой, чувствуя, как течение пытается снести.

Тер тело пучком жесткой травы вместо мочалки, скреб кожу песком, вымывая въевшуюся пыль подвалов и чердаков. Это был не просто ритуал чистоты. Я будто шкуру менял. Смывал с себя запах страха, нищеты, уличного Сеньки.

Чтобы говорить с серьезными людьми, нужно чувствовать себя человеком.

Выбравшись на нагретые солнцем камни, я сидел и сох, подставив лицо ветру. Рубаху простирнул и расстелил на камнях – на таком солнце и ветру высохнет за полчаса.

Мимо по реке проплыла баржа, груженая дровами. На палубе мужик в красной рубахе пил чай из блюдца. Спокойно, размеренно.

«Вот так и мы будем, – подумал я, глядя на него. – Спокойно. Без суеты. Не украл – и беги, а сделал дело – и получил монету».

Когда я оделся, рубаха пахла речной свежестью. Волосы, приглаженные пятерней, еще хранили влагу. Я застегнул ворот. В отражении темной воды на меня смотрел уже не босяк, а вполне приличный молодой человек, пусть и бедно одетый, но опрятный. С таким можно говорить.

Остаток дня я убил, просто шатаясь по городу. Не по подворотням, а по широким улицам. Наблюдал. Смотрел, как держатся приказчики, как торгуются мелкие лавочники. Мне нужно было поймать этот ритм, интонацию.

Вечером мы с Кремнем, Сивым и непонятно на кой хрен увязавшимся с нами Рыжим, захватив товар, отправились к типографии. Грачик должен был поговорить с начальством, так что имелся смысл уже сейчас хотя бы показать объём. А при удаче и закрыть сделку.

Минут тридцать мы искали эту типографию, а когда нашли, принялись ждать, не пытаясь зайти.

В этот момент лязгнул засов, железная дверь со скрежетом отворилась, выпустив во двор нарастающий гул работающих машин.

На пороге возник Грачик. Весь в саже, фартук перекручен, лицо черное, как у негра, но глаза горят лихорадочным, важным блеском. Присмотревшись, махнул рукой, подзывая нас, и тут же подобострастно отступил в сторону, пропуская главного.

В дверном проеме появилась массивная, почти квадратная фигура, обтянутая жестким кожаным фартуком. Очки сдвинуты на лоб, рукава закатаны, открывая мощные, волосатые руки, черные от въевшейся типографской краски.

– Вот, Карл Иванович, эти ребята, что я говорил! – жалким тоном проблеял Грачик, кивая в нашу сторону.

Карл Иванович не стал тратить время на приветствия. Подошел вплотную, обдав нас запахом машинного масла и табака, окинул презрительным взглядом.

– Ну? – скрипучим, с заметным акцентом голосом спросил он. – Где ваши «самородки»? Показывай.

– Извольте. Все в лучшем виде! – произнес я, кивая Сивому. Тот кряхтя развязал горловину мешка.

Немец, а может, чухонец или обрусевший швед, черт их там разберет, наклонился, запустил черную пятерню внутрь. Выудил один из наших самодельных слитков, неровный, но увесистый.

Взвесил в руке, хмыкнул. Потом достал из кармана фартука нож и с силой, с хрустом провел по грани. Стружка блеснула в свете, падавшем из двери.

Поднес к глазам, щурясь.

– Грязноват, – пробасил он, брезгливо бросая слиток обратно. Звякнуло глухо, как и положено свинцу. – Жесткий. И песок попадается. На мелкий кегль такое не пустишь – литеры крошиться будут.

Он выпрямился, вытирая руки о фартук.

– Только на шпоны да на пробелы. Мусор, одно слово. Рубль дам за пуд. И то из жалости, чтоб вы горбы зря не ломали, назад тащивши.

Вот только я знал цену нашему товару.

– Три рубля за пуд, – отрезал я, глядя немцу в переносицу. – И ни копейкой меньше.

– Ишь ты. – Карл Иванович насмешливо прищурился. – Торговаться вздумал? Щенок, ты мне условия ставить будешь? Да я сейчас дворника кликну…

– Кличьте, – я кивнул Сивому. – Завязывай, уходим. В другое место, где мастер поумнее сидит. Который знает, что в лавке чистый гарт по четыре с полтиной идет, да и того не сыщешь днем с огнем. А ежели надо сурьмы поменьше – добавить в тигель чистого свинца, да и все дела.

Это был чистой воды блеф.

Он засопел. Пожевал губами.

– Стоять, – буркнул, когда Сивый уже взялся за лямку. – Черт с вами, босяки. Два рубля с полтиной. Но чтоб возили исправно! Раз в неделю – как штык! Пропустите срок – другого найду.

– Будет, – кивнул я. – Деньги вперед.

Карл Иванович скривился, но полез в недра своего кожаного облачения. Вытащил пухлый, засаленный кошель.

Мешки перекочевали к порогу цеха. Сивый с облегчением расправил плечи, хрустнув суставами.

В мою ладонь легли деньги: трешницы, рубли, плюс горсть тяжелой меди.

Итого – семь рублей пятьдесят копеек.

– Свободны, – бросил метранпаж и, подхватив мешки с легкостью, которой позавидовал бы наш Сивый, скрылся за дверью.

Мы остались в темном тупике.

– Грачик, – подозвал я.

Парень подошел, переминаясь. Он все еще не верил.

Не мелочась, я полностью отдал ему всю медь – пятьдесят копеек.

– Держи. Твоя доля.

Он уставился на монеты в грязной ладони.

– Сеня… – прошептал он. – Это ж…

– Раз даю – значит, заработал, – жестко сказал я. – Ты теперь наш человек внутри. Слушай, смотри. Что говорят, что планируют. Если что – дай знать. Усек? И не болтай мне!

– Понял! – Грачик сжал кулак, и зубы его сверкнули в улыбке на чумазом лице. Он впервые чувствовал себя не лохопетом, а дельцом. – Могила!

Он кивнул и юркнул обратно в цех, к своим станкам, но спина его уже не была такой сутулой.

Я сунул деньги во внутренний карман, поближе к сердцу. Радости не было.

Семь рублей… Плюс то, что у нас уже было. Неплохо, конечно. Даже если часть прогуляем – хватит на еду на несколько недель.

Но в голове все еще звучали слова Спицы о голоде в приюте. Надо еще им помочь. Опять же, студент Костя. Поэтому имеющихся денег было мало. Катастрофически мало!

– Ладно, пошли, – бросил я, ускоряя шаг. – Не время праздновать.

Глава 5

Глава 5

На чердак мы поднялись в тишине. Сивый пыхтел, как загнанная лошадь, Рыжий едва переставлял ноги, цепляясь за перила.

В нашей «берлоге» царил тяжелый, спертый дух. Пахло едким дымом от костра. Парни выложились по полной. Ночью горбатились на валу с лопатами, а днем плавили добычу в слитки, глотая дым. Сейчас они были похожи на мертвецов, которых забыли закопать.

Штырь и Бекас дрыхли без задних ног прямо на полу, даже не расстелив тряпье. Руки у Штыря были черные от копоти, на щеке – ожог. Но стоило скрипнуть дверной петле, как он дернулся. Инстинкт уличного пса сработал быстрее усталости.

Он с трудом разлепил воспаленные, красные от дыма глаза.

– Ну? – хрипло каркнул он, поднимаясь. – Сговорились? Не томи, Пришлый.

Остальные тоже зашевелились, поднимая лохматые головы.

Я молча прошел к перевернутому ящику. Кремень тяжело опустился рядом, утирая пот со лба. Я сунул руку за пазуху и одним движением выгреб все на доски.

Звон монет и шелест купюр в тишине чердака привлекли еще больший интерес.

Рубли, полтинники, гривенники, горсть меди. Семь с полтиной от метранпажа плюс остатки от Старки. Четырнадцать рублей с продажи чая, со срезанных кошельков пять рублей с мелочью. Я, конечно, потратился, но все равно осталось преизрядно. Двадцать девять рублей с мелочью. Для этих пацанов, привыкших считать копейки, это не просто куш. Это сокровище царя Соломона.

Штырь подался вперед, облизнув потрескавшиеся губы. Его трясло – то ли от недосыпа, то ли от жадности.

– Живем, братва! – выдохнул он. – Вот это фарт! Ну, Пришлый… Озолотил! Сейчас пожрем по-человечески! Водки возьмем, мяса, выспимся на перинах…

Его черная рука потянулась к деньгам.

Я ударил по ней. Жестко.

Улыбка сползла с лица Штыря.

– Делить будем, – спокойно сказал я.

– Верно, делить! – радостно поддакнул проснувшийся Бекас. – По справедливости!

– Именно, – кивнул я.

Я отсчитал полтора рубля мелочью. Сдвинул эту кучку на край ящика.

– Это – на котел. Завтра купим крупы, хлеба, сала. И в баню сходите все, а то за вшивеете.

Остальную гору: серебро и бумажки – сгреб обратно в кулак и демонстративно сунул в карман.

– А это – в общак.

На чердаке повисла тишина. Штырь замер. Его лицо, и так серое от усталости, потемнело.

– Ты чего? – тихо спросил он, и голос его задрожал. – Ты чего творишь?

– Капитал коплю, – отрезал я. – На дела разные. Опять же, зима на носу. Прожрем сейчас – сдохнем потом.

– Да пошел ты со своей зимой! – вдруг взвизгнул он. – Мы не спим, спины гнем!

Он ткнул черным пальцем мне в грудь, оставив грязный след на чистой рубахе.

– Мы ночью землю грызли! Днем у костра жарились, свинцом дышали, пока ты прохлаждался! У меня руки в волдырях, спина не гнется! А ты все в кубышку⁈

Штырь шагнул ко мне, его трясло от бешенства и обиды. Это была правда – его правда. Он пахал как вол, а «барин» забрал кассу.

– Ты нас за кого держишь? Дай долю! Я выпить хочу! Имею право, заработал!

– Ты, Штырь, пасть захлопни. – Я говорил тихо. – Ты горбатился? Да. А кто договорился? Кто сбыт нашел? Если бы не я, ты бы эти слитки сейчас под подушкой прятал и с голоду пух.

– Ты вор! – заорал он. – Кремень! Ты чего молчишь⁈

Он резко повернулся к атаману.

– Кремень, скажи ему! Мы ж с ног валимся! А он все себе⁈

Атаман сидел неподвижно, глядя на жалкую горсть мелочи. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он устал не меньше Штыря. Ему тоже хотелось водки, хотелось упасть и забыться. Но…

– Кремень! – требовательно рявкнул Штырь.

Атаман медленно поднял на него налитые кровью глаза.

– Пришлый дело говорит, – глухо, через силу выдавил он.

Штырь задохнулся от возмущения.

– Чего?..

– Дело говорит. Пропьем сейчас – завтра опять лапу сосать. У Пришлого голова варит. Деньги – на дело. Да и откупаться, случись чего. Я в дядин дом не хочу!

Я выдохнул. Кремень выдержал.

– Хочешь свою долю сейчас? – Я выудил из котловой кучи двадцать копеек и швырнул на ящик. – Забирай. Иди в кабак, нажрись. Но назад хода нет. Если берешь деньги сейчас – ты больше не с нами. Живешь своим умом.

Монета звякнула и замерла.

Штырь смотрел на нее. Двадцать копеек. Или… или остаться в доле.

– Подавись… – прошипел он с лютой ненавистью. – Ладно. Твоя взяла.

Он резко развернулся и, шатаясь от усталости, ушел в темноту угла, упав на тряпье лицом вниз.

– Вот и славно. – Я сгреб мелочь и протянул Кремню. – Держи. Завтра выдашь на еду. А я спать.

Конфликт был погашен, но не ситуация.

Интерлюдия

Ночь на старом валу была темной, хоть глаз выколи.

Раздавалось только тяжелое дыхание и глухой, чавкающий звук лопат, вгрызающихся в слежавшуюся землю.

Штырь копал зло, остервенело. Вгонял штык в грунт так, словно это было брюхо Пришлого. Рядом пыхтел Бекас, а чуть поодаль возился Кот, выбирая из отвала тяжелые серые катышки.

– Почти тридцатник… – прошипел Штырь, вытирая пот грязным рукавом. – Сука, целковых. А нам – по двадцать копеек? Да на баню?

Он сплюнул в яму.

– Я эти двадцать копеек ему в глотку забить готов.

Бекас, опершись на черенок, испуганно оглянулся в темноту.

– Тише ты, Штырь… Услышит кто.

– Кто услышит? – огрызнулся тот. – Шмыга? Вон он, торчит на бугре, как суслик. Ветер от нас, ни хрена он не слышит.

Штырь кивнул в сторону силуэта, маячившего метрах в пятидесяти, на самом гребне вала. Шмыгу отправили на шухер – следить. Пацан стоял честно, вглядываясь в темноту, и даже не подозревал, что за его спиной делят шкуру неубитого медведя.

– Слышь, Штырь. – Кот подошел ближе, прижимая к груди горсть свинцовой картечи. – А может, позовем его? Пацан он шустрый, таскать поможет. Быстрее управимся.

– Ага, щас. – Штырь криво усмехнулся, кашляя в кулак. – Разбежался. Ты ему слово скажи – он через пять минут, поди, все и перескажет.

– С чего бы? – удивился Бекас. – Он же наш.

– Был наш, – отрезал Штырь. – А теперь он пес цепной. В рот этому Пришлому заглядывает, как боженьке. Тьфу, смотреть противно.

Штырь шагнул к подельникам, понизив голос до змеиного шепота:

– А кто он такой, этот Пришлый? Откуда взялся на наши головы? Пришел да командует… Мы здесь годами выживали, а он – барин нашелся. «Капитал коплю»… Знаю я эти капиталы. Наберет общак потуже – и свалит. Ищи ветра в поле. А мы тут сдохнем.

Бекас переступил с ноги на ногу. Зерно сомнения упало куда надо.

– И что делать-то? – спросил он. – Свинец-то ему нести ж. Утром спросит.

– Ему – пуд снесем, чтоб не гавкал, – прищурился Штырь. – А остальное – себе в карман. Сами продадим, уж найдем кому!

– Так дешево берут, – засомневался Кот. – Полтину за пуд, не больше.

– Зато это наша полтина! – рявкнул шепотом Штырь, хватая Рыжего за грудки. – Понимаешь, дурья башка? Ни с кем делить не надо! Ни в какой «общак» сдавать не надо. Нарыл, сдал, получил – и в карман. Хочешь водки? Хочешь жрать от пуза? Прямо сейчас, а не когда Пришлый решит.

Бекас сглотнул, представив хрусткую булку и кусок мяса.

– А если Пришлый узнает? – пискнул он. – Кремень башку оторвет.

– А как он узнает? – ухмыльнулся Штырь. – Шмыга не слышит. Мы ему скажем, что мало накопали, земля, мол, твердая. А товар я в нычке припрячу, пока вы дрыхнуть будете. Снесу на продажу сам.

Он обвел взглядом подельников.

– Короче. Кто со мной – тот при деньгах и при воле. Кто нет – идите дальше Пришлому сапоги лизать за корку хлеба. Ну?

Бекас переглянулся с Рыжим.

– Мы с тобой, Штырь, – выдохнул Бекас. – К черту Сеню. Своя рубаха ближе.

– Вот и лады, – оскалился Штырь. – Давай, налегай на лопаты. Пока наш «сторожевой пес» там ворон считает, мы себе на жизнь заработаем.

Он с ненавистью вогнал лопату в землю, представляя, как утрет нос этому выскочке. План был прост и надежен, как булыжник. И никакой Пришлый ему не указ.

Интерлюдия

Отдельный кабинет трактира «Лондон», который знающие люди прозвали аквариумом, напоминал дорогую, но душную бонбоньерку. Тяжелые бархатные портьеры вишневого цвета наглухо отсекали суету общего зала, а толстые стены гасили пьяный рев и надрывные переборы цыганских гитар, превращая их в далекое, ненавязчивое гудение.

Здесь царила тишина, густо замешанная на запахе дорогого турецкого табака, сладких духов и жареного мяса.

За накрытым столом сидел Козырь.

Ему было не больше двадцати семи, но в той вальяжной небрежности, с которой он откинулся на спинку стула, чувствовалась уверенность хищника, давно подмявшего под себя лес. Одет он был с купеческим, даже вызывающим шиком: жилет в мелкий цветочек плотно обтягивал торс, из-под него выглядывала белоснежная сорочка с накрахмаленным воротом, а под столом поблескивали лаковые сапоги.

Красивое лицо с тонкими, напомаженными усиками-щеточкой портил лишь один изъян – белесый, рваный шрам на скуле, тянувшийся к самому уху. Память о том, что путь наверх по головам редко бывает бескровным.

Козырь ужинал. Неторопливо, с подчеркнутой, почти театральной «культурностью» он орудовал серебряными ножом и вилкой, разделывая истекающую жиром стерлядь в белом вине. Он не рвал мясо зубами, как делала это шпана в кабаках Лиговки, а аккуратно отделял кусочек, макал в соус и отправлял в рот, смакуя и растягивая удовольствие.

В углу кабинета, сливаясь с густой тенью драпировки, неподвижной глыбой застыл Рябой. Ближник Козыря, его тень и кулак. Лицо Рябого казалось вылепленным из грубой глины пьяным скульптором: шрам, рассекающий верхнюю губу, и отсутствующая половина уха делали его похожим на старого бойцового пса, который дремлет, но готов вцепиться в глотку по первому свисту хозяина.

В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук был тихий, униженный, словно с той стороны просилась побитая собака.

Рябой лишь скосил тяжелый, налитый кровью глаз на хозяина, но с места не сдвинулся.

Козырь даже не обернулся. Он аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой, сделал глоток вина и негромко бросил:

– Войди.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, комкая в руках шапку, бочком протиснулся Степан Пыжов.

Вид у маклака с Сенной был жалкий. Обычно наглый, вертлявый и крикливый, сейчас он выглядел побитой собакой. Сюртук был в пыли, лицо отекло и напоминало переспелую сливу, а глаза… Белки глаз Пыжова были пугающе красными, воспаленными. Из носа текло, и маклак то и дело шмыгал, утираясь рукавом, размазывая по щекам грязные слезы.

Он замер на пороге, не смея пройти дальше на ковер, и затравленно покосился на темный угол, где дышал Рябой.

– Дозволь слово молвить, Иван Дмитрич… – заскулил Пыжов, наконец решаясь опустить свой зад на самый краешек стула. – Защити, отец родной! Разорили ироды, по миру пустили!

Козырь даже бровью не повел.

Он аккуратно, хирургическим движением отделил кусок белого мяса от кости, макнул в соус и отправил в рот. Прожевал, глядя куда-то сквозь маклака.

Пыжов, видя такое равнодушие, затрясся всем телом, и обида прорвала плотину страха.

– Я ж тебе трель плачу! – Голос его сорвался на визг, заставив пламя свечей дрогнуть. – Исправно плачу, Иван Дмитрич! Копейка в копейку, каждое первое число! А тут… Средь бела дня! В центре рынка!

Он всхлипнул, размазывая по лицу мутную влагу.

– Налетели, как саранча… Я и охнуть не успел! Глаза запорошили дрянью какой-то… жгучей, спасу нет! До сих пор печет, будто углей насыпали. Кошель срезали, товар унесли… Все, что было, все подчистую!

Козырь медленно, с ленцой проглотил кусок. Вытер уголки губ салфеткой. Его абсолютно не трогало горе Пыжова.

– Не визжи, Степка, аппетит портишь, – тихо, но так, что у маклака перехватило дыхание, произнес он. – Кто такие?

Козырь наконец поднял взгляд на собеседника. Холодный, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия.

– Местные? – спросил он. – Жиганы с Лиговки балуют? Или кто залетел?

Пыжов шмыгнул носом, боязливо косясь на Рябого в углу.

– Не знаю, Иван Дмитрич… – жалко прогундосил он. – Не признал я их. Вроде неместные… Мелкие какие-то, шустрые, как бесы. Лица тряпками замотаны, одни зенки сверкают.

– Мелкие… – задумчиво повторил Козырь, вертя в пальцах вилку.

– Истинно так! Но злые! Дрянью этой своей кидались так, что и не вздохнуть. Я пока глаза продирал, их уж и след простыл. Только ветер свищет.

Козырь медленно, с тягучей ленцой отложил вилку. Звон серебра о край фарфоровой тарелки прозвучал в тишине кабинета, как щелчок взводимого курка.

– Это интересно, – негромко произнес он, словно пробуя ситуацию на вкус. – Весьма интересно.

Пыжов замер, боясь дышать.

– Обычно шпана не мудрствует, – продолжил Козырь, разглядывая свои ухоженные ногти. – У них все по-простому. Схватил и беги. Мозгов там как у курицы, да и то безголовой. А тут… удумали. Мать ее.

Он перевел взгляд на маклака. В глазах Ивана Дмитриевича больше не было скуки. Там разгорался холодный, злой огонек. И злость эта была направлена вовсе не на тех, кто обидел Пыжова. Плевать ему было на слезы барыги и его убытки.

Козырь злился за себя.

– Значит, завелись на моей земле, – тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе проговорил он. – Сами по себе, без спросу мают. Ко мне на поклон не пришли, не уважили. Ходят тут, как у себя дома…

Он резко скомкал салфетку и швырнул ее на стол.

– Это, Степа, непорядок. Это уже не просто налет. Это плевок. Мне в лицо плевок, – процедил Козырь, и лицо его на мгновение исказилось, шрам на скуле налился кровью.

Пыжов вжался в стул, чувствуя, как от Козыря пошла волна тяжелой, давящей силы.

– Если я сейчас это проглочу, – Козырь говорил уже не с Пыжовым, а сам с собой, рассуждая вслух, – скажут, слаб Козырь, у него под носом мелочь пузатая хозяйничает.

Он тяжело оперся кулаком о столешницу.

– Страх потеряют. А без страха, Степка, на Сенной порядка не будет.

Козырь повернулся к темному углу.

– Рябой!

Мужик шагнул из тени на свет, и его изуродованное лицо стало еще страшнее.

– Свистни «летучим», – приказал Козырь. Пусть найдут.

Он начал загибать пальцы, перечисляя приметы:

– Искать пацанву. Возраст – щенячий, но зубы уже есть. Торгуют, скорее всего, краденым, что у этого олуха взяли.

Козырь на секунду задумался, вспоминая слова Пыжова о дряни.

– Вожак у них молодой, дерзкий. С головой дружит, смесями балуется. Вот он мне и нужен.

– Кончать? – глухо спросил Рябой, хрустнув пальцами.

– Нет. – Козырь покачал головой. – Найти и привести ко мне. Живым. Я хочу посмотреть. Может, он толковый малый, пригреем, а если дурак или гонору много…

Он не договорил, но жест был красноречивее слов – большой палец указал вниз, в сторону воображаемой воды.

– … тогда в Фонтанку. Ракам на корм.

Рябой коротко кивнул и, тяжело ступая, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась бесшумно, словно отсекая приговор.

В кабинете остались двое. Пыжов, поняв, что аудиенция окончена, заерзал на стуле. Ему было страшно, но жадность, вечная спутница маклака, сверлила мозг. Он потерял сорок рублей – огромные деньги. И уходить с пустыми руками ему не хотелось.

– Иван Дмитрич… – заискивающе начал он, комкая в потных ладонях шапку. – А как же… это… на подъем?

Козырь, который уже снова взялся за вилку, замер.

– Что «на подъем»? – переспросил он вкрадчиво.

– Ну… – Пыжов сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. – Разорили ведь подчистую. Торговать нечем. Может, ссудишь малую толику? Я отдам, Иван Дмитрич, вот те крест, отдам!

Козырь медленно повернулся к нему. На его губах заиграла ласковая, почти отеческая улыбка, от которой у Пыжова кровь застыла в жилах.

– Степка, Степка… – протянул он, качая головой, как неразумному дитяти. – Ты, кажется, местом ошибся.

Он наклонился вперед, и глаза его стали колючими.

– Ты сам прозевал, сам подставился. Это твой урок, Степа.

Козырь указал вилкой на дверь.

– Иди. Иди и торгуй. Крутись, занимай, отрабатывай. А ко мне с протянутой рукой больше не ходи.

Пыжов, побледнев до синевы, вскочил со стула.

– Понял, Иван Дмитрич! Все понял! Не гневайся!

Он поднялся, попятился, кланяясь на каждом шагу, и выскочил за дверь, едва не прищемив себе полу сюртука.

Козырь остался один. Подцепил кусок остывшей стерляди, отправил в рот и медленно прожевал.

– Дерзкий… – усмехнулся он в тишину. – Ну, давай знакомиться.