Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Глава 15

– Повара сбежали, каша сама в рот не прыгнет.

Тишина.

На меня уставились десятки глаз. В них читалось не только голодное ожидание, но и откровенная оторопь. Еще бы! Только вчера я был для них просто Сенькой, одним из многих, таким же бесправным сиротой, которого мог выпороть любой дядька. А сегодня стою посреди зала, раздаю приказы, и – что самое удивительное для них – взрослый воспитатель Владимир Феофилактович молча маячит у меня за спиной. В их иерархии мира произошел сбой, и я стал его эпицентром.

– Расклад такой, – продолжил я, жестко рубя воздух ладонью. – Кто хочет сегодня обедать – делает шаг вперед. Кто хочет ждать у моря погоды и питаться святым духом – сидит дальше. Кто смел – тот и съел. Не потопаешь – не полопаешь. Нужны работницы на кухню. Готовить на всех!

Секунда замешательства. Девочки переглядывались, шептались.

От стены отделилась тонкая фигурка. Даша. Она шагнула вперед, глядя исподлобья, но твердо.

И тут сердце кольнуло. Это было странное, тонкое и щемящее чувство, возникшее где-то под ребрами. Словно далекое эхо чужой памяти. Как я, точнее Сенька, тайком таскал ей леденцы и краснел, встречаясь взглядом на прогулке или по дороге в церковь.

Он был к ней неравнодушен.

Тряхнул головой, отгоняя не вовремя нахлынувшее наваждение. Сантименты сейчас – непозволительная роскошь.

– Я готова, – тихо сказала Даша. – И умею готовить. Мама учила… до того как…

– Хорошо, – кивнул я, стараясь говорить по-деловому, но голос предательски смягчился.

– Будешь главной на кухне, хозяйкой. Бери себе в помощницы трех девчонок покрепче, с кем сговоришься. Остальные – на мытье котлов и уборку столовой. И чтоб блестело, как у кота… когти.

Мы прошли на кухню. Здесь царило запустение. Холодная плита, немытые, загаженные кастрюли, пустые полки, гулкое эхо.

Я сунул руку в карман и выложил на грязный стол четыре рубля мелочью и бумажками. Даша смотрела на деньги как загипнотизированная. Для нее, привыкшей, что финансами распоряжаются только взрослые, это было еще одним доказательством того, что я в праве говорить и отдавать приказы.

– Вот бюджет, – сказал я, стараясь не смотреть на деньги слишком тоскливо. – Бери помощниц и идите на рынок. Из парней кого прихвати, чтобы таскали и вас не обижали.

– Что покупать, Сеня? – Она смотрела мне в рот, ловя каждое слово.

– Мяса не бери – дорого, не потянем. Бери костей на навар – они копейки стоят, а бульон будет жирный. Капусты самой дешевой, хоть свежей, хоть квашеной. Пшена или перловки. Сала кусок, самого бросового, для сытности. И хлеба черного, вчерашнего – он дешевле, а в щах размякнет. Потянешь?

– Сделаю, – кивнула Даша, сгребая деньги в кулачок. – Будут щи. Обещаю.

– Вперед! – И покосился на Анну Павловну. – Я надеюсь, вы присмотрите за воспитанницами на кухне?

– Непременно… сударь! – кивнула она, с сомнением смотря в ответ.

– Прекрасно. Владимир Феофилактович, пойдемте вниз. Теперь нам нужна мужская сила.

На первом этаже, в мужском отделении, в коридоре я отловил Вьюна и Мямлю.

– Ты, Шаляпин, – ткнул я пальцем в певчего, – и ты, дружок. Берите еще троих лосей поздоровее. Ипатыч покажет, где ведра. Воды натаскать полную бочку. Потом плиту разжечь.

– А топить чем? – резонно спросил Вьюн, оглядываясь на воспитателя, словно ища у него защиты от моего самоуправства. – Дровяник пустой.

– А голова тебе на что? – рыкнул я. – Во дворе забор старый видел? Гнилой, покосился. Вот его и в топку. В сарае рухлядь всякая. Чтобы через час бочка была полная и дрова заготовлены. Девчонки с рынка придут – растопите. И это… Девочек на кухне не обижать. Узнаю – отмудохаю так, что Жига вам добрым зайчиком покажется. Кстати, а где он?

– Силантий теперь живет при мастерской Глухова! – пояснил Владимир Феофилактович, поморщившись, услышав мой «французский».

– Ну и хрен с ним. Ну, чего стоим? Метнулись живо!

Парни, видя, что воспитатель рядом молчит, мнется и не возражает, сорвались с места.

Пока кухня запускалась, я, махнув рукой семенящему следом Владимиру Феофилактовичу, зашел в административный зал.

Здесь пахло пылью и старыми чернилами.

– Сеня, вы что ищете? – робко спросил воспитатель, видя, как я по-хозяйски выдвигаю ящики стола.

– Инструменты, – буркнул я.

Нашел. Пачка плотной, желтоватой казенной бумаги с водяными знаками. Отлично, выглядит солидно. Несколько стальных перьев. Пузырек с чернилами – почти полный.

Без особых разговоров я сгреб трофеи.

– Сеня, зачем вам казенная бумага? Это же для отчетов…

– Отчеты кончились, учитель, – усмехнулся я, пряча добычу за пазуху. – Теперь начинается эпистолярный жанр. Будем писать «письма счастья».

– Кому?

– Спонсорам, на добровольно-принудительных началах. Привлекать инвестиции. Ладно. Мне пора. Дайте еще ключи, чтобы я… Впрочем, не надо, – оборвал я себя, вспомнив, что легко могу и с черного хода зайти.

– Арсений, постойте. Мне нужно с вами поговорить.

Я обернулся. Воспитатель теребил пуговицу на сюртуке, глядя мне в переносицу.

– Я понимаю, положение наше отчаянное, и, как говорится, голод не тетка. Но прошу вас… умоляю. Не привлекайте воспитанников, и особенно девочек, к делам… сомнительного свойства. К тому, что может повредить их нравственности. И, ради бога, следите за языком. Эти ваши словечки… Это язык каторги и подворотен. Умоляю, не тащите эту грязь в их души.

Смотрел я на него и мысленно криво ухмылялся. Вот же моралист выискался!

– Нравственность, говорите? – тихо переспросил я, шагнув к нему обратно. – Владимир Феофилактович, вы их что, в оранжерее растите? Под стеклом?

– Но они же дети…

– Они уже не дети. Нет у них права на детство, забрали его, – жестко оборвал я. – Социализация мать ее.

– Социа… что? – не понял он.

– Закалка. Ваша задача – не уши им ватой заткнуть, чтоб они не дай бог не услышали нехорошего слова, а показать реально, как металл куется и чем пахнет улица. Они должны знать, где грязь, чтобы в нее не наступить. И не боятся нырнуть в нее с головой, если так надо для дела. Если это спасет жизнь.

Учитель уже открыл рот, но я продолжил, не давая ему вставить и слова.

– Мы покажем им все: и грязь, и кровь, и деньги, и разврат. И покажем, и расскажем… А уж они сами выберут – тянуться к свету или ковыряться в дерьме. Выбора без знания не бывает, учитель. Так что привыкайте. Им же легче будет, они не комнатные цветочки.

И, развернувшись, я вышел на крыльцо, оставив его переваривать. Сам же, опершись о стену, задумался, что еще надо сделать.

Минут через десять появилась Варя. Вид у нее был уже не такой брезгливый – комната с видом на сад и личной печкой сделала свое дело.

– Ну что, мадам «учитель шитья». Все устраивает?

– Я не «мадам». Все, да не все! – горделиво ответила она.

– Здрасьте – приехали. Что тебе опять не так?

– Ну, просто… Просто, Сеня, это тупик, – заявила она, нервно теребя ленту на шляпке. – Я разучусь. Кто сюда, в казенный дом, поедет шляпки заказывать? Я мечтала стать модисткой, как мадам Оливье на Невском. Но для этого практиковать надо. И когда мне учиться модам, если я буду сиротам портки штопать?

– Штопать портки – это пока, для начала, – парировал я. – А шляпки… Шляпки будут. Когда мы тебя раскрутим. Ну, сделаем известной то есть.

– И кто, скажи на милость, это устроит? – фыркнула она. – Ты?

– Не охренела ли ты часом, Варюшка? – протянул я по-доброму, глядя ей в глаза. – Может, ты уже модисткой стала. Когда ты в себя поверить-то так успела? Может, тогда в переулке, когда тебя там чуть не ссильничали. Или, может, когда Серж на тебя глаз положил и желтым билетом угрожал. Слушай сюда, мадам Оливье лиговского разлива.

Я начал загибать пальцы.

– Жалование – четыре рубля в месяц. Кстати, я тебе три дал, на комнату, которую ты сняла! Жилье – бесплатное. Еда – с общего котла, а Дашка должна готовить сносно. Итого чистыми у тебя на кармане – четыре целковых. На своей квартире ты столько отдавала только за угол с клопами. И дрова казенные… Опять же, ты меня знаешь: подкину разные штуки продавать, одежку перешивать. А если получится настропалить сироток шить что-то путное, что продать можно – тут вообще развернуться можно!

Варя закусила губу.

– Прости, – протянула она. – И спасибо, что заботишься. Ты хороший!

– Вот именно. А то найду китайца-портного, он мне за миску риса весь приют обошьет. Иж ты цаца, золотой колпак выискался.

– Я все поняла, сделаю.

– Вот и молодец, а то нос воротила.

Обернувшись, я свистнул Вьюну и Мямле, которые как раз закончили наполнять бочку и теперь вяло переругивались у забора, решая, где ломать.

– Эй, ломовые! Ходь сюды!

Парни подбежали, вытирая мокрые руки о штаны.

– Вы двое назначаетесь почетным эскортом. Надо перевезти вещи Варвары.

Вьюн расплылся в улыбке, почуяв возможность свалить за ворота, а Мямля просто шмыгнул носом, выражая готовность тащить хоть рояль.

Процессия выдвинулась на Гончарную.

Соседки сидели за столом и что-то шили.

– Ишь, прынцесса… – просвистела Прасковья в дырку меж зубов, когда Варя начала судорожно сгребать вещи. – Съезжает она… Ну валяй. Поглядим, как ты взвоешь через неделю.

– Не взвою, – буркнула Варя, запихивая в узел коробку с лоскутами. – А ты передавай привет Сергею Прокофьичу, как он опохмелиться изволит.

Прасковья поперхнулась и заткнулась.

Мы собрались быстро. Варя, Вьюн и Мямля, нагруженные узлами, вывалились в прихожую. Я шел замыкающим, теребя в кармане кастет.

И тут удача, которая, казалось, сегодня нам улыбалась, решила показать зубы. Дверь хозяйской квартиры с грохотом распахнулась. На пороге возник Серж. Барчук.

Зрелище было эпическое. Шелковый халат на голое тело распахнулся, явив миру впалую грудь и не самого свежего вида кальсоны в горошек. По роже этого типа было совершенно понятно, что похмелиться он не успел. От него разило так, что мухи падали на лету.

– Эт-то что за табор? – прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на Варе. – Куда намылилась… ик… потаскуха?

Варя вжала голову в плечи, пытаясь проскользнуть к выходу.

– А ну стоять! – взревел Серж, вдруг обретя пьяную прыть. – Ты мне за комнату должна! Отрабатывать кто будет⁈

Он сгреб Варю за руку, дернул на себя. Девчонка вскрикнула, коробка с лентами упала на пол, рассыпав по грязному паркету разноцветный шелк.

– Пусти! – взвизгнула она.

– Молчать, лярва! – брызгал слюной барчук.

Бить его в лицо было нельзя – останутся следы, мамочка поднимет вой, прибежит полиция.

Быстро шагнув вперед, я перехватил запястье Сержа, сжимавшее Варину руку. Достал кастет, наложил ему на костяшки кисти и двинул.

– А-а-а! – взвыл барчук, разжимая хватку и приседая от боли.

– Руки мыл? – ласково спросил я, глядя в его выкаченные от ужаса глаза.

– Т-ты кто⁈ – просипел он.

Резко оттолкнув его обратно в темное, воняющее перегаром нутро берлоги, я обернулся на пороге.

– Папка твой привет передает! Будешь себя плохо вести – встретитесь!

И, не желая продолжать дискуссию, захлопнул дверь прямо перед его носом. С той стороны послышался глухой удар и матерная ругань. Серж, видимо, не удержал равновесие.

– Ходу, – скомандовал я.

Быстро собрав рассыпанное, рванули. Вьюн и Мямля тащили узлы, оглядываясь на меня с благоговейным восторгом. Варя шла, размазывая слезы по щекам.

– Опозорил… – всхлипывала она. – «Лярвой» назвал… На весь дом орал… Теперь точно никто шляпку не закажет…

– Дура ты, Варя, – буркнул я. – И вообще, хватит пищать! Взрослая девушка…

Я шел чуть позади, и в моей голове, как в кассовом аппарате, щелкали цифры.

Дверь у Сержа хлипкая, держится на честном слове. Сам он пьян в лоскуты, сейчас рухнет досыпать и не проснется до обеда. Мамочка, судя по тишине, на службе или в отъезде.

А в прихожей, пока я «воспитывал» урода, успел заметить вешалку. На ней была шинель с бобровым воротником – вещь дорогая. И зеркало в золоченной раме. Да трость с серебряным набалдашником в углу.

У этого паразита есть деньги.

Остаток пути до казармы мы проделали молча – Варя шмыгала носом, парни пыхтели под узлами, а я раздумывал над сложившемся положением дел. Этот майорский сынок так и просится, чтобы ему дали по морде.

Сгрузив скарб в мезонине, я не стал разводить долгие прощания: время поджимало, а дел было невпроворот.

– Обустраивайся, хозяйка, – бросил на ходу, оставляя ее посреди новой жизни.

Выйдя за ворота приюта, глянул на небо. Солнце уже перевалило далеко за полдень. Надо бы часы завести… А то живу, как птица небесная, часов не наблюдая.

К Грачику соваться рановато, к студенту смысла пока нет. Значит, надо проверить, как там мои «волки», не разбежались ли с перепугу. Самому поесть, да и армию свою покормить не мешало бы.

По дороге я заглянул в мелкую лавку на углу Невского и Полтавской. Колокольчик звякнул, выпуская наружу дух пряностей и керосина.

– Два пеклеванных, – бросил я приказчику, указывая на черные кирпичи хлеба. – И колбасы. Вон той. Три… нет, десять фунтов!

Приказчик брезгливо подцепил вилкой серую, лоснящуюся жиром кишку. В народе этот деликатес звали «собачья радость». Делали ее из того, что постеснялись положить даже в дешевый зельц – из вымени, легких, требухи и чеснока, чтобы отбить запах. Зато это был чистый белок и калории.

– Заверните, – кивнул я. – Гулять так гулять.

Вернувшись в лодочный сарай, я застал оживление. Парни не сидели пнями: в углу, рядом с кучей пеньки, лежали два ржавых багра и моток вполне приличной веревки – явно приватизировали.

– Ну молодцы. Добытчики, – похвалил их, сваливая провизию на ящик. Налетай, – развернул я бумагу под восторженные возгласы.

Крупными кусками нарезал хлеб и колбасу. Парни ели жадно, давясь кусками, урча и облизывая пальцы. Кукла, наша новая штатная единица, получила шкурки и была на седьмом небе от счастья, виляя всем телом так, что я боялся, как бы ее не переломило пополам.

– Сивый, – обратился я к здоровяку, который жевал с обстоятельностью деревенского мужика. – Как поешь – бери лодку и на воду. Ходите вдоль берега, туда-сюда. Упражняйся. Понял?

– Понял, Сеня, – прогудел Сивый.

– Хорошо. Теперь слушай дальше. Возьми с собой Шмыгу. Он у нас, я смотрю, собачек любит. Наверно, они тоже должны его любить. Да, Шмыга?

– Так и есть. Завсегда меня псы не обижали! Даже самые злые! – гордо подтвердил сопляк.

– Ну вот. Смотри, значит, сюда, чего делать будешь. Подплываете к баржам да кидаете на них кусочки этой колбасы. Чтобы, значит, собак прикормить. Как псина колбасу сожрет и подобреет – подплывай ближе, погладь ее там, за ухом почеши. Ну и замечай, на каких баржах сумел с блохастой подружиться. Усек?

Сивый и Шмыга с пониманием покивали.

– Голова ты, Пришлый! Сделаем в лучшем виде!

– Ну и славно. Теперь другой вопрос. Совет держать будем.

Пацаны сгрудились вокруг. Десятки взглядов впились в мое лицо.

– Есть квартирка барская, работа непыльная.

Парни навострили уши.

– Хозяйский сынок, барчук, совсем берега попутал. – Я намеренно сгустил краски, чувствуя себя полковым комиссаром, повествующим о зверствах белогвардейщины. – Ведет себя неправильно. Пьет как не в себя, людей обижает.

В их глазах зажегся недобрый и азартный огонек.

– Надо бы его проучить, – задумчиво произнес я, глядя на темную воду в проеме ворот. – Чтоб знал. Вопрос – как? Предлагаю обсудить. Чтобы, значит, по справедливости.

– А чего тут думать? – Сивый хрустнул пальцами, и звук этот в тишине сарая прозвучал как выстрел. – Устроим ему амбу.

Оп-па! Слово «амба» в моем лексиконе означало «конец», «смерть».

– Амбу? – переспросил я холодно. – Это как? По голове и в Мойку?

– Ну… – Сивый замялся. – Зачем в Мойку? Мойка далеко. Просто приложить так, чтоб не встал. Сзади, по темечку. Или «темную» устроить.

– Не, ну нахрен. Отставить мокруху, – отрезал я. – Мы не душегубы. Без сильной нужды никого мочить не будем. Он, конечно, гнида, но убивать или инвалидом делать за то, что он наглый дурак, – это перебор. Опять же… за такие дела нас полиция будет искать с пристрастием, и тогда амба будет уже нам.

– Дак я ж говорю – не насмерть, а чтобы не встал. Ну и обшмонать, ясно дело.

– Ну, это уж обязательно, – нехорошо улыбнувшись, поддакнул Упырь.

– Не-не-не. Тут дело такое… Переборщить можно. Вот шарахнешь ты его, а он раз – и окочурился. Давайте дальше думать.

Повисла пауза.

– Тогда, может… – Кот прищурился, хитро блеснув глазами. – Может, взять фатеру егойную на гутен-морген?

– На что? – Я чуть не поперхнулся.

– Ну, на «гутен-морген», – повторил Кот обыденно, словно предлагал чаю выпить. – Самое милое дело.

«Гутен морген» – это «доброе утро» по-немецки. Только Кот явно предлагает не поздороваться. И ведь не спросишь: «А че это такое?» Вожак должен знать все. По тону Кота я понял, что это что-то не такое радикальное, как «амба». Может быть, даже вполне подходящее моменту. Но соглашаться на то, чего не знаешь, тоже как-то… неправильно.

Продолжая тянуть время, я сделал задумчивое лицо, словно и вправду взвешивал все за и против сложной тактической операции.

– Хм… Гутен-морген, говоришь…

Кот смотрел на меня выжидающе.

– Рискованно, – протянул я наугад, прощупывая почву.

– Да какой там риск, Пришлый? – оживился Кот. – Ты ж сам сказал: он пьянь. Кухарка небось с утра на рынок бегает. Зашли тихонько, пока хозяин сны смотрит, прихожую почистили – и усе. Чисто, тихо, интеллигентно.

Ах, вот оно что. Утренняя кража со взломом, пока хозяева спят зубами к стенке. Логично. «С добрым утром», значит. Остроумно.

– Ну… – Я почесал подбородок. – Это, может, и подойдет.

Старался, чтобы голос звучал сдержанно-одобрительно, но с ноткой сомнения, мол, я-то знаю кучу способов получше, но для вас, салаг, и этот сойдет.

– Только надо все проверить, – добавил я важно. – Конкретики мало. Он там не один: мамаша его всем заправляет. А он – так, на шее у нее сидит.

– Так мы разведаем! – загорелся Кот.

– Позже, – осадил я его. – Пока никто никуда не идет. Это только мысли вслух. Нам сейчас не до гастролей, нам бы штаны поддержать.

Я поднялся с ящика.

– Давайте делами займитесь. А я еще помозгую над твоим «добрым утром». Может, и правда навестим барина.

Глава 16

Заметив, что Кот и Упырь вознамерились куда-то слинять, я решил их разочаровать – у меня на них были свои планы.

– Стоять! – поймал я взгляд Кота. Тот тут же подобрался, чуя недоброе.

– Чего опять? Мы ж вроде договорились – утром барина щупать пойдем.

– Барин до утра не прокиснет, – отрезал я. – А вот сырье нужно было еще вчера. Кот, Упырь, ночью дуете на Семеновский плац. К стрельбищу.

– На вал, что ли? – скривился Кот, словно глотнул уксуса. – Свинец копать? Имей совесть! Там сейчас грязи по колено, перемажемся как черти.

– Ишь ты, чистоплюй нашелся, – хмыкнул я. – Помни: дворяне мы пока только в мечтах, а на деле – бедные. Чтобы стать богатыми, придется потрудиться. Нам нужен свинец. Много. Пуда три, не меньше.

– Три пуда⁈ – охнул Упырь. – Мы ж надорвемся его переть!

– Не надорветесь. Своя ноша не тянет, – жестко отрезал я. – Возьмите в помощь пару шкетов из тех, что покрепче. Пусть впрягаются.

Кот демонстративно вздохнул, закатив глаза к прокопченному потолку сарая. – Ох и житуха… То веслами маши, то землю грызи.

– Не гунди, – усмехнулся я. – Колбасу жрал? Отрабатывай. И чтоб к рассвету свинец был здесь.

Больше не слушая их причитаний, я завалился поспать. Было ясно: Кот бурчит больше для порядка, чтобы набить себе цену, а дело сделает в лучшем виде.

Проснулся я в гордом одиночестве. Когда удалось выбраться на улицу, уже начало темнеть. Ветер с Невы усилился, швыряя в лицо мелкую водяную пыль. Самое время было навестить науку.

Идти предстояло недалеко – меньше версты. Пески – район специфический: не парадный фасад империи и не бандитское дно Лиговки. Здесь оседал мелкий люд: чиновники без места, отставные унтеры, вдовы и, конечно, вечные студенты, грызущие гранит науки на пустой желудок.

Четвертая Рождественская встретила ароматом жареной рыбы, квашеной капусты и стойким духом безысходности. Спустившись по лестнице в полуподвал, я постучал в нужную дверь. Уверенно, по-хозяйски.

В ответ – тишина, но я нутром чуял: за дверью есть жизнь. Кто-то там затаил дыхание, прижавшись ухом к доскам.

– Константин! – негромко позвал я. – Открывай.

За дверью звякнуло, словно что-то стеклянное задели локтем.

– Кто… кто там? – Голос был сиплый, нервный. – Если вы насчет оплаты, то я же говорил – во вторник! Во вторник непременно!

– Свои это. Или уже забыл?

Дверь приоткрылась на ширину ладони.

– А, это ты… – выдохнул студент. – Думал, забыл уже обо мне.

– Дела были, – коротко хмыкнул я.

– Заходи, заходи скорее! – зашептал он, втягивая меня внутрь и тут же запирая засов. – Тише только, соседи тут… любопытные больно. Новые въехали.

Зайдя в его жалкую квартиренку, сразу понял: за прошедшие дни здесь ничего не поменялось.

– Присаживайся. Чаю? Правда, заварки нет, но кипяток найдем. – Костя суетливо смахнул с табуретки стопку каких-то брошюр.

– Кипяток оставь себе, Костя. – Я отодвинул ногой табурет. – Не чаи гонять я к тебе пришел.

Костя тут же подобрался, поправил очки и посмотрел на меня с нескрываемым интересом. – Что за дело? – переспросил он, и глаза его за стеклами очков лихорадочно загорелись.

– Есть место одно. Охраняется собаками. Злыми, голодными и очень громкими. Нужно средство, чтобы их успокоить. Быстро, тихо и надежно.

Костя моргнул.

– Успокоить? В смысле… убить?

– В смысле – обезвредить, – уточнил я. – Нужно что-то такое, что можно кинуть в пасть, чтобы они спокойно съели – и полная тишина.

Студент нахмурился, почесывая всклокоченную шевелюру. Он начал мерить шагами свою клетушку, едва не сшибая коленями стопки книг. Видно было, как в его голове закрутились шестеренки справочника по токсикологии.

– Ну… Если радикально, то стрихнин, – начал он рассуждать вслух, загибая тонкий палец. – Эффективно.

– Как быстро действует? – резко перебил я.

– Минут десять-пятнадцать. Но… – Он поморщился, представив картину. – Это ужасно, Сеня. Судороги страшные, пена изо рта. Собака будет биться в конвульсиях, выгибаться дугой. И выть. Перед смертью они воют так, что кровь в жилах стынет.

– Такое не подойдет. Мне концерт не нужен. Мне тишина нужна, а не предсмертные арии. Дальше.

– Тогда мышьяк. – Костя загнул второй палец. – Вкуса почти не имеет, запаха тоже. Можно подмешать в любую еду. Тихо, спокойно…

– Сколько ждать?

– Ну… Часа два, может, три. Зависит от веса животного и дозы. Сначала рвота начнется, потом слабость…

– Три часа⁈ – невольно хмыкнул я. – Мне нужно зайти сразу, а не ждать под забором до утра, пока бобик издохнет от несварения.

Костя растерянно развел руками.

– Ну а что ты хочешь? Мгновенных ядов почти не бывает, это только в бульварных романах так пишут.

– А если не яд? – направил я его мысль в нужное русло. – Если просто… усыпить?

– Усыпить… – Костя задумался, покусывая ноготь. – Водка? Если влить бутылку…

– Собака не алкаш, – возразил я.

– Верно… – пробормотал студент, уставившись в потолок. Взгляд его блуждал по полкам с пыльными пузырьками. – Вкус… Запах… Чтобы съела сама… И чтоб быстро…

Вдруг он замер, а затем размашисто хлопнул себя по лбу, так что очки съехали на самый нос.

– Опий! Ну конечно!

– Опий? – переспросил я. – Где ж тебе китайскую курильню найти?

– Не надо курильню. – Костя возбужденно замахал руками. – Лауданум! Или, как в народе говорят, капли датского короля.

– Грудной эликсир? – усомнился я. – Это ж от кашля вроде?

– Это чистый опий с эфирными маслами и анисом! – Глаза Кости горели фанатичным огнем. – Его даже детям дают по капле, чтобы спали и не кричали. А если дозу увеличить…

– На собаку подействует?

– Убойно! – уверенно заявил химик. – У псовых такой метаболизм, что опиаты валят их с ног моментально. А главное – запах аниса! Он резкий, сладковатый, перебьет любую горечь. Если пропитать кусок мяса или свежую булку… Проглотит, даже не заметит подвоха.

– И что будет? – деловито спросил я.

– Через пять минут у нее подкосятся ноги. Сначала нарушится координация, лаять перестанет, станет вялой, как тряпка. А потом – глубокий сон. Часа четыре хоть из пушки над ухом стреляй – не проснется. Может, и совсем не проснется, если с дозой переборщить. Но тебе же, насколько понимаю, ее здоровье не сильно важно?

– Мне важно, чтобы она заткнулась, – кивнул я. – Пять минут и глубокий сон – такой расклад устраивает. Тихо, без крови и визга. Гуманно, можно сказать.

Беглым взглядом я окинул его заваленный хламом стол.

– Теперь главный вопрос: где его взять? Ты сваришь?

– Я? Нет, что ты! Тут опий-сырец нужен, спирт чистый, масло анисовое… – Костя испуганно замахал руками. – Да и зачем варить? Иди в любую аптеку.

– В аптеку? – переспросил я. – И что, мне просто так его продадут?

– Свободно, – пожал плечами студент. – Это же лекарство, Сеня. Обезболивающее, успокоительное. Скажешь, у бабушки зубы болят или живот крутит – продадут без вопросов.

– Это хорошо, – пробормотал я.

– Только… – Костя запнулся и виновато поправил очки. – Есть нюанс. Стоит оно недешево. Аптекарский вес… Маленький флакончик – копеек сорок, а то и пятьдесят. Смотря какая аптека: у Феррейна дороже, в простых – подешевле.

Прикидывая в уме дебет с кредитом, я невольно поморщился.

Пятьдесят копеек. Полтинник. Для кого-то мелочь, один раз пообедать в трактире средней руки, а для банды сейчас – деньги серьезные. Если на барже бегает хотя бы пара собак, а барж много, то на одну уйдет рубля два. Тощий общак таял на глазах, как мартовский снег.

«Жаба душит, – пришлось констатировать про себя. – Но без вложений выхлопа не будет».

Тряхнув головой, я отогнал мысли об экономии. На тех баржах добра лежит на тысячи рублей. Мука, сахар, крупа. Потратить пару целковых, чтобы открыть дверь в этот продуктовый рай – сделка более чем выгодная.

– Ладно, – сдался я. – Деньги – пыль. Главное – результат. Значит, пойдем в аптеку. Полтинник найдем, чай не миллион.

Наступило молчание. Взгляд замер на мутной жидкости в какой-то колбе на столе. В голове назойливым молоточком стучала цифра: двести пятьдесят. Двести пятьдесят рублей в месяц, вынь да положи, иначе приют сдохнет. И это только на поддержание штанов. Никакие карманные кражи, никакие «гутен-моргены» у пьяных барчуков такой поток не обеспечат. Здесь требовался системный доход. Производство.

Подняв глаза на Костю, я заговорил снова:

– Ладно, студент, псов мы усыпим, – медленно произнес я, не сдвигаясь с места. – Это дело нужное. А теперь скажи мне вот что…

Со стола была взята тяжелая стеклянная палочка, которую я принялся вертеть в пальцах.

– Что конкретно нужно, чтобы наладить гальванопластику? Здесь, у тебя, на коленке.

– Гальванопластику? – Брови студента поползли на лоб. – Покрывать медью жуков или листья? Это сейчас модно, конечно, но…

– К черту жуков, – жестко отрезал я. – Оставим гербарии гимназисткам. Мне нужно другое.

Взгляд стал тяжелым, немигающим.

– Мне нужно превратить свинец в серебро. Покрыть так, чтобы слой был ровный, прочный, и чтоб ни одна лавочница, ни один меняла на зуб не отличил. Сделаешь?

Костя отшатнулся так резко, словно ему предложили выпить царской водки. Стопка книг за его спиной, задетая локтем, с сухим шелестом обрушилась на пол, подняв облако пыли.

– Ты… ты что такое говоришь, Сеня? – прошептал он побелевшими губами. Очки съехали на кончик носа, открыв полные ужаса глаза. – Свинец в серебро? Это же… Это фальшивомонетничество!

– А ты догадливый, – спокойно кивнул я, не сводя с него взгляда.

– Это каторга! – Голос студента сорвался на визг, и он тут же зажал рот ладонью, испуганно косясь на дверь. – Ты понимаешь? Это не булку с лотка украсть! За подделку монеты – лишение всех прав состояния и ссылка в Сибирь, на рудники! Навечно!

Он замахал руками, словно отгоняя наваждение.

– Нет! Нет и нет! Уходи! Я не буду! Я честный человек, наукой занимаюсь, а не уголовщиной!

Студент метнулся к двери, намереваясь, видимо, выставить гостя вон. Однако я не двинулся с места, перекрывая ему путь своей, пусть и подростковой, но полной уверенности фигурой.

– Сядь, Костя, – произнес я тихо, но с такой сталью в голосе, что он замер. – Сядь и послушай.

– Не хочу я слушать! Это безумие!

– Безумие, студент, – это когда шестьдесят детей с голоду пухнут, – припечатал я.

Костя замер. Его рука, тянувшаяся к засову, так и повисла в воздухе.

– Что? Каких детей?

– Сирот. Приютских, – шагнул я к нему, загоняя обратно в глубь комнаты, к пробиркам. – Ты думаешь, это от хорошей жизни? На мне, Костя, сейчас висит приют князя Шаховского. Шестьдесят шесть душ. Мальчишки, девчонки, совсем мелкие.

Говорил я жестко, хлестко, без лишних соплей, но при этом точно бил по самым больным точкам его интеллигентской совести.

– Государство нас кинуло. Денег не дают. Попечители разбежались. Завтра утром мне их кормить нечем. Понимаешь? Нечем. У меня выбор простой: или идти с кистенем в подворотню и проламывать черепа прохожим ради кошелька, или нам с тобой тихо, интеллигентно, с помощью науки сделать так, чтобы дети выжили.

Костя опустился на табурет, снял очки и начал протирать их полой грязного свитера. Его пальцы дрожали.

– Но фальшивые деньги… Это же преступление против короны… – пробормотал он, но уже без прежнего запала.

– А дать детям сдохнуть – это преступление против совести, – парировал я. – И что страшнее, Костя? Обмануть лавочника на гривенник или похоронить ребенка?

Он молчал, глядя в пол. В его голове шла битва: страх перед законом боролся с вечным русским состраданием и ненавистью к несправедливости.

– Я не прошу печатать золотые империалы, – сбавил я тон, переходя на деловой лад. – Серебро, только серебро. Сделаем партию, прокормим ораву месяц-другой, пока я доход не налажу. Это временно.

Беглым взглядом я оглядел его убогую каморку.

– Да и тебе, как вижу, деньги не помешают. Вряд ли ты отцовы часы от хорошей жизни тогда заложил. За работу я заплачу. Процент с оборота. Сможешь штаны новые прикупить, да и не только!

– Не надо мне штанов, – буркнул он, надевая очки обратно. – Я за идею…

Он поднял взгляд. В нем все еще плескался страх, но к нему уже примешивался профессиональный интерес. Искушение применить знания на практике, да еще и ради «благой цели», оказалось сильнее ужаса перед жандармами.

– Гальванопластика, говоришь… – протянул он задумчиво, нервно теребя пуговицу. – Серебрение свинца… Это несложно. Свинец мягкий, тяжелый, по весу почти как серебро.

– Вот и я о том! – поддержал я. – Мне от тебя нужно само покрытие. Чтобы не стиралось и блестело как настоящее.

– Ну… – Костя встал и подошел к столу уже не как испуганный обыватель, а как химик. – Просто макнуть в раствор не выйдет, облезет. Нужен электролиз. Ванна. Источник тока. Анод серебряный нужен… Где мы серебро возьмем на расплав?