Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Я молча отстранил их плечом и сунул руку в карман. Пальцы привычно легли на холодную связку. Профили знал уже наизусть. Третий слева. Двухбородочный, с пропилом.

Ключ вошел туго – замок явно давно не смазывали. Чуть нажал, чувствуя сопротивление пружины. Довернул, и дужка отскочила.

– Сезам, откройся, – выдохнул я, снимая тяжелый замок и цепляя его на пробой, чтобы не потерять.

Рванул створку на себя. Петли заскрежетали, но дверь поддалась. Изнутри пахнуло пылью, старыми канатами и смолой.

– Заходим! – скомандовал я, подталкивая замерзшую стаю внутрь. – Быстро, пока не срисовали.

Внутри оказалось сухо, но промозгло. Воздух стоял плотный, густо замешанный на запахах пеньки и речной тины.

«Апартаменты класса люкс», – хмыкнул я про себя.

Сарай был забит хламом: огромные бухты канатов, штабеля запасных весел, бочки с непонятной жижей. Под потолком, словно гигантская паутина, висели старые сети, а в углу стоял рассохшийся ялик.

Парни с облегчением побросали узлы на дощатый настил. Сивый, кряхтя, бережно водрузил на бочку наш закопченный медный чайник. Поставил аккуратно, по центру – с благоговением жреца, устанавливающего идола на алтарь.

– Ну вот и притопали, – буркнул он, отирая пот со лба.

Упырь завозился с огарком свечи, и маленький язычок пламени выхватил из темноты чумазые, усталые лица. В глазах читалась тоска по потерянной, пусть и гнилой, но понятной жизни под крылом Кремня.

Самое время брать их в ежовые рукавицы, пока они теплые и податливые, как пластилин. Демократия в такой момент – кратчайший путь к могиле. Здесь нужна диктатура.

Подойдя к бочке, я вскарабкался на нее и уселся сверху, свесив ноги. Высоко сижу, далеко гляжу. Психология – продажная девка империализма, но работает безотказно: кто выше, тот и прав.

– Слушайте сюда, бродяги, – начал я. Голос под низкими сводами звучал глухо, но весомо. – Теперь это наша нора, временная, но надежная. Жить мы здесь будем по-новому.

Выдержал театральную паузу, буравя взглядом каждого.

– Забудьте все, чему вас учили Кремень, Жига или кто там еще. Это были правила для терпил и кандидатов в покойники. И мы выстроим новую систему!

Уважаемые читатели, в связи с праздником будет перыв в вкладке глав. Буквально на 1–2 дня. Всех с наступающим новым годом! Здоровья Вам и Вашим близким!

С уважением, Дмитрий и Виктор!

Глава 9

Глава 9

– Чаво строим? – не понял Шмыга, тут же шмыгая своим вечно текущим, как Ниагарский водопад, носом.

– Порядок, говорю, строим, – отрезал я. – Первое и главное: я – вожак. Не пахан, не старшой, а вожак. Я – голова. Вы – руки. Я думаю, где достать жратву и как не сдохнуть, вы – исполняете. Мое слово – закон. Обсуждать будем потом, когда дело сделано.

Сивый мрачно кивнул и скрестил ручищи на груди.

– Кто вздумает бунтовать, крысить у своих или разводить разговоры – вылетит на мороз без штанов. Или в Неву с камнем на шее, если делов наделает. Уяснили?

Тишина была мне ответом.

– Второе. – Я загнул палец. – С сегодняшнего дня для нас нет никаких хороводов с торгашами, скупщиками и прочей шушерой. Мы с ними не якшаемся. Мы сами по себе. Третье. Есть такая штука, зовется «дисциплина». Водку, табак, карты – за борт. Увижу кого пьяного – дождусь, когда протрезвеет, и сломаю нос. Нам нужны ясные головы и быстрые ноги. Пьяный – значит мертвый. Или, что еще хуже, болтливый. Табак – вообще нахрен забудьте. Карты – только без интереса или на воздух. И, наконец, в-четвертых – обирать всех подряд мы не будем…

Кот, в котором еще бродил дух старой вольницы, все-таки не выдержал:

– Пришлый, ты, конечно, складно звонишь. Но не продохнуть. Вот говоришь – не обдирать. А жрать-то мы что будем? Если воровать нельзя и с барыгами дела иметь запрещено… Святым духом питаться? Или на паперти Христа ради просить?

По толпе прошел ропот. Желудки у всех были пустые, и перспектива голодной диеты во имя дисциплины никого не грела.

– Воровать можно. – Я криво усмехнулся. – Но смотря у кого. Обычных людей: работяг, баб на рынке, случайных прохожих – мы не трогаем. Украдешь кошелек у старухи – поднимется визг на весь квартал. Прибежит городовой, начнутся облавы. Да и что у нее брать, три копейки? Ей, может, и самой-то жрать нечего.

– А кого тогда щипать? – спросил Упырь.

– Шерстить будем «шерстяных», – жестко произнес я. – Тех, кто богат, и при этом сам нечист на руку. Барыг, которые обманывают людей. Приказчиков, ворующих у хозяев. Хозяев – они всегда обманывают простых. Казнокрадов. Воров, в общем. И знаете почему?

Все молчали, пытаясь понять, куда я клоню.

Усмехнувшись, я продолжил:

– Не поняли? Так я поясню. Если ты украдешь у вора или у жуликоватого приказчика – он не побежит жаловаться. Он сам в грязи по уши. Будет молчать и терпеть. Так и проблем меньше, и жирнее. Вспомните ту лавку: мы наказали гниду, взяли товар, и никто нас не ищет. Потому что у приказчика самого рыльце в пуху.

Кот задумчиво почесал затылок. В его глазах впервые за ночь промелькнуло нечто похожее на уважение.

– Толково рассуждаешь, Пришлый, – медленно произнес он. – Шерстить шерстяных… В этом и правда есть резон.

– А теперь последнее. – Я выпрямился, чувствуя, что зацепил их. – Мы здесь не навсегда. Этот сарай, крысы, холод – все это временно. Моя цель – вытащить нас всех в люди. Не на каторгу, а в нормальную жизнь. Я хочу, чтобы через год вы ходили в сюртуках, жрали досыта и спали на чистых простынях в тепле, не ходили с оглядкой. Кто со мной – тот поднимется.

Повисла тишина. Парни переваривали. Для них, привыкших жить одним днем, перспектива чистых простыней звучала как сказка про молочные реки. Но сказка была красивая, черт побери. На фоне нашей реальности – самое то.

Увы, была у меня еще одна тема для разговора. Самая неприятная.

– Есть еще одна новость. Паршивая, – произнес я, внутренне напрягаясь. Сейчас, пожалуй, начнется…

Парни замерли, повернувшись ко мне. Плохих известий и так уже было предостаточно.

– Казарма моя – все, – бросил я в тишину. – Приют, где я раньше телепался, закрывают.

– Как закрывают? – встрепенулся Упырь.

– Насовсем. – Я зло сплюнул на доски. – Мирон Сергеевич, управляющий, выгреб кассу подчистую. Проигрался в пух и прах и сбежал, поджав хвост.

Я сделал паузу, давая им осознать.

– Старших, таких как мы, вышвырнут за ворота без паспортов. Большинство попадет прямиком в лапы к упырям вроде Козыря, девки отправятся на панель с «желтым билетом». А мелких… – Я понизил голос. – Мелких сдадут в казенный приют на Выборгской.

По рядам прошел тяжелый, надсадный вздох.

– Возьмем их под крыло, – жестко объявил я. – Не всех, конечно, весь приют мы не потянем – пупок развяжется. Но своих надо поддержать. Тем, кому совсем идти некуда, мы приютим. Будем греть, пока на ноги не встанут.

Кот медленно выпрямился.

– Пришлый, ты белены объелся? – Голос его был тихим, но злым. – Ты в кошель наш заглядывал?

– Верно, – глухо донеслось из угла, где сидел Упырь. – Нам бы самим выдюжить…

Я спрыгнул с бочки и подошел к Коту вплотную. Он не отшатнулся, хотя я видел, как напряглись жилы на его шее.

– О как говоришь? – тихо спросил я. – А теперь послушай. Своих не бросают. Если я сейчас отвернусь, пока они тонут, грош мне цена. Они меня другом считают, если я их брошу сегодня, как вы можете верить, что не брошу вас. Вытянем.

Кот открыл рот, чтобы возразить, но я перебил его, добавив в голос стали:

– Дело не только в жалости. Вы смотрите под ноги, а я смотрю вперед. На тех, кому можно спину доверить.

Я сжал кулак перед самым носом Кота:

– Мы строим не банду щипачей. Нам нужна сила. А люди – это единственный стоящий товар.

– Красиво стелешь, – процедил Кот, но в его глазах я увидел сомнение. – Только жрать хочется каждый божий день.

– А вот тут, – я криво усмехнулся, – все иначе. Ради того, чтобы малые не сдохли, у меня рука не дрогнет. Ради своих я на многое пойду. Надо будет – барыге глотку перегрызем. Если для выживания надо, так и сделаем. Это и будет наша правда. Бог, если он есть, разберется. А нет – так черти в аду нас и так заждались.

Повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как ледяная вода мерно плещется о сваи под гнилым полом.

– Грех не помочь, – вдруг прогудел Сивый из своего угла. – В деревне, коли изба горит, всем миром тушат. А тут… Бог увидит – простит за остальное. А коли новый дом строят, так тоже всем миром!

Кот шумно выдохнул, понимая, что остался в меньшинстве. Но, судя по всему, он не слишком расстроился.

– Ладно, Пришлый. Твоя взяла. – Он махнул рукой. – Но крутиться нам теперь придется, землю носом рыть.

– Зато спать будем спокойно, – кивнул я. – И, Кот, давай так: это был последний раз, когда ты вякнул что-то поперек меня. Есть вопросы – я готов говорить. Но вот это «белены объелся» – не надо. Это, может, спервоначалу и не заметно, но я тебя и чутка постарше, и сильно поумней.

Кот сделал понимающую гримасу и коротко кивнул.

Хорошо, с этим решили. Теперь пора было переходить от слов к делу. Болтология – это, конечно, хорошо, но ничто так не укрепляет веру в вожака, как реальная добыча здесь и сейчас.

Кивком я подозвал Упыря. Пацан подошел, настороженно косясь на трофей в моих руках – тот самый пиджак Жиги, который я так неаккуратно сдернул с Кремня.

– Держи, – швырнул я ему тяжелую одежу. – Заслужил. Ты сегодня хорошо сработал, глазастый. Носи.

Упырь схватил пиджак обеими руками, не веря своему счастью. И тут же, путаясь в рукавах, натянул обновку.

Зрелище было, конечно, аховое. Жига всегда был кабаном, отъевшимся на казенных харчах, а Упырь – жилистый, тощий, одни кости. Пиджак висел на нем мешком, плечи сползли куда-то к локтям, полы били по коленям. Он и впрямь напоминал огородное пугало, сбежавшее с грядки. Но в его глазах светилась такая гордость, что я понял: за меня он теперь порвет любого.

Остальные смотрели с завистью, но без злобы. Урок усвоен: служи Пришлому – и будешь в доле. Механизм запущен, лояльность начала приносить первые плоды.

– Так, хорош любоваться, – хлопнул я в ладоши.

Первым делом я ткнул пальцем в Сивого:

– На тебе вся житуха. Будешь следить за порядком и остальными пока меня рядом нет. Возле вала где свинец копали инструмент остался надо перепрятать, а то эти утащат, – мотнул головой. Еще новое место присмотри где свинец плавить. И возле моста в тайнике чай оставался. Надо тихо посмотреть не вернулись ли эти полудурки туда. Если их нет. Перепрятать чай. Если они там, то в одного не суйся.

Сивый солидно кивнул. Ему роль «завхоза» была по душе. Порядок он любил больше, чем воровскую вольницу.

– Кот. – Я повернулся к своему главному скептику. – Ты у нас по карманным делам. И по хозяйству – отвечаешь за харч.

Достав из кармана полтинник, кинул ему.

– Вот тебе деньги на прокорм. Купи хлеба, сала дешевого, может, обрезков колбасных или требухи. Но на Сенную не суйся. Бери в мелких лавках тут, на Песках. И смотри мне, – я прищурился, – сдачу до копейки верни. Проверю. Если хоть грош к рукам прилипнет – обижусь.

Кот ловко поймал монету и усмехнулся:

– Да я уж понял, что бывает, когда ты обижаешься. Морду Кремню ты знатно расписал! Все будет. Только мне на «карманные дела» напарник нужен, да не один. Мы раньше с Рыжим и Упырем марвихеровали!

Замечание было верное. Карманники не работают в одиночку. Обычно «щипач», захватив краешек бумажника жертвы, дает сигнал напарнику. Тот должен толкнуть «пассажира» плечом, да так ловко, чтобы развернуть его корпус. При этом бумажник сам выскальзывает у него из кармана. После этого «щипач» должен тут же передать его другому сообщнику, чтобы остаться не при делах.

– Ладно, бери Упыря, да еще кого-нибудь выучите в помощь. Идет?

– Идет!

– Вот и ладушки. А ты, Шмыга, – я посмотрел на мелкого, – будешь нашим бегунком. Крутись у сарая, играй в камешки, ковыряй в носу, но смотри в оба. Если увидишь городового, который слишком часто сюда косится, или другие какие подозрительные рожи – свистнешь. Понял?

– Ага, – шмыгнул носом лазутчик.

Затем я оглядел себя. Видок все равно был босяцкий. Сунул стилет в рукав, холодная тяжесть кастета оттянула карман, да и рукав порван. Основную заначку на черный день я перепрятал поглубже, в потайной карман, подшитый изнутри Варей. Доверять их кому-то, даже Сивому, было рано. В нашем деле лишнее доверие – верный путь на кладбище.

Быстро распределив дежурства на ночь, я завалился спать первым. Дремал вполглаза. Кутаясь в куртку. А проснулся рано утром, пока остальные сопели.

Дежурил в это время Упырь, клевая носом, кивнул ему на дверь, которая была подперта бочкой.

– Так, я ушел, – шепнул ему. – Вернусь, возможно, не один. Не отсвечивать. Дверь запереть, открывать только на условный стук – три коротких, два длинных.

Выходя из сарая, я оглянулся. Добро пожаловать в большую игру, Саныч.

Из мрака сарая я вышел в серое, влажное утро Петербурга. Туман клочьями полз по черной воде Невы, где-то надрывно кричали чайки.

Натянув картуз поглубже на глаза и ссутулившись, я влился в поток серой людской массы. Сейчас я был никем. Просто еще одна тень, спешащая урвать свой кусок.

Мой путь лежал к Невскому, туда, где Старо-Невский перетекал в рабочие кварталы. Мне нужен был Спица.

Заняв позицию на углу Гончарной, там, где Спица обычно срезал путь, чтобы не опоздать к открытию, я стал вглядываться в людской поток. Если память меня не подводит, он должен пройти здесь с минуты на минуту.

И точно.

Знакомая сутулая фигура показалась в тумане. Вид у него был как у побитой собаки: плечи опущены, руки глубоко в карманах.

Чертиком выскочив из подворотни, я преградил ему путь. Спица дернулся.

– Сенька⁈ – выдохнул он, белея лицом так активно, будто собрался падать в обморок прямо здесь. – У нас там вообще… – затараторил он, оглядываясь через плечо. – Там такое творится! Мирон сбежал, денег нет, Анна Францевна в истерике, воет, как пароходная сирена… Говорят, закрывают нас!

– Так и есть, – оборвал я его. – Поди уже завтра, а то и сегодня уже придут хмурые дяди с бумагами и повесят на приют замок размером с твою голову.

Спица замер. Одно дело, пугаться слухов, и совсем другое – когда тебе зачитывают приговор с таким будничным лицом.

– И… и что делать? – прошептал он. – Куда мы? На улицу? Это же… конец.

– Э не-е, братишка. – Я сжал его локоть сильнее. – Слушай внимательно. У меня есть идея, как вывернуться. Но нужна твоя помощь.

– Моя? – Он растерянно моргнул. – Сеня, да что я могу? Я же только ленты мотать умею да полы мести…

– Я тебе все объясню. – И наклонился к его уху: – Расклад такой. Ты сейчас идешь в лавку и работаешь, как лучший в истории галантереи. А вечером мне понадобишься для одного деликатного мероприятия. И ты уже в доле, поздравляю.

Спица смотрел на меня как на сумасшедшего.

– Какое дело, Сеня?

– Будем спасать друзей от казенного уюта, а заодно – наши шкуры от преждевременного износа. Пошли, по дороге расскажу.

Глава 10

Глава 10

Спица нервно сглотнул, косясь на проходящего мимо дворника.

– Ты мне вот что скажи. – Я понизил голос, двинувшись вперед. – Кто в приюте нашем сейчас за старшего? Ну, кто все расклады может дать – что теперь будет с ребятами? Не сплетни какие. Может, все не так и плохо?

– Так, эта… Владимир Феофилактович, конечно, – тут же произнес Спица. – Он там, почитай, один из приличных и остался.

– Вот как? – удивился я. – Ему же не платят!

– Ну да, как и всем. Ну, он такой… идейный, вот, – вспомнил Спица правильное слово. – Совесть у него, говорит, не позволяет детей бросить. Ходит, утешает, свои копейки на хлеб тратит. Святой человек, Сеня. Над ним даже Ипатыч смеяться перестал.

«Святой», – хмыкнул я про себя. Святой-то святой, а мне порку выписал недрогнувшей рукой! Ладно, кто прошлое помянет…

Если у человека есть совесть, может, и вступится за детишек.

– Поговорить мне с ним надо, – произнес я. – Только в приют я не сунусь. Заметут под горячую руку – не отмоешься. Ты знаешь, где он живет?

– Знаю, – кивнул приятель, ускоряя шаг. – Меня прошлой зимой посылали ему дрова колоть да воды натаскать. На Шестой Роте обитает, в доходном доме купца Лапина. Бедно живет, Сеня, комнату снимает…

– Вот и отлично. Вечером, как освободишься, сходим к нему в гости. Проводишь.

– Провожу, как не проводить-то, – кивнул Спица, ускоряя шаг, так что и мне приходилось перебирать ногами шустрей.

– Васян все там же работает? – Я перешел к следующему пункту.

– Васян… – Спица наморщил лоб. – Да не, погнали его. Сейчас пристроили в Ямской слободе. Там двор ломового извозчика, купца Прохорова. Хозяйство здоровое: битюги, телеги огромные. Васян там подручным при конюшне.

– Ломовой извоз? – Я присвистнул. – Неплохо. Это тебе не ленточки перебирать. Тяжелая работа.

– Тяжелая, – согласился Спица. – Только он там на птичьих правах. Хозяин, этот Прохоров, зверь лютый. А Васька… ну, ты же знаешь. Молчать не умеет. Огрызается, а то и дерется. Небось скоро и оттуда попрут.

– Точный адрес знаешь? – усмехнулся я.

– Да хрен его знает! По правой стороне, ближе к Расстанной. Там ворота красные, с колесом над аркой. Не промахнешься – навозом поди за версту тянет. Спроси – где, мол, подворье Прохорова. Любая собака укажет.

– Добро. А остальные где? Вьюн, Мямля… кто там у нас еще?

Тут Спица запнулся и глянул вперед.

– Ладно, все, беги, галантерейщик. Трудись. Но помни: вечером ты мне нужен. Тут же встретимся в часов семь.

Спица, буркнув что-то про «немецкую каторгу», сорвался с места и, петляя между прохожими, растворился в утренней толпе.

А я направил стопы в сторону Лиговки. До вечера была куча времени – как раз поговорить с Васяном и проверить бдительность своих огольцов.

И я зашагал в сторону Лиговского проспекта, туда, где пахло лошадиным потом, дегтем и большими деньгами ломового извоза.

Нужный дом нашел без труда. Спросил прохожих, а затем сориентировался по звуку. Грохот окованных железом колес по булыжнику, ржание и зычный мат разносились на квартал вокруг. Вот и они – красные кирпичные ворота с вмурованным в кладку тележным колесом над аркой.

Шагнув внутрь, я прямо присвистнул.

Это была не просто конюшня – настоящий логистический центр девятнадцатого века. Огромный двор, вымощенный выщербленным булыжником, был заставлен «фурами». Вдоль стен тянулись навесы, под которыми темнели зевы стойл и сенников.

Жизнь здесь кипела. Мужики катили бочки, смазывали оси, таскали ведра. Но главными тут были кони. Не изящные рысаки для прогулок по Невскому, а настоящие монстры – битюги. Огромные, с ногами-тумбами, обросшими густой шерстью, с шеями толщиной в мою талию. Живые тягачи.

Васяна я заметил в глубине двора, у коновязи.

Рыжий приятель смотрелся здесь как родной. Коренастый, с бычьей шеей и руками, будто достающими до колен, он пытался совладать с одним из этих чудовищ. Гнедой битюг нервничал: храпел, косил глазом и норовил прижать Васяна крупом к столбу, превратив парня в мокрое место.

– Стоять, гнида! – рявкнул Васян.

Без уговоров и сюсюканья. Короткий удар с выдохом – кулаком под ребра. Не со злобой, а властно, обозначая, кто здесь главный. Конь всхрапнул, дернулся, но отступил. Васян тут же перехватил недоуздок и, навалившись всем весом, пригнул огромную башку к земле.

– Смирно, я сказал!

Битюг замер, признав поражение.

«Вася – танк. Если такую дурь направить в нужное русло – стены лбом прошибать будет».

Когда он, вытерев пот со лба, потянулся к ведру с вонючим дегтем, я подошел, хлопнул по противоположному плечу. Парень оглянулся и… никого не увидел. Старый, детский развод, но до для этого века он, видно, в новинку.

– Здорово, укротитель! – окликнул я приятеля, пока он совсем не рехнулся.

Тот вздрогнул, обернулся. Лицо в саже, руки по локоть в черной маслянистой жиже. Узнав меня, расплылся в улыбке, обнажив на удивление белые зубы.

– Сеня! Ты какими судьбами? Спасибо за пироги, вкусные, да и за рыбку с сухарями, к месту пришлось.

– Друзей не забываю, – усмехнулся я. – Ты как сам? Жив еще на этой каторге?

Васян сплюнул в солому и помрачнел.

– Жив пока. Только спина не разгибается. Работа тут адова, Сеня. С утра до ночи: чисти, запрягай, мажь… А хозяин – жмот первостатейный. И приказчики его деньгу готовы драть за любой чих. То овса пересыпал, то колесо скрипит. Вчера полтинник удержал, гад.

Он с ненавистью глянул на двухэтажный кирпичный дом в глубине двора.

– Вот уж пару дней здесь живу, на сеновале ночую. Не в приют же возвращаться, там совсем гиблое дело. Чую, как зима придет, погонят. Куда потом податься и не знаю, документа-то нет.

– Вот об этом я и пришел поговорить, – подался я ближе, стараясь не вляпаться в навоз. – Слушай, Вася. Приют, говорят, закрывают. Может, и завтра уже.

– Брешешь… – произнес он, открыв рот и сжав кулаки.

– Э не. Мирон сбежал, касса пустая. Всех, кто постарше, на улицу. Тебе, если что, возвращаться некуда.

Плечи Васяна опустились, он как будто стал меньше.

– И чего делать? – глухо спросил он.

– Уходить, – сказал я. – Я артель сколотил. Хаза есть – лодочный сарай на Неве. Сухо, крыша надежная. Жратва есть. А главное – сами себе хозяева. Никаких Прохоровых и других паскудников.

На последних словах Вася крепко задумался. Желая подбодрить парня, я хлопнул его по грязному плечу, чувствуя под рубахой каменные мышцы.

– Мне нужен такой лось, как ты, Вася. Кто поможет и к кому можно спиной повернуться. А уж дело найдется по плечу.

Взгляд мой скользнул к стоящей рядом телеге – тяжелой, добротной платформе на крепких, окованных колесах.

– Смотрю, Прохоров только людей своих в черном теле держит, а лошади и телеги у него – загляденье! Вот такая подвода нам бы очень пригодилась. Сумеешь «одолжить» лошадку на ночку? Так, чтобы никто не заметил?

В глазах Васяна мелькнул недобрый огонек.

– Одолжить… Это можно. Сторож, Митрич, пьет по-черному. Пьяный он и не заметит ни бога, ни черта.

– Вот и славно. Вот и ладушки.

В этот момент дверь хозяйской конторы распахнулась. На крыльцо вывалилась туша, как я понял, хозяина. Выглядел Прохоров хрестоматийным купчиной: сапоги гармошкой, жилетка на необъятном пузе, лицо красное, как переспелый помидор. И, как я тут же убедился, луженая глотка.

– Сурдин! – рявкнул он так, что голуби сорвались с крыши. – Опять лясы точишь, дармоед⁈ Почему телега не мазана⁈

Он скатился с крыльца, как лавина, размахивая какой-то бумажкой.

– Это что получается⁈ Я тебя кормлю, пою, сироту убогого, а ты работать не хочешь⁈ А ну пошел к лошадям! Прохлаждаться будешь, еще рубль из жалования вычту! И пошел вон с моих глаз, рыжая морда!

Васян замер. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки, скулы заходили ходуном. Еще секунда, и он сорвется, кинется. Итог будет печален.

Не теряя времени, я положил руку ему на плечо и сквозь зубы прошипел:

– Тихо, Вася. Не здесь. Не сейчас. Этот савраска свое получит. Обещаю!

Он тяжело дышал, раздувая ноздри, как тот битюг.

– Видишь? – шепнул я. – Он тебя за скотину держит. Хуже, чем лошадь. Лошадь денег стоит, а ты – бесплатный.

– Убью гада… – прохрипел Васян.

– Сейчас главное – уйти красиво. Решай, Вася.

Прохоров, видя, что парень не двигается, набрал в грудь воздуха для новой порции мата, но тут Васян медленно разжал кулаки. Повернулся ко мне.

– Куда идти, говоришь?

– Калашниковская набережная, – быстро проговорил я. – За будкой смотрителя лодочный сарай. Там замок с буквой «Г». Постучишь три раза. Жду вечером.

– Буду, – буркнул он и, не глядя на хозяина, развернулся к телеге, хватая ведро с дегтем.

Я кивнул ему и двинулся к воротам, чувствуя спиной тяжелый взгляд купца.

– А ты кто такой⁈ – донеслось мне вслед. – А ну пошел прочь со двора, босяк!

На это я даже не обернулся.

Васян теперь мой. Танк был прогрет, заправлен ненавистью и готов к бою. Осталось только указать ему цель.

Вернувшись к нашему жилому сараю, я не стал ломиться в дверь. Вместо этого скользнул тенью вдоль стены.

Проверка караула – это святое. И караул проверку с треском провалил.

Шмыги, которого я оставил наблюдать, снаружи не оказалось. Зато, приложив ухо к щели в досках, я услышал его гнусавый смех внутри. Сидел со своими, лясы точил.

«Расслабились, – зло подумал я. – Детский сад, штаны на лямках. Задолбаюсь я их перевоспитывать, идиотов. Но эти хотя бы с мозгами или чуйкой».

С трудом сдерживая поднявшуюся злобу, я резко, с грохотом, ударил ногой в дверь и тут же распахнул ее.

Внутри поднялась паника. Кто-то визгнул, кто-то метнулся в тень. Шмыга, сидевший на бочке у входа, подскочил, выронив деревяшку, и вытаращил на меня глаза.

– А если бы я был сторожем или городовым? – тихо, но так, что у них мурашки побежали по коже, сказал я. – Или Козырем с ребятками? Вы бы сейчас уже кровью харкали.

Подошел к Шмыге и отвесил хороший поджопник.

– Смерть приходит тихо, – процедил я, нависая над ним. – И ты ее проспал. Лишаешься чая на неделю. И это я еще добрый!

Шмыга хлюпнул носом, потирая затылок, но спорить не посмел. Виноват.

Прошел в глубь сарая. Гнев гневом, а дело делать надо. В дальнем углу, который утром толком не осмотрел, парни сгрудились вокруг кучи хлама.

– Чем заняты? – рявкнул я.

Вперед выступил Сивый. Он единственный не вжал голову в плечи, а смотрел спокойно.

– Делом, – прогудел он. – Все, как ты велел. По инструменту…

Он сделал паузу, отирая руки о штаны.

– Мы его на Валу перепрятали. Главное, если Кремень со своими вдруг туда сунутся, не найдут теперь, хоть весь вал перероют.

– Правильно, – кивнул я. – Что еще?

– Я бегал к мосту, чай посмотреть да забрать, – подал голос Упырь из темноты. – Аккуратно.

– Ну и? – покосился я на него.

– Там они. Кремень, Штырь и другие. Костер жгут, тряпки сушат. Злые, как черти, друг на друга гыркают.

– Видели тебя?

– Не, – ухмыльнулся Упырь. – Я не сувался. Издали срисовал и ходу. Как ты и говорил – не лез на рожон.

– Молодец. Значит, сидят там, раны зализывают. Пусть сидят. Нам сейчас не до них.

Я прошел к бочке и тяжело опустился на нее.

Левое предплечье дергало немного.

– Сивый, – позвал я. – Вода кипяченая есть?

– Обижаешь. – Здоровяк тут же подхватил наш закопченный чайник. – Горячая еще.

Он плеснул в мятую жестяную кружку.

Я стянул куртку и поморщился, повязка присохла. Пацаны притихли, с тревогой глядя на мои манипуляции. В их мире любая рана могла стать последней. Гангрена косила бродяг почище холеры. Чуть грязь попала – и пиши пропало.

Я стиснул зубы, плеснул теплой водой на повязку, размачивая. Подождал минуту и резким движением сорвал.

Выдохнул сквозь зубы. Осмотрел руку.

Слава богу.

Рана выглядела жутковато – длинный порез, но спокойный. Края розовые, чистые, без той синюшной красноты и отека, которые говорят о заражении. Гноя нет, запаха тоже.

– Ну что там? – с опаской спросил Кот, вытягивая шею.

– Все хорошо, – буркнул я, промывая рану остатками воды. – Не загноилась. Как на собаке заживет.

Сивый протянул мне чистый лоскут светлой бязи.

– Держи. Чистая.

Ловко, одной рукой и зубами, я наложил свежую повязку, затянув узел потуже. Боль сразу притупилась, стала ноющей, глухой.

– Все. – Я опустил рукав. – Чего у вас еще интересного?

Кот посторонился, пнув ногой гнилую доску.

– Да вот… Гляди, какой баркас нашли. Только дырявый, как решето. На дрова разве что годится.

Подошел ближе.

Под ворохом старых сетей и тряпья лежал ялик. Старый, рассохшийся, с бортами, посеревшими от времени и воды. Между досками зияли щели – мизинец пролезет. На первый взгляд – рухлядь.

Но смотрел я на него уже иначе.

– Дрова, говоришь? – Ладонь прошлась по шершавому борту. Дерево оказалось крепким. Рассохлось – да, но без гнили. Каркас жив.

В голове тут же щелкнуло. Таскать на горбу – много не унесешь. Телега, даже если Васян ее сможет брать по ночам, – риск: грохот колес по ночной брусчатке слышен за версту. Любой патруль остановит: «Что везете? Откуда?» А тут…

Нева здесь – натуральная трасса. Федеральная, мать ее, магистраль. Ночью на воде тихо, темно и, главное, никаких кордонов. Можно идти вдоль набережных, на Охту, спуститься к порту. Вода следов не оставляет. А грузоподъемность у этой посудины – пудов двадцать, если с умом пользовать.

– Сивый! – позвал я.

Здоровяк вырос рядом.

– Видишь эту посудину?

– Худая она.

– А руки на что? – Кивок на бочки в углу. – В сарае смола есть? Есть. Канаты старые валяются. Надо лодку проконопатить так, чтобы ни капли не пропускала. Просмолить днище. Весла найти или вытесать новые.

Кот скептически хмыкнул:

– Да она гнилая, как пень! Да и весел нет…

Но я перебил:

– Сделаете. Поняли?

В глазах Сивого загорелся огонек.

– Сделаем. Смолу разогреем, паклю набьем… Поплывет. Никуда не денется.

Работа закипела, причем в буквальном смысле. Сивый, проявив крестьянскую смекалку, развел у самой кромки воды, на безопасной каменной отсыпке, костерок. В ржавой посудине, найденной неподалеку, плавил куски окаменевшей смолы, отковырянные от старых бочек. Кот, ворча и отплевываясь от пыли, распускал гнилые канаты на паклю, а Упырь, вооружившись деревянной киянкой и какой-то железкой вместо зубила, с остервенением конопатил щели нашего будущего «линкора». Щели были знатные, палец пролезал, но под ударами молотка пропитанная горячим варевом пенька намертво запечатывала дряхлый корпус.

С «движителем» вопрос решили в духе времени – путем наглой экспроприации. Неподалеку, у мостков портомойни, качалась на волнах чья-то чужая плоскодонка. Хозяин, видимо, ушел пропивать улов или греться, опрометчиво оставив весла в уключинах. Грех было не воспользоваться такой вопиющей беспечностью, тем более что нам нужнее. Я кивнул Шмыге, тот ужом скользнул к воде и через минуту уже тащил нам пару тяжелых весел.

– Тяжеловаты, – деловито оценил Сивый, взвесив «трофей» в руке.

– Зато такими и грести можно, и хребет переломить, если кто полезет.

К сумеркам ялик, похожий теперь на черного, вымазанного в мазуте крокодила, сох на сквозняке. Вид у него был жутковатый, но воду держать будет – я лично проверил швы. Дело сделано. Я отряхнул с колен древесную труху, посмотрел, легко ли выходит стилет из рукава, и переложил кастет в правый карман. Пора было заняться делами. Народ же пошел выполнять вчерашние указания.

Вечером я уже стоял на месте, кутаясь в куртку. Надвигалась осень, ночи становились все холоднее. К тому же ветер с залива ощутимо усилился, неся запах дождя.

Спица появился с опозданием минут на пять. Он шел странно – боком, прижимаясь к стенам домов и низко опустив голову, словно прятал лицо.

– Ты чего крадешься? – окликнул я его, шагнув навстречу.

Спица дернулся, тихо ойкнул.

– Сеня… – Голос у него дрожал, в нем слышались слезы.

– Что случилось? – Я резко отвел его руку от лица.

И замер. Внутри меня словно плеснули кипятком на оголенные провода.