Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Глава 3

Солнце уже садилось, но жара не спадала – каменные стены домов за день напитались зноем и теперь отдавали его обратно, превращая переулки в парилку.

Расстегнув ворот рубахи, я шагал в сторону Лиговки, где держал свою «резиденцию» Старка. Под сапогами хрустели сухая грязь и мусор. Карман оттягивал один из свинцовых слитков, взятых как образец. Может, найдет Старка, куда его пристроить.

Но мысли мои были далеки от коммерции. Штырь… С этим кадром надо что-то решать.

Сидит в нем этакая гнильца. Он мелкий, злобный и, что хуже всего, жадный до одури. Рано или поздно он попытается прыгнуть выше головы и подставит всех. У таких, как он, амбиции всегда перевешивают мозги. Туповатый он для серьезных дел, но пакостный.

Оставлять его без присмотра нельзя. Начнет вытворять – глазом моргнуть не успеешь. Надо к нему «хвост» прицепить. Шмыга подойдет. Пацан он бойкий, глазастый, и, в отличие от Штыря, злобы в нем нет – только азарт уличный. Пусть приглядывает.

А Кремень?

С этим сложнее. Я вспомнил его тяжелый, оценивающий взгляд. Пока дела идут в гору, пока я приношу добычу и разруливаю проблемы, он молчит.

Кремень – вожак по натуре, просто пока признал, что я хитрее и опытнее. Но стоит мне оступиться, дать слабину – он тут же свое скажет. А там и Штырь из-за его спины подвякивать начнет.

Долго мне с этой командой не протянуть.

Я стиснул зубы. Терпение. Нужен жирок. Нагулять капитал, скопить серьезную сумму. И тогда вытаскивать парней из приюта.

Впереди показалась будка Старки, прилепившаяся к глухой стене доходного дома. Дверь была распахнута настежь – хозяин пытался поймать хоть каплю сквозняка.

Я заглянул внутрь. Старка сидел на своем привычном месте – на высоком табурете, возвышаясь над верстаком. Пот катился по его морщинистому лицу, прокладывая дорожки в копоти, но он, казалось, не замечал этого, ковыряясь со старым чайником.

Увидев меня, отложил его и, пошарив в ящике верстака, выложил на край четыре мятые бумажки.

– Пришел? Держи, как сговаривались. Четыре рубля. Мы в расчете.

Я неторопливо пересчитал купюры и спрятал их в карман. Все честно.

– Благодарствую, Старка. Слово держишь. – Я остался стоять у порога, не решаясь зайти в эту душегубку. – Кстати, насчет товара. Мои орлы еще наплавили. Теперь все по уму, в слитках, чистый вес. Возьмешь все скопом? Я в цене уступлю, чтоб не мелочиться.

Осип тяжело вздохнул, утер лоб тыльной стороной ладони.

– Некуда мне, Сенька. Некуда. – Он развел руками, чуть не смахнув банку с гвоздями. – Часть я сдал. Но им много не надо. Запаслись они. Недели через две, может, и возьмут еще чуток, а сейчас… встало дело. Наелись мастера. Да и мне куда столько?

Он криво усмехнулся и хлопнул ладонью по обрубкам ног, скрытым под верстаком.

– Я ж человек, сам видишь, к будке привязанный. Дальше этого угла хода мне нет. Были б ноги – я б, может, и сам по дальним прошелся. А так…

– Понял, – кивнул я. Ожидаемо. – Значит, передышка нужна.

– Ты, парень, не тушуйся. – Старка подобрел, видя, что я не спорю. – Ноги-то у тебя молодые. Сходи на дальние улицы или на рынки. Там тоже мастера сидят.

– Дельный совет. Спасибо.

Я уже хотел уйти, но задержался, опираясь о косяк.

– Дядь Осип, а у тебя самого как? Все ровно? Может, подсобить чем надо? Воды принести свежей или так, по хозяйству? Жара вон какая, а ты тут… Ты скажи, мне не трудно.

Старка удивленно вскинул косматые брови. В его глазах мелькнуло что-то теплое.

– Ишь ты… – протянул он, качая головой. – Спасибо на добром слове, Сенька. Польщен. Но пока справляюсь. Девка из трактира напротив еду носит, воду дворник в бочку наливает. А большего мне и не надо. Но буду помнить. Ты, я гляжу, парень правильный, с понятием.

– Ну ладно, бывай, Старка. Если что надо будет – я всегда помогу!

Не без облегчения я вышел из раскаленной будки. Вечер уже вступал в свои права. Жара начала неохотно спадать, уступая место сырой прохладе, тянущейся с каналов.

Значит, с продажами свинца пока пауза. Придется либо делать на будущее, либо гонять Шмыгу с Бекасом по всему городу, что опасно.

На углу Садовой, возле трактира «Голубь», нос уловил запах, от которого рот мгновенно наполнился слюной. Пахло жареным тестом, луком и мясными потрохами. У стены стояла дородная торговка с большим лотком на ремне.

– С пылу, с жару! Пироги с ливером, с капустой! Налетай, покупай! – зычно кричала она.

Я подошел, оценивающе глядя на гору румяной выпечки. Живот предательски заурчал.

– Почем с ливером?

– Копейка штука, милок! Бери пяток – пятачок скину… тьфу ты, за четыре отдам!

Усмехнувшись, я достал из кармана мелочь. Глаза торговки округлились.

– Давай восемь. И – кулек.

Тетка быстро сгребла теплую, пахнущую счастьем снедь в старую газету. Я отошел, на ходу вытащил один пирожок и с жадностью вгрызся в тесто. Ливер был так себе, больше лука, чем мяса, но для голодного брюха – пища богов.

Ноги сами несли меня знакомой дорогой. Свернув в один из переулков, я принялся ждать, следя за улицей, по которой должен пройти Спица.

Время тянулось медленно. Где-то вдалеке прогромыхала пролетка, залаяла собака.

На большинстве местных мануфактур и фабрик уже отвыл гудок. Работяги: усталые мужики, худые, озлобленные подростки – разбредались.

Вот он.

Спица плелся, шаркая стоптанными ботинками. Выглядел жалко: плечи опущены, голова втянута, руки спрятаны в рукава куцей курточки. Хоть и работал он не на фабрике и не в мастерской, а в галантерейной лавке где-то на Невском. День среди лент, кружев и дамских перчаток явно не сделал его счастливее: наоборот, контраст между бархатом на прилавке и собственной нищетой, похоже, давил парня.

Подождал, пока Спица поравняется с аркой.

Быстро шагнул к нему из тени. Рука мягко легла на плечо, увлекая в темноту.

– Тс-с-с…

Спица вздрогнул всем телом, шарахнулся, вжимаясь в стену. Глаза – два белых пятна ужаса. Рот открылся для вопля.

– Тише, дурень. Свои!

Приятель замер, прищурился.

– С-сеня? – выдохнул он едва слышно. – Ты⁈

В голосе его я не услышал радости. Только изумление и… страх. Спица испуганно завертел головой, будто ожидал засады.

– Ты чего здесь⁈ Уходи! – зашипел он. – Увидят! Убьют ведь! И меня с тобой! Жига сказал…

– Остынь. – Сжал его плечо, приводя в чувство. – Никто не увидит. Жиги здесь нет. Что в приюте происходит?

Спица шмыгнул носом. Вид у него был исхудалый: скулы обтянуты, под глазами залегли черные провалы голода.

– Ад там, Сеня… – просипел он. – Как есть ад. После того как ты сгинул… как куртка Жиги пропала с одеялами… совсем туго стало. Через пару дней дверь на черную лестницу закрыли. На кладовой замок висит – новый, пудовый. На чердак хода нет. Вообще. Крышка нам. Мы теперь как в мешке. Хорошо хоть успели туда пару раз заглянуть, рыбу поесть да сухари. А потом все… Спасибо, конечно!

Нда, блин. Операция с Жигиной курткой рикошетом ударила по своим.

– Жига что? – продолжил я расспросы.

Пацан инстинктивно втянул голову.

– Лютует. Орет, что ты у него последнее украл. Грозится найти и глаза выколоть. Его ведь хорошенько отделали, да еще и Семен. Так что он два дня встать не мог. Не поверил, что рубль отняли. Вот Жига и, как на поправку пошел, злобствует. А пока тебя нет – на нас отыгрывается. Хлеб отнимает, деньги вымогает у тех, кто работает. Вчера Васяна втроем отметелили. А Грачика в бочку с головой окунули, чуть не утопили.

Чем дольше я слушал, тем больше скрипели мои зубы.

– Жратва как?

– Какая жратва? – Горькая усмешка искривила бледные губы Спицы. – Хрястать нечего стало – вода на воде. Пайку урезали. Говорят, касса пустая, управляющий все промотал. Пухнем от голода, Сеня. А Жига еще и последнее отбирает.

Тяжесть навалилась на плечи. Я стоял перед ним – сытый, в справной одежде, с деньгами. Свободный.

– Ладно. Жалостью горю не поможешь. Слушай, ведь Грачик в типографии работает? Где бы его найти⁈ Срочно надо.

– Грачика? – Спица снова шмыгнул. – Ну да, в типографии он служит. Называется вроде бы «Слово».

– Адрес знаешь?

– Ну, знаю, что где-то в Песках, а точного адреса он не говорил.

Та-ак… Пески. Это район Рождественских улиц. В приют, находящийся в Чернышевом переулке, Грачик скорее всего ходит или через Литейный мост на Невском, или через «Чернышев мост» – тот, что пересекает Фонтанку на Чернышевом переулке. Блин, вот где он пойдет? Я бы наверно шел по Невскому, там веселее. Но, с Песков он по-любому выйдет к Николаевскому вокзалу, на Знаменскую площадь. Это самое узкое место, бутылочное горлышко. Пожалуй, нужно ловить его там? На площади толчея, полно городовых, приезжих, да и потеряться раз плюнуть. Лучше всего – встать на углу Разъезжей и Лиговки. Уж там он мимо не пройдет.

– Ладно, – кивнул я. – Грачика перехвачу. В приюте про меня – молчок. Меня не видел, ничего не знаешь. Жиге на глаза не лезь. Терпите. Я вас вытащу.

Спица посмотрел с тоской побитой собаки. Кажется, не поверил.

Сунув руку за пазуху, я достал кулек с пирожками.

– На. Ешь. Припрячь часть да с парнями поделись.

Глаза пацана вспыхнули голодным блеском, он тут же выхватил жратву и одним движением спрятал за пазуху.

– Спасибо…

– И это.

Пальцы нащупали в кармане тяжелый серебряный кругляш, я вытащил и вложил монету в его холодную ладонь. Спица уставился на серебро, не веря глазам. Рука судорожно сжалась в кулак.

– Спрячь. Купишь парням потом еще хлеба или еще чего, когда на работу пойдете. Понял?

– Понял… Сеня… ты…

– Все, вали. Передай парням – я про них помню. Дождитесь!

Короткий кивок, и он, развернувшись, поплелся в приют.

Оставаясь в тени арки, я проводил его взглядом. Нда, блин. Парням прям несладко. Надо спешить.

Надвинул картуз на лоб. Выглянул из арки…. Чисто. И быстрым шагом двинул в сторону Песков.

* * *

Дойдя до перекрестка Разъезжей и Лиговки, я прижался к одной из стен и начал вглядывался в силуэты, пока не заметил знакомую долговязую фигуру.

Вот и он. Грачик.

Пацан шел, глядя в землю, будто ничего больше и не видел, то и дело заходясь тяжелым, лающим кашлем. Худой как жердь, в перепачканном фартуке поверх казенной рубахи, он в свои четырнадцать выглядел не подростком, а стариком, из которого выкачали все соки.

Выждав момент, я шагнул из темноты.

– Здорово, Грачик.

Парень подпрыгнул, как ошпаренный кот. Увидев меня, не обрадовался – окаменел. В расширенных глазах плеснулся чистый, неразбавленный ужас.

– Сеня⁈ – выдохнул он, озираясь по сторонам, будто ожидал, что из-за угла сейчас выскочат жандармы или сам Жига с ножом. – Ты… Ты чего здесь? Уходи!

Он дернулся в сторону, пытаясь обойти меня.

– Не дури. – Я перехватил его за локоть. Жестко, но без злобы. – Стоять.

– Пусти! – зашипел он, пытаясь вырваться. – Жига сказал – кто с тобой якшается, того он в грязь втопчет! И дядьки объявили – ты беглый, тебя полиция ищет! Я не хочу под суд!

Его трясло. Он был сломлен, забит и готов сдать меня первому встречному, лишь бы его оставили в покое.

– Остынь. – Я прижал его к поленнице, глядя в глаза. – Жига далеко. А полиция… Кому я нужен, Грачик? Да и ты для них пыль. Да и подарок тебя ждет у Спицы. Я не забыл о вас. Не бросил. Только молчи об этом. Да и дело есть!

– Чего?..

Я отпустил его руку и полез в карман. На свет появился слиток свинца.

– Гарт, – коротко бросил я, используя профессиональное словечко. – Свинец. Нужен?

Грачик перевел взгляд с моего лица на металл. Интерес на секунду пересилил страх. Он взял слиток, поцарапал ногтем, взвесил на ладони.

– Тяжелый… – пробормотал он. – Чистый.

– Хозяин твой, говорят, жадный? – спросил я, зная ответ заранее.

Грачик горько усмехнулся, сплюнув черную слюну.

– Жадный? Да он за грош удавится. Шрифты старые, битые, литеры крошатся, а он новые лить не дает – металл, говорит, дорог. За каждую букву упавшую штрафует. Гарт нынче в цене.

– Вот и отлично. – Я забрал слиток обратно. – Значит, мы с ним договоримся. У меня есть металл. Много. И дешевле, чем он берет у своих поставщиков.

– Ты… украл? – шепотом спросил Грачик.

– Добыл. Это не твоя печаль. Твое дело малое. Завтра подойдешь к своему старшему… Кто у вас там за старшего?

– Карл Иваныч, – кивнул Грачик. – Метранпаж. Лютый дядька, но дело знает.

– Вот ему и покажешь. Скажи: есть люди, готовые возить свинец регулярно. Два рубля за пуд. Это почти даром по нынешним временам. Если заинтересуется – пусть скажет, сколько надо. Я завтра здесь буду, в это же время.

– А мне-то что с того? – В голосе парня прорезалась искра корысти. Робкая, но живая.

– А тебе – доля. Сторгуешься – получишь свое. Ну и плюс от меня подарки, тебе и парням. Да и в типографии, наверно, тебя сразу зауважают. Перестанешь быть мальчиком на побегушках, которого шпыняют. Будешь человеком, который решает вопросы. Понимаешь разницу?

Грачик молчал, теребя грязный фартук. Он смотрел на свинец в моей руке, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки.

– Хорошо, – решился наконец он, протягивая руку. – Давай образец. Карл Иваныч без пробы и разговаривать не станет!

Без колебаний я вложил холодный слиток в его горячую, шершавую ладонь.

– Спрячь. И языком не трепли. Это наше с тобой дело.

Грачик торопливо сунул металл в глубокий карман штанов и выпрямился. Ссутуленные плечи чуть расправились. В глазах, только что полных ужаса, появился огонек азарта.

– Скажу ему… Завтра. После смены.

– Хорошо. Приду завтра в то же время. Не подведи!

– А что там за подарки у Спицы? – глянул он с недоверием.

– Пирожки с ливером, – улыбнулся я.

– Оу-у-у, – только и выдохнул он.

Хлопнув его по плечу, я пошел в сторону чердака.

Грачик постоял секунду, глядя мне вслед, а потом развернулся и быстро зашагал прочь, прижимая руку к карману.

Жаль было парней, но и тащить их сейчас из приюта не резон, к сожалению.

Интерлюдия

Тайный игорный дом «У Грека» располагался на третьем этаже неприметного доходного дома на Моховой. Вывесок не было, а швейцар в ливрее с позументом впускал гостей лишь по особому стуку и рекомендации завсегдатаев. Внутри царил вечный полумрак, густо замешанный на запахе дорогого табака. Тяжелые бархатные портьеры наглухо отсекали внешний мир, превращая залу в душный аквариум, где время измерялось сгоревшими свечами и стаявшими капиталами.

Управляющий приютом Мирон Сергеевич вошел в залу походкой завсегдатая. Щеки пылали нездоровым румянцем, крахмальный воротничок впивался в шею, но глаза горели лихорадочным блеском. Сегодняшний вечер обещал удачу, пальцы чесались, где-то в животе покалывало от предчувствия куша.

– Шампанского! – бросил он лакею.

За зеленым сукном овального стола уже шла игра. В центре восседал банкомет – отставной поручик с холодным лицом и рыбьими глазами. Длинные пальцы, как у тапера, тасовали колоду с завораживающей ловкостью – карты сливались в пестрый веер.

Сердце забилось чаще. Мирон Сергеевич протиснулся к столу. Публика собралась разношерстная: промотавшиеся наследники, купцы, жаждущие приобщиться к «благородному пороку», подозрительные личности с бегающими глазами. Но управляющий видел только зеленое поле битвы.

– Позвольте присовокупить, – выдохнул он, занимая место понтера и выкладывая на стол пухлую пачку ассигнаций.

Поручик едва заметно кивнул, не прерывая движения рук.

– Прошу-с. Штосс. Талия началась.

Дрожащими пальцами Мирон выбрал карту из своей колоды. Семерка пик. Погладил глянцевый картон с любовью, надорвал уголок – на счастье – и решительно двинул вперед.

– Угол загибаете? – скучающе осведомился банкомет.

– Иду на руте! – с вызовом ответил Мирон Сергеевич, кладя сверху «красненькую» – десятирублевую бумажку.

Поручик начал метать. Карты шлепались на сукно с сухим шелестом. Направо – выигрыш банка, налево – выигрыш понтера.

– Девятка… Валет… Туз… – монотонно бубнил банкомет. – Семерка!

Карта легла налево.

– Бита! – радостно выкрикнул кто-то из соседей.

– Моя взяла! – Сгребая выигрыш, Мирон ощутил, как радость бьет в голову крепче шампанского.

Игра затягивалась. Поручик метал ровно, без эмоций, словно неживой. Кучка ассигнаций росла. Выигрыши множились, ставки удваивались. Казалось, удача поймана за хвост. Мирон не замечал переглядываний банкомета и стоявшего за спиной элегантного господина с напомаженными усами, Князя, как его здесь звали.

Пассажира – так на жаргоне катал называли жертву – просто прикармливали, давая заглотить наживку поглубже.

– Позвольте повысить куш, – вкрадчиво предложил поручик, вскрывая новую колоду. – Игра идет вяло. Не желаете ли рискнуть по-крупному?

Опьяненный успехом, Мирон развязно кивнул. Сейчас ему был сам черт не брат.

– Валяй! Ставлю все!

Из карманов полезло все, что было: «синицы», «красные», даже пара «петухов» – двадцатипятирублевых бумажек. Гора денег выросла на сукне.

– Атанде, – вдруг произнес Князь за спиной, якобы случайно задев локтем стопку золотых соседа.

Монеты со звоном раскатились по полу. Все, включая Мирона, инстинктивно повернули головы на звук.

Рука Поручика сделала неуловимое движение – «вольт». Ловкость, отработанная годами: «заряженная» колода, лежавшая на коленях, мгновенно сменила ту, что была на столе.

Когда управляющий повернулся обратно, все было по-прежнему. Банкомет спокойно держал карты, ожидая ставки.

– Тройка, – хрипло каркнул Мирон, бросая карту на стол. – Иду ва-банк!

В зале повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль в свече и как тяжело, с присвистом, дышит понтер.

Поручик медленно потянул карту.

– Дама… Десятка… – Голос звучал как приговор. – Тройка.

Карта легла направо. В пользу банка.

– Убил, – коротко бросил банкомет, сгребая лопаткой гору денег.

Мирон застыл. Мир качнулся и поплыл. Кровь отлила от лица, превратив его в маску из серого теста.

– Как… – губы помертвели. – Не может быть…

– Желаете отыграться? – любезно осведомился сзади Князь, положив руку на плечо. – Удача переменчива, сударь. Следующая талия может все исправить.

Судорожный обыск карманов. Пусто. Ни копейки. Но остановиться было уже невозможно.

– Векселя… – Дрожащие руки расстегнули сюртук. – У меня есть векселя… Казенные… И расписка… Под залог имущества…

На зеленый бархат легла пачка бумаг. Деньги, выделенные на дрова и пропитание сирот. Все, что составляло его жизнь, карьеру и будущее.

Поручик брезгливо взял бумаги двумя пальцами, изучил.

– Принимается, – сухо кивнул. – Но это последний кон.

Холодный пот выступил на лбу. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах.

– Туз! – выкрикнул управляющий, швыряя карту. – Туз червей!

Последний шанс. Взгляд прилип к рукам банкомета.

Первая карта. Вторая.

– Туз, – равнодушно объявил Поручик.

Карта упала направо.

– Бита.

Кусок картона лежал на сукне.

Мирон не знал, что против него применили «галантину» – подпиленную карту, которая в руках мастера превращается в то, что нужно.

Шулера переглянулись. Поручик аккуратно собрал векселя и расписки.

– Благодарю за игру, сударь, – произнес ледяным тоном Князь, давая понять, что «аудиенция окончена». – Полагаю, вам пора.

Мирон Сергеевич медленно поднялся. Ноги стали ватными, в ушах стоял гул. Никто не смотрел на него. Публика потеряла интерес к неудачнику.

Управляющий приютом побрел к выходу, шатаясь, как пьяный, хотя хмель давно выветрился, оставив ледяной ужас от содеянного. Швейцар подал сюртук, но Мирон даже не заметил этого, выйдя на улицу в одном жилете.

Петербургская ночь встретила сырым туманом. Сделав несколько шагов, приютский управляющий прислонился к холодной стене, сползая вниз. Впереди не просто нищета. Впереди долговая тюрьма, позор, каторжные работы за растрату чужих денег.

А в ярко освещенном окне третьего этажа слышался звон бокалов и чей-то веселый смех. Там уже ждали нового пассажира*.

* – пассажир – на жаргоне шулеров – игрок, которого мошеннически обыгрывают по сговору целой компании.

Глава 4

Глава 4

До нашего чердака я добрался уже в сумерках. Ноги гудели так, словно отшагал этап до Сибири, а в голове шумело от бесконечных разговоров и схем.

Быстро заскочил на черный ход, миновал пролеты, перепрыгивая через ступеньку. Настроение было боевое. Дверь на чердак открылась с привычным скрипом.

Шагнул внутрь, ожидая увидеть суету сборов. А вместо этого меня встретила теплая, сонная, одуряющая тишина.

Картина маслом: «Приплыли».

В углу, у самой теплой трубы, где мы устроили лежбище, царила идиллия. Штырь, раскинув руки, дрых без задних ног, пуская слюну на рукав. Рядом, свернувшись калачиком, посапывал Бекас. Рыжий и вовсе зарылся с головой в кучу тряпья, укрывшись теми самыми казенными одеялами, что мы с таким риском вынесли из приюта.

Волки, мать их. Плюшевые.

Это было то самое болото, из которого я пытался их вытащить. Расхлябанности, бардака и всеобщей тупизны.

Медленно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь на засов. Никто даже не пошевелился.

Пройдя в центр «лагеря», развернулся. Тяжелый взгляд уперся в безмятежную рожу Штыря.

– Подъем, – произнес я тихо.

Реакции ноль. Только Рыжий чмокнул во сне губами.

Ах так…

Размахнувшись, я с оттяжкой, носком сапога, въехал Штырю в бок. Не чтобы ребра сломались, а чтобы сон сняло мгновенно, вместе с благодушием.

– Рота, подъем! – рявкнул я так, что с балок посыпалась вековая пыль. – Вы чего разлеглись, бакланы? Отдых здесь устроили?

Штырь подскочил, как ужаленный, путаясь в одеяле. Глаза безумные, со сна ничего не соображает, рот разевает, как рыба на льду.

– Ты чего⁈ – взвизгнул он, потирая ушибленное место. – Чего лягаешься⁈ Ночь на дворе!

– Именно, – процедил я, нависая над ним. – Ночь. Почему не на валу?

Остальные тоже зашевелились. Сивый сел, хлопая глазами, Кремень завозился в своем углу, хмуро глядя на меня исподлобья.

Штырь вскочил на ноги, отшвырнув одеяло. Страха в нем сейчас не было – только возмущение. Искреннее негодование человека, которого незаслуженно обидели. Он встал в позу, уперев руки в боки, всем своим видом показывая, что бунт на корабле имеет под собой веские основания.

– А на кой ляд копать, Пришлый? – выплюнул он мне в лицо, брызгая слюной. – Ты в угол глянь!

Он ткнул грязным пальцем в сторону сваленных в кучу мешков, где был свинец.

– Там три пуда лежат мертвым грузом! – Голос Штыря сорвался на фальцет. – И чего? Мы там будем горбы ломать, в земле ковыряться, как черви? Чтобы потом этот свинец в угол сложить? Или солить его будем?

– Пахан, ну скажи ему! – заныл Штырь, ища защиты у «старшего». – Дело-то тухлое. Загонял он нас, как ломовых, а выхлопа – шиш. Мы что, кроты слепые, чтоб задарма землю рыть?

Взоры всех присутствующих, от Сивого до мелкого Рыжего, скрестились на атамане. Они ждали. Ждали, что скажет сила. Если Кремень сейчас поддержит бунт – моя власть рассыплется, как карточный домик.

Ему явно не хотелось влезать в свару. С одной стороны – я, приносящий фарт и деньги. С другой – его «стая», уставшая и ноющая. Но инстинкт «своего парня» перевесил.

– Пришлый, ну правда… – прогудел он басом. – Чего ты звереешь? Куда нам его? Солить, что ли? Пацаны ноги сбили, пока таскали туда-сюда.

Он наконец поднял на меня тяжелый взгляд. В нем читалась усталость и немая просьба: «Не нагнетай».

– Может, передохнем, а? А то и впрямь – спины ломим, а гора в углу растет.

По чердаку пронесся гул одобрения.

– Во-во!

– Дело говорит!

– Отдохнуть бы…

Смотря на них, я прямо чувствовал, как внутри натягивается струна. Вот оно. Кризис жанра. Демократия в действии. Стоит дать слабину, стоит сказать: «Ладно, парни, отдыхайте», – и все. Завтра они найдут причину не идти на дело, потому что дождь. Послезавтра – потому что живот болит. А через неделю вновь объедки.

Я не стал орать. Крик – это признак слабости, истерика того, у кого кончились аргументы. Вместо этого я выдохнул, гася в себе ярость, и позволил губам растянуться в самой неприятной, ледяной ухмылке, на которую был способен.

– Значит, думать решили? – спросил я очень тихо, но таким тоном, что даже Бекас в дальнем углу перестал шмыгать носом. – За меня решать вздумали?

Сурово обвел взглядом притихшую банду.

– Запомните, бакланы. Вы сейчас попытались думать, и что вы надумали? «Давайте полежим»?

Штырь открыл было рот, чтобы огрызнуться, но я продолжил, не давая ему и шанса.

– Пока вы тут бока грели и ныли, я делом занимался. Купца нашел.

Повисла пауза. Тяжелая, звонкая. Шум ветра в трубе стал оглушительным.

– Кого? – сипло спросил Сивый, нарушив молчание.

– Настоящего. Промышленного. – Я говорил весомо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку их сомнений. – Серьезные люди с типографии. Им гарт нужен пудами, постоянно. И платить готовы.

Глаза Кремня расширились. В них метнулась искра понимания – и уважения.

– Типография? – переспросил он, и в голосе уже не было прежней ленивой уверенности. – Это ж… это ж.

– Именно, – кивнул я. – Они берут все. И просят еще. Завтра первая сдача. Эти три пуда, что в углу пылятся, мы унесем и превратим в деньги. А вот на послезавтра…

Я резко развернулся к Штырю. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, уже понимая, к чему идет дело. Спесь с него слетела, как шелуха, оставив только растерянность.

– … а на послезавтра нужен новый запас. Мы не можем прийти к серьезным людям с пустыми руками. Так что, Штырь, вали на вал. Прямо сейчас. И имей в виду, козлина: не будет свинца – не будет пайки. Ни сегодня, ни завтра. Кто не работает – тот не ест. Это, братцы, не я придумал. Это закон жизни. Вопросы есть?

Штырь затравленно посмотрел на Кремня, ища поддержки. Но атаман всем видом показывал: вопрос решен.

– Вперед, – тихо, но так, что это прозвучало громче крика, скомандовал я. – Бегом марш. Луна ждать не будет. И типография тоже.

Штырь замер на секунду. Я видел, как в нем борются жадность, страх и уязвленное самолюбие. Жадность победила – новость о «промышленном купце» была слишком сладкой. Но и злоба никуда не делась.

В его взгляде не было смирения. Там плескалась черная, липкая ненависть. Он подчинился силе и обещанию наживы, но я кожей почувствовал его мысль: «Ладно, сука, я накопаю. Сейчас согнусь. Но свое еще возьму. И припомню тебе этот пинок».

– Пошли, – буркнул он, сплюнув мне под ноги. – Чего встали? Барин велит горбатиться.

Пока Штырь возились с пустыми мешками, поднимая шум, я незаметно выдернул Шмыгу из общей кучи. Оттеснил его к темному углу, подальше от ушей Кремня.

– За Штырем гляди!

Пацан сначала не въехал. Уставился на меня своими пуговичными глазами, переваривая. А потом до него дошло. Лицо мгновенно окаменело, губы поджались. Он даже отшатнулся от меня, как от прокаженного.

– Стучать, что ли? – прошипел он зло, глядя исподлобья. – Ты берега не путай. Я не сука легавая, чтоб за своими глядеть. Западло это.

В его голосе зазвенела та самая уличная гордость, которую не выбьешь ни голодом, ни побоями.

Так, похоже, тут не надо давить. Тут нужно действовать тоньше.

– Дурак ты, Шмыга. Какое к черту стукачество? Ты на Штыря глянь, – кивнул я в сторону бунтаря, который со злостью пинал мешок, что-то бормоча себе под нос.

– Видишь? Его корежит. Гниль в нем бродит. Он сейчас на вал идет злой, как черт. Того и гляди учудит чего назло мне.

Шмыга насупился, бросив быстрый взгляд на Штыря, но молчал.

– Мне не надо, чтобы ты мне каждый его чих пересказывал, – продолжил я, понизив голос до шепота. – Кто, где, сколько раз поссать сходил – плевать мне. Просто будь рядом. Но, если увидишь, что он нас всех подставить решил или крысятничает, тогда маякни.

Я сжал его плечо, чувствуя под тонкой тканью напряженные мышцы.

– Пойми, если он нас под монастырь подведет, достанется всем. Ты не за ним следишь. Ты стаю охраняешь. Понял разницу?

Шмыга постоял секунду. Аргумент про «стаю» сработал. Одно дело – быть доносчиком, другое – не дать дураку потопить лодку, в которой сидишь сам.

– Ладно… – буркнул он неохотно, пряча глаза. – Присмотрю. Но, если он ровно себя ведет, я тебе ни слова не скажу.

– Договорились, – кивнул я, отпуская его. – Только ему – ни гу-гу. Ты просто помощник.

– Эй, Шмыга! – гаркнул от двери Штырь, уже взваливший лопату на плечо. – Ты идешь или где?

– Иду! – отозвался пацан, натягивая на лицо привычную маску беспечности, и рысцой припустил к выходу.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум и недовольное бормотание.

Кремень сидел на прежнем месте. В его взгляде читалось странное варево: там было и уважение к силе – я только что сломал бунт через колено, – и опаска. Он увидел во мне то, чего не было в нем самом: способность не просто бить морды, а ломать волю босяков, заставлять работать на износ ради далекой, не очень ясной цели. И это его пугало.

Разжав кулаки, я посмотрел на свои руки, чувствуя, как отпускает адреналин.

«С этими каши не сваришь, – пронеслась в голове мысль. – Штырь – это мина замедленного действия. Сивый – телок на веревке. Кремень… Кремень держит масть, пока сыт. Это не команда, это сброд».

– Чего смотришь, Кремень? – бросил я ему, подходя к своему месту. – Ложись спать. Завтра день тяжелый. Сдавать товар пойдем – надо выглядеть хозяевами, а не оборванцами.

Кремень хмыкнул, и молча завалился набок, натягивая одеяло. Но я знал – он еще долго не уснет, переваривая увиденное.

Я задул свечу. Темнота накрыла чердак.

Проснулся, когда солнце уже вовсю жарило крышу. На чердаке стояла духота, густая, хоть ножом режь. Кремень сидел на страже, лениво перебирая какие-то железки – видимо, сортировал вчерашнюю добычу Шмыги.

Сел на своем «тюфяке» из тряпья, огляделся, хрустнув шеей. Во рту пересохло, тело чесалось.

– Встали уже? – хрипло спросил я, кивнув на пустые места, где ночью дрыхли мелкие.

– Ушли, – буркнул Кремень. – Погнали на толкучку.

– Добро. – Я поднялся, отряхиваясь. – Я в город.

– Надолго? – Кремень прищурился.

– Мне надо голову проветрить и в порядок себя привести. Вечером у нас важный разговор с людьми из типографии. Если я туда приду, воняя нашей «берлогой», со мной даже через порог говорить не станут.

– Деловой, – уважительно кивнул атаман. – Ну, бывай. Я тут присмотрю.

Выбравшись из парадной, я первым делом вдохнул полной грудью. Воздух на улице, хоть и пыльный, казался нектаром после спертого духа чердака.

День предстоял долгий. Встреча с Грачиком была назначена на вечер, после смены, так что времени оставалось вагон. И потратить его нужно было с умом.

Еще раз глянул на свои руки. Въевшаяся грязь, копоть, кайма под ногтями. Рубаха хоть и целая, но несвежая. С таким видом я сойду за грузчика или попрошайку, но никак не за делового партнера. Карл Иваныч, метранпаж – немец или из немцев, судя по имени. А эти порядок любят. Аккуратность для них – первый признак, что с человеком можно иметь дело.

Ноги сами понесли меня к Неве. Каналы, Фонтанка, Мойка, а уж тем более Обводный для помывки не годились. Вода там стоячая, цветущая и с запахом помоев. Окунешься – еще больше вонять будешь.