Текст книги "Мазурик (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

Соавторы: Дмитрий Шимохин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Глубоко тут, Сеня… – прокряхтел он, перебирая ладонями мокрое дерево. – О, нащупал! Есть дно!

Но фокус не удался. Стоило ему навалиться на шест, пытаясь оттолкнуться, как лодку крутануло с такой силой, что Кот едва не вылетел за борт. Течение мгновенно подхватило ялик, а шест, увязший в илистом дне, внезапно сыграл роль якоря. Сивого дернуло, он чуть не ушел следом за багром; мышцы на его шее вздулись канатами.

– Бросай! – рявкнул я, видя, как лодку начинает кренить. – Вырывай, дурья башка, а то перевернемся!

С яростным рыком Сивый выдернул шест из ила. Лодку тут же понесло вдоль мостков, и только в последний момент удалось ухватиться за сваи, обдирая пальцы.

– Ясно, – сплюнув в черную воду, мрачно констатировал я. – Бесполезно. Дно – кисель, течение – зверь. Против этой дури на веслах не попрешь. Тут либо паровой катер нужен, либо сотня бурлаков на лямке. Тему с Обводным закрываем. Считай, что мосты развели навсегда.

И вот я, злой как черт, стою на бревенчатой набережной и мысленно матерюсь последними словами. Операция провалена по чисто техническим причинам. Логистика, мать ее. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а в данном случае – про гидродинамику великой русской реки.

Подняв голову, чтобы оглядеть темную громаду набережной, я вдруг замер. А это что еще такое?

Вдоль берега, насколько хватало глаз, в два, а кое-где и в три ряда выстроились огромные черные туши. Они тяжело покачивались на волнах, скрипели натянутыми канатами и мерно терлись бортами о кранцы. Баржи. Настоящие лабазы на воде. Калашниковская набережная… Она не зря так называется. По сути, это же хлебное брюхо Петербурга. Сюда со всей России прут караваны с мукой, крупой, соленой рыбой и маслом. Навигация вот-вот кончится, и многие суда замирают здесь на зимовку, неделями ожидая разгрузки.

В этот момент я отчетливо ощутил себя полным идиотом.

– Кретин… – едва слышно прошептал я. – Клинический, законченный идиот.

– Ты чего, Пришлый? – насторожился Кот.

– Пацанов за три версты киселя хлебать посылаю, в какой-то дальний амбар, – рука моя описала широкую дугу, обводя панораму реки, – а мы сидим в самом эпицентре продуктового склада империи!

Взгляд переместился на ближайшую баржу. Огромная посудина сидела в воде очень низко – значит, груженая под завязку. Темная, молчаливая, бездонная.

– Зачем тащиться в магазин, если мы живем прямо на складе? – В голосе моем прорезалась усмешка.

– В лодку. Живо.

– Куда? – не понял Сивый.

– Туда. К соседям. Соли попросим. Веслами не плюхать, идем тихо, как мыши под веником.

На этот раз задача была проще пареной репы. Больше не требовалось рвать жилы. Река сама несла ялик вниз по течению, оставалось лишь слегка подрабатывать веслами для рулежки. Бесшумно скользнув в «мертвую зону» за кормой огромной баржи, лодка оказалась в спокойной воде.

Мы приблизились к черному, густо просмоленному борту. От него несло речной сыростью, рогожей и чем-то еще… характерным, сладковато-мучным. А еще – вяленой воблой. Этот запах ни с чем не спутаешь.

– Гляди, Сеня… – одними губами прошептал Кот, привставая и заглядывая через низкий фальшборт.

Подтянувшись на руках, я посмотрел внутрь. Палуба была буквально завалена грузом. Брезентовые пологи, кое-где сбившиеся от ветра, прикрывали горы мешков и бочек. Это была не пустая посудина. Перед нами лежал настоящий Клондайк!

– Мука… – Кот провел пальцем по доске борта, где белела мелкая пыль, и тут же лизнул палец. – Пшеничная! Первый сорт!

В глазах парней загорелся хищный огонек. Это был уже не азарт воровства, а первобытный голод. Еда находилась на расстоянии вытянутой руки. Стоило только перемахнуть через борт.

– Тихо, – осадил я их, хотя собственное сердце застучало заметно быстрее. – Слишком просто. Так в жизни не бывает.

Покачиваясь у борта, мы вглядывались в нагромождение груза. Темнота, тишина, мерный плеск воды. Казалось, бери – не хочу.

– Сивый, – прошептал я. – Держи лодку. Кот, готовься. Пойдем на разведку.

Кот подтянулся на руках, готовясь перевалить через низкий, обшарпанный борт. Его пальцы уже ухватили край брезента, под которым угадывались заветные округлости мешков. В воздухе висела звенящая, почти осязаемая тишина. Казалось, сама Нева затаила дыхание, чтобы не спугнуть удачу.

Однако все выглядело слишком просто. Словно кредит под ноль процентов – где-то в глубине обязан был скрываться мелкий шрифт. И он, сука, не заставил себя ждать.

Тишину разорвал не рык, не грозный бас, а истеричный, визгливый лай. Из-за баррикады мешков выкатилось нечто лохматое, размером с хорошего зайца, но злобное, как налоговый инспектор. Обычная дворняга-пустолайка. Как я и сказал – сука.

Кот от неожиданности дернулся, разжал пальцы и с грацией мешка картошки плюхнулся обратно в лодку. И вовремя – мелкая тварь клацнула зубами в опасной близости от того места, где секунду назад находилось его лицо.

– Тяв-тяв-тяв! – захлебывалась псина, злобно подпрыгивая на месте.

– Твою ж, – с досадой сплюнул я.

– А ну пошли прочь, шваль! – тут же отозвалась палуба хриплым басом.

Из темноты вынырнул заспанный мужик в тулупе на голое тело, сжимающий багор, которым можно было загарпунить кита.

– Убью, паразиты! – рявкнул он, замахиваясь своим дрыном.

– Отчаливай! – скомандовал я, резко пихая борт ногой. – Валим, Сивый, пока из нас шашлык не сделали!

Сивый налег на весла, и ялик прыгнул в спасительную темноту. Багор со свистом рассек воздух, взбив пену в полуметре от кормы. Эта блохастая сирена уже запустила неостановимую цепную реакцию. С соседней баржи донеслось ленивое «Гав!», с третьей – заливистый брех. Через минуту Калашниковская набережная превратилась в огромную псарню. Лай катился волной вдоль берега, от Смольного к Лавре. На палубах зажигались фонари, слышалась матерная ругань и лязг железа.

– М-да… – протянул я, глядя на этот внезапный праздник жизни. – Хрен тут подберешься!

В общем, купцы оказались народом экономным: волкодавов кормить накладно, зато такие вот мелкие «звонки» справлялись идеально. Брать этот блохофлот нахрапом, имея в арсенале лишь ялик и наглость, сомнительное удовольствие.

Пришлось уйти еще ниже по течению и спрятаться в тени, подальше от нервных биосенсоров.

– Гляди, Сеня, – шепнул Упырь, тыча пальцем в темноту. – Вон та, крайняя. Черная, как гроб. И молчит.

Действительно. Баржа стояла на отшибе в полном безмолвии.

– Ну, давайте попробуем. Только тихо. Если там тоже «сирена», просто пока она спит – не будите.

Лодка бесшумно скользнула к борту. Перевалив через фальшборт и прислушавшись, я не уловил ни единого постороннего звука. Следом на палубу запрыгнул Кот.

Вокруг громоздились тюки. Хищно улыбнувшись, я уже было достал нож и примерился полоснуть по тугому боку ближайшего мешка, как вдруг за спиной раздался мощный, гулкий грохот!

Стремительно обернувшись, я выставил вперед руку с ножом и увидел сконфуженное лицо Сивого.

– Прости, Пришлый, не углядел!

Только тут я понял, что случилось. Нева жила своей жизнью: шальная волна вдруг подкинула наш ялик, и он с гулким стуком приложился о просмоленный бок баржи. В ночной тишине этот звук показался мне грохотом падающего шкафа.

Втянув головы в плечи, мы с Котом замерли, перестав дышать и ожидая неизбежного взрыва собачьего лая или матерного окрика. Секунда, две, три… Тишина. Пронесло. Похоже, на этой барже никого не было. Повезло.

Вновь обернувшись к здоровому кулю, я пустил в дело острую сталь. Внутренний голос требовал муки или чего-то такого же прикольного, но реальность оказалась печальнее. Сунутая в прорезь рука нащупала нечто жесткое, волокнистое и явно несъедобное.

– Что там? – с надеждой зашептал Кот. – Сахар?

Выдернув пучок, я поднес его к самому носу парня.

– Ага. Сахар. Тростниковый, нерафинированный. Жри, да смотри, как бы жопа не слиплась.

– Пакля? – разочарованно протянул Кот. – На кой ляд нам пенька?

– Веревки вить, – огрызнулся я. – Как раз для того, чтобы повеситься от такой удачи. Бросай это все, да и пошли отсюда.

Короче, все стало ясно. Охраняют здесь только те шаланды, где действительно есть что-то ценное. Остальное бросают так. Логично. Зачем охранять то, что не украдут? Груз грошовый, сам по себе бесполезный. Правильнее всего было бы бросить эту хрень и валить отсюда.

Однако, прикинув хрен к носу, я передумал.

– Хотя стоп. Грузим паклю!

– Зачем⁈ – изумился Кот. – Мы ж не козы!

– Зачем, зачем… Тормоз ты, Кот. Слышал, как мы бортом только что долбанулись при швартовке? Грохот на всю Ивановскую. А вот если сделаем из этой мочалки «подушки» и обвесим ялик по бортам, будем подходить к «купцам» бесшумно. Да и тюфяки можно устроить. Грузи, дареному коню в зубы не смотрят!

Сбросив в лодку пару здоровенных тюков, мы еще раз прошли вдоль ряда судов в режиме пассивного наблюдения. Картина прояснилась, и радости она не вызывала. Там, где, видимо, имелось что-то ценное, вдоль бортов была натянута проволока, по которой бегали кольца собачьих цепей. Бюджетный вариант охраны работал безотказно. На корме одной из барж и вовсе обнаружились мужики с дробовиками на коленях.

– Может, купим мешок муки? – наивно шепнул Сивый.

– Ага, – саркастически хмыкнул я. – Увидят, запомнят, а утром сдадут. Нет, валим. Нас тут не было.

Пришлось поворачивать к берегу. Да, надо признать: рейд провалился с треском. Зато появилось понимание, в какой именно заднице оказалась наша банда. Вот они, сокровища, рядом. Но не возьмешь. И главной проблемой оказались не люди, а эти мелкие гавкающие твари.

Чтобы взять этот банк, требовалось сначала «вырубить электричество». То есть – заткнуть глотки собакам.

– Химия нужна, – пробормотал я, глядя на удаляющиеся огни. – Снотворное такое, чтоб слона свалило.

В памяти мгновенно всплыло лицо Кости. Навестить науку следовало в первую очередь. Без технологий эту войну нам не выиграть. Но пока – сделаем то, что можем сами.

Когда на доски сарая вывалились подмокшие в ялике тюки с пенькой, парни посмотрели на эту кучу с таким видом, будто ради нее их заставили, рискуя жизнью, воровать навоз.

– Знач, так! – рявкнул я, пресекая недовольный ропот. – Это не мусор, а нужная вещь. Упырь, Шмыга – работа для вас. Распустить эту мочалку на жгуты и сплести толстые валики-кранцы. Оплетем ялик по бортам снаружи, чтобы в следующий раз швартоваться к «купцам» не как пьяный боцман с грохотом, а подобно тени отца Гамлета. Тихо и нежно.

Водный путь пока оставался закрыт, а значит, пехота снова возвращалась в строй. Свинец сам себя не выкопает.

– Сивый, – обратился я к бригадиру, уже откровенно клевавшему носом. – Пока ночь не кончилась, бери парней, кто веслами не махал, и дуй на Семеновский плац. Пешком. Огородами, на проспекты не суйтесь.

– Свинец копать? – обреченно переспросил Сивый.

– Он самый. Нам нужно пуда три, не меньше. Картечь лить будем. Без боеприпасов мы не банда, а кружок кройки и шитья.

– А с собаками что? – спросил Кот, нервно почесывая плечо. – Их баграми не возьмешь, а брешут, твари, на всю губернию. Может, мяса с крысиным ядом накидать?

– Нет. Крысиный яд не поможет, – пренебрежительно поморщился я. – Собака будет выть и полночи блевать, перебудив всех сторожей в округе. Другое нужно.

– И где такое взять?

– Придумаем, – холодно усмехнулся я, уже прикидывая варианты. – Есть на примете один Менделеев недоделанный. Сейчас чуть передохну и как раз к нему смотаюсь!

Поправив кастет в кармане, я шагнул к двери, намереваясь выйти в утренний туман умыться перед долгим днем. Рука уже взялась за тяжелый засов, когда снаружи, прямо у стены сарая, отчетливо хрустнула галька под чьим-то сапогом.

Сердце мгновенно пропустило удар: это был точно не наш часовой – Шмыга мирно сопел в углу. Кто-то стоял за дверью и внимательно слушал!

Глава 14

Глава 14

Замерев у двери, я до боли сжал в кармане кастет. Сердце бухало, как тяжелый молот по наковальне. Хруст гальки снаружи затих, но интуиция буквально орала благим матом: там кто-то есть.

Припав глазом к щели между рассохшимися досками, увидел лишь сплошную темноту. Хоть глаз выколи – ни силуэта, ни огонька папиросы.

«Ну, иди сюда, гость дорогой, – зло подумал я. – Сейчас мы узнаем, какого цвета у тебя ливер».

Набрав в грудь воздуха и сгруппировавшись, я резким рывком распахнул створку, одновременно вылетая наружу с занесенным для удара кулаком.

– У-у-у… – жалобно пискнуло пространство где-то на уровне колен.

Удар пришлось тормозить в последний миг, рискуя вывихнуть плечо.

Передо мной, вжавшись пузом в землю, дрожало нечто лохматое, грязное и бесконечно жалкое. Оно скулило и виляло обрубком хвоста с такой бешеной скоростью, что казалось, сейчас взлетит.

– Тьфу ты! – выдохнул я, опуская руку. – Это что еще за чупакабра?

Из темноты сарая немедленно вынырнул заспанный Шмыга.

– Не бей! – заверещал он, заслоняя животное своим тощим телом. – Это Кукла. Собачка наша… Я ей вчера корку сухаря дал. Ну, она к нам и прибилась.

– Кукла? – Я скептически посмотрел на собачку. Ребра торчат, шерсть клочьями, одно ухо висит, другое стоит. Красавица, ничего не скажешь. – Ей бы больше пошло имя Кабсдох.

Псина, почуяв, что убивать ее прямо сейчас не планируют, окончательно осмелела и лизнула мой сапог.

– Да выгони ты ее, – буркнул Кот, подходя сзади. – Самим жрать нечего, еще блоховозов кормить.

Но я, глядя на собаку, невольно вспомнил наш ночной рейд, азартный лай.

– Пусть остается.

– Зачем? – удивился Кот.

– Затем, что вчера нас именно такие шавки от товара отогнали. Если кто чужой к сараю сунется – она хай поднимет.

Почесав псину за ухом, заметил, как та блаженно прикрыла глаза. Доброе слово и Кукле приятно…

– Только подкармливайте ее. Кто ее кормит – тот и хозяин. Тогда служить будет, а не просто так тут ошиваться. Выделите ей пайку из общака.

Столь бодро начавшееся утро продолжилось свинцовой тяжестью в затылке и песком в глазах. Вторая ночь без нормального сна давала о себе знать.

– Так, бойцы, – обратился я к своей сонной гвардии. – Мне надо в город, по делам. Вам задание: не сидеть пнями.

– А что делать-то? – тут же спросил Упырь.

– Пройдитесь по соседним заброшкам, по берегу пошарьте. Нам нужен инвентарь для абордажа. Багры, длинные палки, веревки, кошки. Все, чем можно зацепиться за высокий борт. Подушки из пеньки устройте, чтобы о борт баржи не биться, когда полезем. И еще – железо ищите. Листы кровельные, трубы, ведра дырявые – все тащите. Печку делать будем.

Упырь понятливо кивнул. Ему задача была ясна: тащи все, что плохо лежит.

Выйдя на Калашниковскую набережную, я сразу попал в совершенно иной мир. Если в сарае царила сырая, сонная тишина, то здесь жизнь била ключом. Набережная гудела. Скрипели обозы, орали приказчики, матеря грузчиков за каждый упавший тюк. Пахло зерном, мокрой пенькой, навозом и – одуряюще вкусно – свежим хлебом из пекарен.

Желудок предательски заурчал.

«Терпи, казак, – мысленно одернул я себя. – Сначала дело, потом плюшки».

Быстрым шагом я добрался до Валаамского подворья. Путь лежал мимо Мытного двора – настоящего ада для интроверта. Огромное пространство, забитое возами, гвалт такой, что уши закладывало. Воздух здесь был густым от запаха дегтя, махорки и пота. Кругом сновали люди. Случайно толкнувший меня разносчик буркнул что-то нелестное. Увернувшись, я скользнул вбок, нырнув в толпу, как рыба в воду.

В голове крутился список дел, длинный, как счет из ресторана. Первым пунктом значилась Варя. Ведь она – это золотой актив и будущий начальник цеха.

Добравшись до каморки, я постучал.

Засов лязгнул, створка приоткрылась, и в узкой щели показался заплаканный глаз Вари.

Вот тут я охренел.

По-хорошему, она уже должна была отсюда убраться. Я ведь оставил денег еще четыре дня назад. Не миллион, конечно, но на первый взнос за съемный угол и переезд вполне хватило бы. В моем понимании, любой нормальный человек, над которым висит угроза, уже сверкал бы пятками, со спринтерской скоростью удаляясь от этого гадюшника. Я, честно говоря, и шел сюда с одной мыслью – узнать у ее соседок новый адрес. А тут, оказывается, диспозиция не поменялась ни на йоту.

– Ты чего резину тянешь? – прошипел я, вваливаясь в прихожую. – Ты ходила искать новое жилье?

– Сеня… тише… – Она тут же заперла засов дрожащими руками. – Не можем мы съехать.

– В смысле – не можете? У вас что, кандалы на ногах?

– Соседки, Анфиса с Прасковьей, уперлись. – Варя шмыгнула носом. – Говорят, уплачено же до Покрова! Хозяйка денег не вернет.

Пришлось закатить глаза.

– Забыла, как белугой выла и от страха тряслась?

Варя отвела взгляд.

«Баба-дура».

Отодвинув ее плечом, прошел прямиком в комнату.

По углам на сундуках сидели Варины сожительницы, пили чай и посматривая на меня крайне недружелюбно.

– Слушай меня, Варя, – развернулся я девушке и, крепко взяв за плечи, проговорил, пристально глядя ей прямо в лицо: – Эти пусть хоть с майорским сынком в десны жахаются, их выбор. Ты должна была съехать! Ладно, теперь у меня для тебя иное предложение, от которого отказываются только полные дуры.

Она подняла мокрые глаза.

– Какое?

– Смотри: ты переезжаешь в мой приют. Я выбил тебе отдельную комнату. Слышишь? Не угол за занавеской, с соседками, а комнату. Тепло, сухо, никаких уродов, и ключ всегда у тебя в кармане. Будешь учить сироток шить. Я организую швейный цех. Живешь бесплатно, питание, опять же, казенное. Можешь шить на сторону для себя, никто слова не скажет.

Варя закусила губу. В ее взгляде мелькнула искра гордости и сомнения.

– Сеня, ты не понимаешь… – прошептала она. – Ведь я же не просто швея обычная. Я хочу стать… маршанд-де-мод. Модисткой то есть. Шляпки, капоры делать. Изящное все, красивое. И для этого мне клиенты нужны благородные, кто в галантерейности этой понимание имеет. К мадам Поповой дамы ходили, потому что адрес приличный. А в приют кто поедет? Да меня засмеют. Это тупик, Сеня.

«Маршанд-де-мод», надо же. Слово-то какое выучила.

– Репутацию, говоришь? – жестким тоном ответил я. – Репутацию ты по-любому потеряешь, когда тебя тут в коридоре зажмут да попользуют и не один раз, а потом будут рассказывать, как сама лезла. И пойдешь ты, маршанд-де-мод, с желтым билетом по Лиговке гулять. Там клиентов много, только платят они не за шляпки.

Варя побледнела так, что на висках проступили голубые жилки. Упоминание Сержа сработало как удар хлыстом.

– Клиенты, Варя, идут не на адрес, а на руки, – пришлось добить ее аргументом, в котором сквозило легкое лукавство. – Если руки золотые – хоть в подвал придут. А наведем лоск – будет у тебя свое ателье. Я тебе слово даю.

Варя задумчиво обвела взглядом комнату.

– У тебя пять минут. Либо берешь самое ценное и идешь со мной, либо я ухожу, а ты остаешься ждать визита барчука. И поверь, он вежливо стучать не будет. А потом готовься к желтому билету.

Варя метнула затравленный взгляд на дверь, потом на соседок. Страх перед пьяным ублюдком перевесил мечту о высокой моде.

– Ладно, схожу с тобой. Только посмотреть. Там правда все прилично, Сеня? Честно?

– Мамой клянусь, – кивнул я.

– У тебя ее нет.

– Ну вот зачем напоминаешь?

Приняв решение, Варя заметалась по комнате, сгребая в узелок ножницы, нитки и шкатулку с иголками. Прасковья скривила губы и прошипела в спину:

– Спуталась с босяком… Пропадешь ты с ним, Варька.

Вот сучка. Сама-то она, зуб даю, с каким-нибудь мазуриком гуляет, а тут вдруг возникать начала. Да и вообще, интересная логика: сидеть на пороховой бочке рядом с конченым ублюдком – это благочестие, а уйти под защиту того, кто решает вопросы – это, видите ли, пропасть.

Впрочем, понятно, чего они бухтят: уйдет Варя, и расходы на комнату на двоих делить придется.

На Гончарной ветер сразу бесцеремонно вцепился в подол ее платья. Она то и дело оглядывалась на окна, будто ждала выстрела в спину.

– Сеня, мне стыдно… – вдруг заныла она. – Это же приют… Казенный дом. Я квартиру снимала, сама себе хозяйка была… А теперь опять…

Пришлось резко остановиться и развернуть ее к себе.

– Падение, Варя, – это когда ты под майорским сынком лежишь и в подушку воешь, чтоб он тебе квартплату простил. А это рост.

– Какой же это рост? – всхлипнула она.

– Вертикальный. Ты не в богадельню идешь, а к новой артели. И будешь там не приживалкой, а главной. Чувствуешь разницу? Лучше быть королевой на помойке и превратить ее в дворец, чем ковриком, о который каждый пьяный… сапог, гм, вытирает.

Варя замолчала, переваривая. Аргумент про коврик попал в цель. Она вытерла слезы и поправила платок.

– Идем, – буркнула она. – Показывай свои хоромы. Посмотрю пока, а там…

– Ну вот, другое дело! А то заладила: маршанд-де-мод, маршан-де мод… Скажешь тоже!

Двор приюта встретил тишиной, какая бывает только на кладбище за пять минут до полуночи. Ветер гонял мусор и обрывки газет, уныло скрипели ржавые петли ворот. «Титаник» уже налетел на айсберг, капитан сбежал на первой шлюпке, а пассажиры третьего класса еще не осознали, почему перестала играть музыка.

Едва ноги коснулись крыльца, дверь распахнулась с грохотом пушечного выстрела. На пороге возник Ипатыч, сжимая в руках свой скипетр власти – отполированную мозолистыми руками палку. Вид у него был совершенно безумный: глаза на выкате, усы топорщились.

– Куда прешь⁈ – рыкнул он, перегораживая путь своим дрыном. – Сбег, так вали где был. Обратно не принимаем! Щас за городовым побегу!

Варя испуганно пискнула и спряталась за мою спину. Ну а я, глядя в шальные глаза Ипатыча, лишь тяжко вздохнул. Все что тут можно сделать – это констатировать синдром вахтера в терминальной стадии.

– Беги, Ипатыч, – спокойно произнес я. – Бег, знаешь ли, полезен для сердца. Только пока ты будешь, высунув язык, туда-сюда носиться, здесь власть поменяется. Вернешься – и привет: твой теплый угол при кухне уже занят. А на улице, заметь, прохладно, да и дождик, бывает, покрапывает.

Ипатыч задохнулся от возмущения, набирая воздух для новой тирады, но тут за его спиной материализовался Владимир Феофилактович.

– Оставь их, Ипатыч, – устало бросил воспитатель. – Это ко мне. По делу.

– Дак, Владимир Феофилактыч, дорогой! Он же ворюга, мазурик, клейма негде ставить! – взвился в праведном гневе дядька, буквально заходясь от возмущения.

Воспитатель поморщился, как от зубной боли.

– Ах, оставь это, пожалуйста! После фортеля наших попечителей обвинять бедного мальчика в воровстве – это… смешно. Иди уже прочь!

Сторож моментально сдулся, превратившись из грозного цербера в побитую дворнягу. Буркнув что-то под нос, он шаркающей походкой убрался в глубь коридора.

Внутри в нос немедленно ударил густой дух казенного дома. Если бы депрессию можно было разлить по флаконам, она пахла бы именно так.

В коридоре мужского отделения бесцельно слонялись воспитанники, кто не на работах. Уроков тоже не было, как и надзора. Кто-то сидел на полу, кто-то тупо смотрел в стену. Взгляд выхватил Вьюна: певчий сидел на подоконнике и с тоской чистил сапог рукавом. Рядом Мямля ковырял пальцем дырку в штукатурке.

«Стадо без пастуха, – пронеслась при виде их потерянных лиц мысль. – Если эту биомассу сейчас не запрячь в работу, они от скуки начнут или стекла бить, или друг друга».

Владимир Феофилактович повел нас на второй этаж, в женское отделение и мезонин. Варя шла, брезгливо поджав губы и приподнимая подол платья. Вся ее поза кричала о глубоком разочаровании – без пяти минут «маршанд-де-мод» явно не ожидала оказаться в богадельне.

На лестничной площадке едва не произошло столкновение с Дашей. Девочка тащила ведро с водой, сгибаясь. Увидев меня, замерла, и ведро ударилось о пол.

– Сеня… – выдохнула она, заливаясь густым румянцем.

Варя остановилась, окинув Дашу оценивающим взглядом.

– Тощая какая… – шепнула она, поморщившись. – На такую корсет не посадишь, одни мослы торчат. Но пальцы длинные, тонкие. Для кропотливой работы сгодятся!

На это я только хмыкнул. Сразу виден будущий начальник отдела кадров: человека не видит, только функцию.

– Здравствуй, Даша, – кивнул я, проходя мимо.

В мезонине воспитатель отпер массивным ключом дверь бывшей комнаты экономки. Варя шагнула внутрь с видом королевы, входящей в тюремную камеру. Но уже через секунду маска брезгливости дала трещину. Комната была светлой, окно выходило в сад, в углу белела кафелем печь-голландка. Чистота и отсутствие запаха перегара сделали свое дело. После угла в полуподвальной комнате, прямо скажем, рай небесный!

Наблюдая, как Варя сияющими глазами осматривает каждый закуток, проводит рукой по теплому боку печи, как расслабляются ее плечи, я понял, что крепость, кажется, пала.

– Ну что, мадам Помпадур? – не удержался я от шпильки. – Подходят вам эти казематы? Или прикажете карету обратно подавать, к пьяному Сержу?

Варя сурово зыркнула в ответ и деловито поставила узелок на комод.

– Жить можно. Но занавески я сменю. Эти – тоска смертная.

В душе я подивился женской способности ремонтировать то, что не сломалось.

Оставив ее обживаться, я вытащил воспитателя обратно в коридор. Шутки кончились.

– Хорошо у вас тут, Владимир Феофилактович. Тихо. Что в кладовой?

Тот замялся.

– Надо позвать Ипатыча. Он заведовал всем этим последнее время!

– Ну, значит, зовите!

Вскоре дядька снова предстал передо мной. Услышав вопрос, старик замялся, теребя пуговицу халата.

– Правду говори. Сколько осталось?

Тот поник.

– Муки – мешка полтора. Это дня на три, если хлеб печь с припеком. Круп – на самом дне ларя. Два дня. Масла нет ни капли. Дров – на одну топку.

Повисла капец насколько красноречивая тишина. Через открытую дверь дортуара я видел девочек. Они не играли и не шумели, а просто сидели, бледные, в казенных платьях.

Если сейчас не привезти жратву, они начнут падать в обморок прямо на первых уроках шитья.

– Понятно, – процедил я сквозь зубы. Впрягаться надо уже сейчас.

– Созовите-ка их всех. Буду речь толкать!

– Всенепременно! – тут же засуетился Владимир Феофилактович. – Анна Петровна! Соберите воспитанниц!

Воспитательница женского отделения, невысокая дама с плотно сжатыми бескровными губами, тут же взялась за дело, а я шагнул на середину залы. Владимир Феофилактович мялся у двери, теребил обшлага сюртука и явно не знал, с какой ноты начать эту симфонию выживания. Пришлось брать дирижерскую палочку в свои руки.

– Ну что, дамы! – гаркнул я так, что бледная девочка в первом ряду икнула. – Аттракцион неслыханной щедрости закончился.